– Здоро?во.
Резко оборачиваюсь и вижу прямо перед собой Сару. Она пристально смотрит на меня, потом на удаляющегося Седара. Лицо ее непроницаемо.
– Мы немного поговорили о Кеннете, только и всего, – почему-то начинаю оправдываться я, хотя никто меня ни в чем не обвинял.
– Ну ладно. – Она скрещивает руки на груди и отводит взгляд.
Не знаю даже, чего я ожидала после того поцелуя на втором этаже, но точно не такого. Сара явно не знает, что сказать, как встать, куда посмотреть. А может, она изменила мнение обо мне после убийства Джима? И уже сожалеет о случайном приступе нежности? Потому и не связалась со мной за все выходные, не звонила, не заглядывала? Молчание получилось красноречивое, даже если она и не имела этого в виду.
Я чувствую, как у нее язык чешется спросить, известно ли нам, кто все-таки прикончил Джима, а вот мне об этом говорить совсем не хочется – своим игнором в течение последних дней Сара заслужила что угодно, только не откровенности с моей стороны.
Рывком открываю дверь класса и захожу внутрь, охваченная внезапным гневом – даже в черепной коробке загудело.
Сара спокойно садится за соседнюю парту. Я ощущаю на себе ее пристальный взгляд. Наконец раздается ее голос – робкий и неуверенный:
– Собиралась тебе написать, но понимаешь… боялась растревожить. Попасть не вовремя. Все думала: у тебя, наверное, сейчас забот хватает – с семьей, со всеми этими делами.
Она сконфужена. Кажется, ей даже чуточку стыдно.
Я все еще злюсь, но со слабой улыбкой киваю в ответ. Вижу: Сара старается, но этого мало! Недостаточно. По крайней мере, сегодня. Больше она ничего не пытается выразить вслух, так что я просто пялюсь (без особого толку) на страницу учебника перед собой и размышляю … Естественно, не о спряжениях испанских глаголов, а о гибели Джима, об отстраненности Сары, о вое скрипки в роще и о – единственное светлое пятно на темном фоне – морщинках в уголках глаз Седара, когда он улыбается.
* * *
Дверь школьного автобуса закрывается, и я словно на свинцовых ногах топаю к дому. Как только дребезжание окон старой колымаги затихает вдали, со стороны трейлера раздается другой звук, не менее противный – точнее, крик. Мужские голоса большей частью вообще рокочут пронзительно и агрессивно, но вслед за одним из них до меня доносится душераздирающий вопль ребенка – Хани! И я перехожу на бег. Комья грязи летят из-под подошв. Теперь видно, как между деревьями медленно, неторопливо перемещаются красные и голубые огоньки. Мне приходит на ум, что сейчас весь мир – как эти огоньки, чересчур яркие, слепят глаза до одури, сбивают с толку.
Двое полицейских сцепились в яростной схватке с Джессом, все двенадцать конечностей переплелись каким-то невиданным узлом, все трое участников боя ревут нестройным хором, словно стадо буйволов рвется на волю из стойла. Брат старается вовсю, напрягает силы, но в противниках у него – дюжие, крепкие мужики, и через минуту-другую после начала поединка им удается швырнуть его на патрульную машину, заломить руки за спину и заковать в наручники.
Джесс тут же как-то обмякает, демонстрируя, что сдался, покорился, смирился со всеми вариантами дальнейшего развития событий. Полицейские швыряют его на заднее сиденье и с грохотом захлопывают дверцу. Брат, словно из аквариума, взирает на меня через стекло, и в глазах его нет естественных, ожидаемых в такую минуту злости, гнева или страха. Только стыд.
– Шейди, Шейди, Шейди, Шейди, Шейди! – не переставая вопит Хани и попадает в поле моего зрения как раз в тот момент, когда выворачивается из цепкой маминой хватки, бежит, летит ко мне, обхватывает ручонками мои ноги и горько рыдает в джинсы. Лицо мамы непроницаемо и твердо, как могильная плита.
Один из стражей порядка случайно поворачивается ко мне, и я узнаю Гари, отчима Кеннета. Пару раз видела, как он подвозил моего сводного братца к школе, запомнила лицо. Наверняка обошелся с Джессом особо жестко, постарался пасынка ради. Потом Гари подходит к маме, разговаривает с ней около минуты, сует в руки клочок бумаги. Та, если и понимает его, не подает никакого виду. Он хлопает ее по плечу, шагает обратно к автомобилю, садится в него и задом выруливает на проезжую дорогу. Джесс, неотрывно глядя на нас в окно, откатывается, как морской отлив, от родного дома и семьи. Горестный плач Хани у моих ног уже перешел в судорожные всхлипы, а мама по-прежнему стоит как вкопанная там, где оставил ее чертов коп, и глядит в ту точку, где минуту назад стояла полицейская машина.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: