Она прищурилась, постаралась разглядеть, что же так взволновало птиц. Невероятно. На волнах покачивался бумажный кораблик. Сложенное из газеты маленькое судно весело подпрыгивало, вертелось, но не могло пристать к берегу из-за скопившихся водорослей.
Откуда он приплыл? С какой стороны Света?
Надо поймать кораблик и прочесть газету – там должна стоять дата. И тогда память точно вернётся.
Она приподняла подол ночной сорочки, вошла по щиколотку в воду, сделала несколько шагов навстречу кораблику, но тут же взвизгнула от омерзения. Скользкие щупальца морской травы цепко обвили ноги, свежие побеги проросли между пальцев, защекотали. Брезгливо отряхнулась и, словно цапля, вскидывая колени, выскочила на берег.
На песке в компании лохматого рыжего пса и белых ворон стоял незнакомец. Только что там никого не было, и вдруг появился, и даже не один, а с группой поддержки.
Незваный гость.
Испуганное сердце приостановилось второй раз за утро. Но она совладала с собой, три раза, что было силы, стукнула кулаками по грудной клетке, заводя барахливший мотор.
К ней никогда не заглядывали чужаки. Этот пришел без приглашения. Любое изменение таило опасность в ее покойном безвременье.
«Раз-два-три, уходи!» – подумала она, закрыв глаза.
Но нет.
Невысокого роста, щуплого телосложения, носатый, кучерявый, в шортах и майке с плачущим смайликом на груди незнакомец уходить не собирался. Он стоял рядом со своим псом, в окружении птиц. Самая крупная, размером с бройлерную курицу, ослепительно белая ворона, подкралась к нему с тыла и по-кошачьи потерлась о ногу. За первой ласковой вороной потянулись и другие.
Мужчина протянул руку.
– Доброе утро!
Она ответила на рукопожатие. Задержалась на прикосновении, но ни одного образа, ни одного воспоминания не возникло.
– Как тебя здесь зовут? – спросил незнакомец.
Действительно, как ее здесь зовут?
Ее не зовут, она сама зовет. Сама приглашает гостей и обходится без имени. Что ему ответить?
Тем временем пёс тоже заметил мечущийся на волнах бумажный кораблик, и, недолго размышляя, бросился в воду. Пса не смущала паутина из жадных водорослей, да он и не погружался в нее, пролетел несколько метров над поверхностью моря, схватил зубами добычу и вернулся к своему хозяину, не замочив лап.
– Молодец! Заслужил, – сказал незнакомец и достал из кармана сухарь.
Пес довольно захрустел.
Мужчина поднял кораблик, осторожно, стараясь не повредить намокшие бока, развернул газету. Пробежавшись глазами по рубрикам, нашел дату выпуска и весело присвистнул.
– Ого! Знаешь, какого года газетенка? Ельцинская эпоха, тысяча девятьсот девяносто восьмой. Мне тогда было одиннадцать. А тебе, Чайка, уже двенадцать. Ты в шестой класс ходила.
О чем он? На ее берегу нет времени, а у людей нет возраста. И у незнакомца тоже. Если заглянуть справа, то ему можно дать чуть больше тридцати, в его темных кудрявых волосах не видно ни одного седого волоса, а слева все пятьдесят, и голова наполовину белая.
– Как вы меня назвали?
– Чайка. Я вчера называл твое имя. Ты забыла? У тебя тут все наоборот, все вверх тормашками. С какой стати вороны белые, а чайки черные? Почему море сладкое? Почему вместо обычного песка сахарный. Что за детская фантазия? Ты никак не можешь повзрослеть?
Ей стало совсем нехорошо, даже мокрый собачий нос, отчего то предано и благодарно ткнувшийся в ее ладонь, не совершил чуда, не нажал на перемотку. Она присела, погладила пса по влажным бокам, виновато вздохнула.
– Ни-че-го.
Мужчина нашел наполовину стертую карандашную надпись.
– Кораблик этот зовут «Дункан». Твой папа его сделал, а ты подарила его мне. Помнишь?
– Папа сделал? …Да, что-то такое…
Но стоило в кромешной тьме забрезжить слабому лучику воспоминания, как незнакомец словно испугался, подёрнулся дымкой, поплыл, исчезая в мареве восходящего солнца. Вслед за ним растворился пес. Одна за другой, как фитили, вспыхнули в рассветном солнце вороны и сгорели без следа.
Налетел шквалистый ветер и залил смолой небосклон.
Берег моря жадно проглотила тьма, а ноги зыбучий песок.
«Покойный» мир превратился в кошмар.
Где… глаза сестры вырастают в половину грозового неба.
Где ее крик оглушает, рвет без жалости на куски.
Где несбывшаяся Смерть высвечивает уголки захламленной души, приподнимает до потолка и со всего маху бросает об пол – хрясь!
Хрясь!
Сотый, тысячный раз бросает оземь.
– Видишь собачьи глаза в зеркале? – пытает Отчаяние.
– Видишь, что вытворила? – вторит ей Ненависть.
– Вижу! Выжженную пустошь внутри себя вижу. Дайте мне поплакать, умоляю!
– Нет для тебя слез! Иссохни! Чего молчишь? Сказать нечего?! – кричит Боль
Нет у нее слов.
Только СЛОВА того, ради которого проиграла всю себя. Проиграла свою никчёмную жизнь
«Исчезни из моей жизни! Убей себя!»
Скорее… Скорее выпить эти маленькие белые таблетки.
– Десять?
– Мало!
– Двадцать?