Она аккуратно положила их на столик перед Серафимой.
– Вот они, родимые.
«Швейцария, Сент-Имье, собраны часовых дел мастером Христианом Цубриггеном в 1851, подарены даме сердца, после ее скоропостижной кончины выкуплены банкиром из Лозанны, только банкир неожиданно разорился, оттого продал хронограф за смешные деньги своему русскому другу, Савелию Альбицкому. В 1880 году часы были тайно взяты сестрой Савелия, Аглаей. Часы действительно необычные, как и человек, который их собрал» … – пронеслись в голове Серафимы мысли.
Она не озвучила их, смотрела с деланным удивлением на Розу.
Роза погладила часы, нежно и в тоже время с некоторой опаской, так гладят ненаглядное сокровище, лишиться которого не хочется, но и хранить страшновато.
– История случилась этим летом, в конце августа. Помнишь, у меня была кукла – марионетка Кот в сапогах?
– Конечно, помню. Висел рядом с Пиноккио, а потом ты его продала. Так?
– Не совсем так. Кота я отдала в « добрые руки», хотя сейчас очень сомневаюсь в их доброте.
Кот в сапогах. Рассказ Розы
Это было обычное летнее утро. Я стояла с фланелью в руках, по обыкновению протирала фарфор и наблюдала за игрой света за окном.
Солнечные зайчики прыгали со шпиля смоленской высотки на заплатки арбатских крыш, туда-сюда, обратно, завораживающая чехарда. Наигравшись в скакалку, лучики замелькали в окнах чердаков. Началась новая игра в салочки. Метнулись в наш переулок и замерли на дверной ручке. Львиная голова засияла, притягивая взгляды прохожих. Спешащие на работу люди задерживали взгляд на нашей витрине, удивлялись диковинным безделицам и шли дальше.
Наигравшись с львиной гривой, один смелый лучик проник за гардины, внутрь лавки, отразился в зеркале над нашим прилавком и замер на фотографии. На ней я, молодая, кудрявая и пестрая, словно перепелка. Стою под парусиновым зонтиком, в матроске и несерьезной соломенной шляпке-канапе и держу под руку Венечку. Муж в летнем льняном костюме и смешной панаме. Веня ее недолюбливал (нелепость какая!) потому надевал редко и только ради меня. Мы оба смотрим в объектив пляжного фотографа, ждём обещанную птичку и беззаботно смеёмся. Камера сохранила мгновение нашего счастья.
Эхх… Как давно это было…. Веня еще ходил.
Ладно, это лирическое вступление.
Итак, я протирала фланелью статуэтку балерины. Глаза мои уже совсем плохи, и я напряженно щурилась, вглядываясь в порцеллановые складочки. Не пропустить бы ни пылинки!
Закончив с дореволюционной безделицей, с не меньшей осторожностью принялась за фигурку пионера с собакой, родившегося в печи Ленинградского завода. Очень люблю протирать свой фарфор – нервы успокаивает лучше валерианы. А нервы мне в тот день понадобились!
Занавесь в глубине лавочки дрогнула от сквозняка. По ту сторону раздался скрип колес. Веня проснулся.
– Венечка, рано еще, – сказала я ему.
Поставила пионера на привычное место между космонавтом и свинаркой, тихонько прикрыла стеллаж и спросила:
– Зачем ты встал?
– Не спится мне, Розочка, – ответил муж. – Это все из-за погоды. Новолуние. Пройдет.
«Конечно, пройдет, – повторила я про себя, – Все проходит. За новолунием придет полнолуние, и тогда уже не смогу спать я»
– Ты права, – вздохнул муж, – все проходит.
Веня давно научился читать мои мысли.
– Тогда кушай, блинчики на столе, я уже позавтракала, – сказала я ему. – Скоро приду.
Коляска скрипнула, отъехала вглубь гостиной.
Подойдя к окну, выходящему витриной в переулок, я оглядела выложенные на подоконнике диковинки, привезенные нами со всех концов света. Каждая безделица хранила тепло рук, берегла воспоминания. Но я расстаюсь с вещами легко, в могилу все равно не возьмёшь, только продаю не каждому, если человек не нравится, могу за пустячную заварную ложечку или старую марионетку поднять цену до небес.
Как раз накануне я отказала одному молодому человеку, не понравился он мне. Хотел купить моего Кота. Сначала одну сумму предложил, потом выше и выше. Двуличный паренек и глаза алчные. Ну да ладно, не о нем разговор.
Я окунулась в прошлое.
Подсвечники из родительского дома на Адмиралтейской, чем-то дороги они были маме. Она схватила их впопыхах в последний момент вместе с письменным набором отца, завернула в скатерть и сунула в дорожный баул. Наша семья, предчувствуя перемены, покинула Петербург еще до первой волны, в 1915 году. Сначала мы переехали в Финляндию, потом к родным в Париж. Бронзовые подсвечники, чернильница и пресс-папье с фигуркой спящего медведя пролежали забытыми в новом доме долгое время – значит, не так были и важны! Спустя более полувека они вернулись в Москву уже вместе с нами. В Петербурге я больше не была, оставила его в памяти нетронутым. Городом беззаботного детства, царскосельских елок, рождественских базаров, первых балов и первых влюбленностей. Веня летал туда на конференцию, говорит, многое изменилось, обветшало или отреставрировано до неузнаваемости. Зачем тогда ехать и расстраиваться?
Пасхальный заяц. Его принес коко, мой крестный, дед Савва, царство ему небесное, на первое причастие. Когда это было? Страшно вспомнить. Еще дома, на набережной.
Серебряные ложечки «на зубок», даренные новорожденным в семье. С головками ангелов, витыми монограммами и гравировками «Шурочке», «Катюше», «Николя». На витрине ложечки лежали в ряд, а могилки родных раскиданы по всей земле.
Табакерки, портсигары, бонбоньерки, шкатулки – эти безделицы помогали нам выжить в смутное время, их закладывали, потом выкупали.
Подушечки для венчальных колец, расшитые китайским шелком, хранящие тепло сердец, занимали особое место и не продавались. Они напоминали нам о любви, ради которой все и случилось.
«Роза + Вениамин = Вечность».
Кто мы сейчас, Роза и Вениамин? Забытые Богом или напротив, им на вечно благословенные?
Ради любви к мужу я повернула время вспять. Не смотри так удивленно, Фима, скоро все узнаешь. Извини за длинное предисловие. Но я никогда еще не рассказывала тебе о нашей «прошлой жизни».
Моя память часто возвращает запах новогодней ели, печенья «мазурка», нянюшкиных пирожков с визигой, смех младшего брата Сашеньки, скачущего галопом по залу, его воинственные крики, заглушающие звуки военного оркестра. Мы встретились с Вениамином на рождественском балу в Вене в двадцатом году прошлого века. Высокий, статный, отмеченный первой сединой штабс-капитан и я, юная, так и не успевшая доучиться гимназистка. Помнится, как сейчас, его неожиданное приглашение на вальс, в обход традиций робкое прикосновение руки. Неловкий, неуклюжий великан, комиссованный после Галицийского сражения, норовил оттоптать мне ноги, извинялся и краснел, словно мальчишка. Мама была против нашего союза, ее смущала разница в положении. Мама была щепетильной и не сносила пересудов. Древо Кремляковых знатнее Альбицких, тетки Вениамина состояли при дворе в должности статс-дам.
Но кого в перевернутом мире волновало положение и чины?
Дворцы – рабочим, виллы – крестьянам! Все смешалось, все потеряло смысл.
Последнее слово было за моей бабушкой. Светская львица и известная модница Петербурга Аглая Альбицкая высказалась в свойственной ей беспрекословной манере.
«Семья Кремляковых у всех на счету! Грех отказываться от такой партии!»
Мы обвенчались с Вениамином…
И тут мои воспоминания прервало появление незнакомки. Женщина в черном плаще и косынке вновь остановилась у нашей витрины. Почему она возвращается? Что ее заинтересовало?
Я давно заметила эту женщину. Назвать ее поведение странным пока не решилась, мало ли праздных зевак прогуливается по переулку и заглядывает в окна домов и витрин. На то они и витрины, чтобы их разглядывать. Хотя одна странность все-таки была, незнакомка в застегнутом наглухо плаще и косынке в крупный черно-белый горох (косынка эта такая же нелепость, как и панама на Вениамине) прошла мимо окон нашей лавочки уже второй раз. Сейчас остановилась, делая вид, что заинтересовалась позеленевшим от времени дверным молоточком.
И снова прошла мимо.
«Ну и шут с ней», – подумала я тогда…
На чем я остановилась?
– Вы обвенчались с Вениамином, – подсказала Серафима.
– Да, именно бабушка Аглая настояла на моем браке с Вениамином. А потом, спустя годы, подарила ЭТИ часы. Но еще раньше моя бабуля лишилась рассудка – в покоях ее в последние годы не было ни одного зеркала, а остальные в доме она велела снять или завесить.