– Спасибо, – говорю, рассеянно провожая глазами проплывающие за окном шиномонтажные мастерские и дорожные забегаловки. – Посмотрим. Посоветуюсь с мамой.
Сама думать сейчас не могу. Мысли не складываются в связные суждения. Какого черта смерть Джима так выбила меня из колеи?
Впрочем, наверное, любая смерть выбила бы.
Наконец выруливаем на стоянку полицейского отделения. Сара вырубает мотор и, прикусив нижнюю губу, смотрит на меня.
– Мне пойти с тобой или тут подождать?
Она ужасно нервничает, и мне стыдно, что я невольно впутала ее во все это.
– Подождешь, ладно? Я постараюсь побыстрее.
Сара кивает, так что я выбираюсь из грузовичка и в гордом одиночестве направляюсь ко входу, отчаянно пытаясь не давать волю эмоциям.
Участок в нашем городке маленький, найти маму в зоне ожидания посетителей – секундное дело. Глаза у нее покраснели, и каждый мускул тела кажется напряженным, словно она в любую минуту готова схватить в охапку мою сестренку и уносить ноги. Хани сидит у матери на коленях и в счастливом неведении относительно происходящего теребит ее тяжелое ожерелье на груди.
Хани. Теперь и у нее, моей дорогой малышки, умер папа. Я как никто способна разделить боль такой потери. То есть она-то еще слишком мала, чтоб ощутить ее, но ей жить с этим всю жизнь. Как Саре. Как мне. Джим не был святым, но это лучше, чем никакого отца.
В мгновение ока оказываюсь рядом с ними, мама, усаживая Хани на свое место, вскакивает мне навстречу. Заключаю ее в объятия. Психику этой женщины никто и в мыслях не назвал бы хрупкой, но сейчас мама кажется такой… уязвимой – того и гляди треснет, как старая чашка, если сжать покрепче. С минуту она стоит не шелохнувшись, потом мягко отстраняется.
– Мне нельзя больше плакать. Сейчас совсем не время, – поясняет она с таким видом, словно полметра пространства, окружающие ее, только и удерживают ее от нового приступа рыданий.
Но я все понимаю. Помню, как было в тот раз. Только перестану плакать о папе, как кто-нибудь возьмет, притронется к руке или заговорит со мной вкрадчивым голосом – и готово: колодец горя вновь наполняется до краев. Тактильный контакт – как лоза, только для поиска не воды, а слез.
– Шейдик! Шейдик! – пищит Хани, молотя ножками по краю стула. Крошечка моя беззащитная…
В общем, раз маме мои прикосновения в данный момент противопоказаны, я изливаю их поток на сестренку – вот уж кто принимает их с охотой, тянет обе ладошки, просится на ручки. Сейчас не время напоминать ей, как обычно: ты, мол, слишком выросла, чтоб так с тобой нянчиться. Просто прижимаю ее потеснее к груди – пусть возится с моими волосами сколько пожелает, пусть запутывает их – плевать.
– Что с ним случилось? Ты имеешь хоть какое-то представление? Кто… – Обрушиваю на маму поток вопросов, но та лишь качает головой.
– Потом поговорим. Когда я домой вернусь. – Она делает глубоченный вдох, словно воздвигает внутри себя какую-то стену, надежную крепость из плевры и кислорода.
– А где Джесс? Он был… при этом? С ним все хорошо?
Мама разводит руками.
– Ничего не знаю. Он пока не появлялся. Уверена только, что не пострадал. Не волнуйся.
Все не решаюсь оставить ее, хотя вижу – ей хочется, чтобы я поскорее ушла.
– Ты уверена, что выдержишь? Может, мне прислать к тебе кого-нибудь?
– Нет, детка, просто поезжай домой. Сообрази что-нибудь Хани на обед. – Она выглядит очень уставшей. И я вдруг понимаю, что она все это уже проходила. Она знает каждое движение этого танца.
– Поцелуй маму, – говорю я сестренке.
Маленькие ручки тянутся вперед, одна ложится прямо на усталое взрослое лицо. По щеке бежит слеза, Хани смахивает ее, а потом прижамает губки к левому маминому веку.
Потом несу сестренку к Саре в машину и внезапно ощущаю ломоту во всем теле. Рывком раскрываю ржавую дверцу и, как куклу, усаживаю Хани на сиденье.
В это мгновение рядом с нами тормозит гигантский синий грузовик, двигатель ревет ужасно противно. Из кабины выбирается долговязая громоздкая фигура. Это Фрэнк. Глаза его, полные слез, устремлены на нас с малышкой. Дышит он так прерывисто и часто, что ноздри раздуваются. Ему лишь с огромным трудом удается подавлять какое-то рвущееся наружу чувство. Дядя наклоняется к окну Сариного автомобиля и прижимает огромную натруженную лапу к щеке крошечной племянницы. Я засыпаю его вопросами о том, что и как случилось, но Фрэнк красноречиво сжимает губы и размашистым шагом направляется ко входу в участок. Подошвы рабочих ботинок отбивают ритм по тротуару.
– Сара, посиди с ней буквально секунду, ладно? – Моя любимая оглядывается на ребенка неуверенно, но не протестует, так что я спешу за отчимовым братом обратно в отделение. Зачем – сама толком не понимаю, но меня властно влечет какое-то ноющее внутри беспокойство, неприятное предчувствие.
Фрэнк разговаривает с дежурным офицером у стойки приема посетителей, причем, похоже, с самого начала на повышенных тонах:
– Нет, я не собираюсь садиться и ждать. Я хочу прямо сейчас знать, что за хрень произошла. Мне позвонил один из работников. Сказал, что нашел тело моего брата на одном из наших строительных объектов. Мертвого. В луже крови. Вот я и приехал во всем разобраться. Немедленно! – Голос его срывается, последние слоги неожиданно тонут в рыданиях. – Он мой брат!
Из его гортани со словами прорывается какая-то первобытная скорбь.
Я замираю возле кулера для воды. Жду развития событий.
– Фрэнк! – Мама поспешно пересекает помещение. В глазах ее – настороженность.
– Ширли, – хрипло откликается тот. – Я последний раз спрашиваю: какого дьявола произошло?
– Его больше нет. Стукнули молотком по голове. Мгновенная смерть.
Фрэнк широко распахивает глаза.
– Нет. Не верю. Бессмыслица какая-то. Это невозможно. Он даже не должен был быть сегодня там! Я отправлял туда только Джереми с Брэндоном. Что Джим там делал?
Мама скрещивает руки на груди.
– Он потащил туда Джесса, чтобы тот наверстал… за вчерашний прогул.
– В смысле, за то, что явился на работу упоротый, как зомби? – грохочет Фрэнк, и на секунду горе прорезает вспышка гнева.
Прежде чем мама успевает ответить, из кабинета сбоку выходит мужчина с темно-бронзовым оттенком кожи, коротко и аккуратно постриженными волосами, в добротном костюме. Видимо, следователь.
– Фрэнк Купер? – Он протягивает руку, Фрэнк пожимает ее машинально. – Я сержант Мартинес. В настоящее время мы прилагаем все усилия, чтобы установить, как и что произошло с вашим братом. Если у вас найдется минута, я бы хотел задать вам несколько вопросов о ваших служащих. – Офицер жестом приглашает гостя в кабинет. – Прошу следовать за мной.
Фрэнк не отвечает и не двигается с места. Мартинес настаивает, растолковывает:
– Мне необходимо лишь узнать, кто именно – поименно – имел доступ на стройплощадку: подрядчики, поставщики материалов? Я бы хотел услышать обо всех, кто только вам вспомнится.
Лицо отчимова брата к этому времени искажает гримаса бешенства, кажется, он едва сдерживается:
– Отвечать на ваши вопросы – только время зря терять. Я точно знаю, кто это сделал.
Мама подается к нему всем телом, простирает руки, но они застывают на полпути: на вид получается так, будто она собиралась залепить Фрэнку пощечину или зажать рот, но в последний момент передумала.
Однако тот все успел заметить. Он оборачивается.
– Что, Ширли, яблочко от яблоньки недалеко падает, да? А ведь я говорил Джиму не связываться с вашей проклятой семейкой!
Мамино лицо искривляет какая-то ехидная, полная злобы ухмылка.