– Ну да, хотел. Но все равно прости. Не буду я играть такую музыку, не нравится она мне, понимаешь? – Голос Джесса смягчается. – От того, что ты раз за разом проигрываешь эту скорбную песню, он не вернется. Только рану свою бередишь.
Его слова погружаются куда-то на дно моей утробы холодными и тяжеловесными рыболовными грузилами. Это правда. Может, я нарочно ее бережу? Затем и выступаю часами напролет в роще перед духами, которые все равно не ответят? Потому и играю без конца «Двух сестер» и ничего иного мне уже много недель делать не хочется?
Я пожимаю плечами. Лучше сменить тему.
– По крайней мере, на «Открытые микрофоны» в следующие выходные ты придешь меня послушать?
– Может, и приду. – Он мягко выталкивает меня из своего «отсека». – Ну, а теперь давай, давай, иди.
Когда мы наконец притаскиваемся на кухню, мамин взгляд впивается в Джесса, но она молчит, ничего не говорит. Джим сердито глядит на экран своего мобильника, снова зазвонившего.
Иду к плите и накладываю одну большую тарелку для нас с Хани. Если так делать, мама не замечает, что я совсем не ем мясо. Она категорически против моего вегетарианства. Сестренка на своем детском стульчике для кормления уже за столом, мне приходится протискиваться мимо нее, чтобы занять место между микроволновкой и окном – в нейтральной, так сказать, зоне неизбежной перепалки.
– Джим, вырубай свою громыхалку и иди нормально поешь со всеми, – велит мама. – А на телефон или ответь, или тоже отключай к черту.
– Это Фрэнк, корова его забодай. Все достает меня насчет чертовых не доставленных вовремя пиломатериалов. – Джим глушит аппарат, но продолжает на него пялиться. – Принеси-ка мне тарелку сюда, Ширли.
– Прислугу себе нашел? – Мама смотрит на него сверху вниз. В книгах обычно пишут о «пронзительном взгляде голубых глаз», но это авторы просто маминых карих не видели. Она способна листовой металл прожигать.
Джим ворчит, кряхтит и приглушает звук телевизора. Затем плюхается на стул рядом с Джессом и каким-то образом втискивает свои длинные ножищи под стол.
– Ох, парень. Ты, случайно, не знаешь, кто это сегодня так расстроил твою мать?
Джесс молчит. Уставившись в тарелку, он одновременно пробегает кончиками пальцев по ободку чашки со сладким чаем.
За него отвечает мама:
– Директор звонил. Этот целую неделю в школе не появлялся. – Она оборачивается к Джессу и применяет свой испепеляющий взгляд к нему. – Ты хочешь, чтобы меня в тюрьму отправили за твои прогулы?
– Может, пора уже вообще забрать его оттуда? – предлагает Джек, потирая тыльную сторону своей вечно обгоревшей на солнце шеи. – Пусть сам на жизнь зарабатывает. Поймет, почем фунт лиха. В колледж его все равно нипочем не возьмут, так какой смысл получать и среднее образование?
– Мой сын окончит школу, как все нормальные люди, – говорит мама угрожающим тоном.
Она сама бросила школу подростком и, только уже родив Джесса, смогла сдать госэкзамен и получить аттестат. Теперь при ней только заикнись о подобном, даже в шутку, и нарвешься на трехдневную лекцию о том, какой стыд – выходить на жизненную дорогу безо всякого образования и вообще о позоре невежества. Лучше бы Джим не начинал…
Вообще, обычно он помалкивает, держит свои мысли при себе – по крайней мере, в мамином присутствии, но сегодня огрызается. Вероятно, потому что Фрэнк, его брат и начальник в строительной компании, заездил Джима пуще обычного. А между ними с Джессом и так все плохо. Стоит им увидеться – сразу сцепляются, а сегодня Джесс явно под прицелом.
– Да ты ведь за ним все равно не следишь, он у тебя растет, как сорная трава, творит что хочет, тратит жизнь попусту, так какой смысл школу-то оканчивать? – вопрошает Джим. – Все равно дело кончится кутузкой. И там ему будет самое место.
Брат вскакивает со стула, спинка с грохотом бьется о стену. Хани тоже подпрыгивает от испуга, глазки расширяются, но никто на нее, бедную, не обращает внимания. Последний раз, когда Джесс с Джимом так скандалили, маме пришлось разнимать их физически, дело едва не дошло до драки.
Но на сей раз Джесс только надменно скрещивает руки на груди.
– Ну а тебе где место, Джим?
– Ты одет, обут, над головой крыша есть, так? Я свою задачу выполняю. Вот тебе и ответ. – Джим выковыривает из зубов кусок курицы.
– Ага. Значит, мне надо стать таким, как ты. Горбатиться на какой-то дерьмовой работе за такие гроши – подумать жутко! Загнать детей своего же лучшего друга в не менее дерьмовый трейлер и мариновать их там, навязав себя в отчимы, чтобы меня ненавидели? Думаешь, наш отец такого для нас хотел?
Джесс хохочет, но натужно, неестественно и противно.
– Ты отца сюда не приплетай. Речь о тебе и твоем поведении. – Джим качает головой и продолжает как ни в чем не бывало ужинать.
Он старается казаться спокойным и невозмутимым, но рука сжимает вилку так, что та чуть не сгибается. Да, работа у Джима – больное место. Задолго до того, как они сошлись с мамой, его буйство и пьянство так гремели на весь город, что теперь отчима никто даже полы мыть не возьмет, кроме Фрэнка, а корячиться на старшего брата для него – как серпом по сердцу. Наверное, особенно потому, что Фрэнка все любят, а Джима считают мерзавцем. Я не могу сказать, что я не согласна.
От Джесса не укрывается, как противник вцепился в вилку, и губы его искривляются в ядовитой улыбке. Этот парень вообще все замечает и не пропускает случая подколоть.
– А вот скажи-ка, Джим… – начинает он.
Но мама не дает им больше ничего сказать.
– Ладно, все уже, хватит, Джесс Рэй. Не умеешь по-человечески вести себя хотя бы за столом, ступай к себе в комнату. Мы целый день трудимся не для того, чтобы вечером получать неблагодарность.
В глазах брата загораются гневные огоньки.
– Он же первый…
– Не перечь матери, – язвительно ухмыляется Джим. Он доволен: мама снова на его стороне.
Джесс пристально смотрит на них обоих, стараясь подавить ярость и совладать с собой. И наконец говорит сдавленным от боли голосом:
– Можешь сколько угодно читать мне нотации, мама, но я знаю, что вы двое сделали, и я этого не смогу забыть! – Он резко отталкивается от стола – даже посуда звенит – и с топотом удаляется из кухни. – Хотела, чтоб я стал нормальным мужчиной, так вышла бы за такого замуж! – доносится уже из коридора.
Джим порывается идти за Джессом, но мама останавливает его, положив руку ему на плечо.
– Оставь, Джим. Не надо.
Конечно, я понимаю, что? брат имел в виду: их якобы давнюю любовную связь. Но это неправда. Еще когда мы с Джимом только съехались, я спросила маму, было ли между ними что-нибудь до папиной смерти, и та ответила: нет, конечно же, нет.
– Мама, почему Джесс так упорно считает…
– И ты оставь, Шейди. Хватит! – рявкает она. – Лучше нарежь сестренке кусочек куриной грудки.
Я кривлю губы, с мясом мне возиться противно, но осознаю: лучше не спорить.
Джим же никак не остынет.
– Гнешь-гнешь спину целыми днями, приходишь домой, а тут такая встреча, – бормочет он, вставая из-за стола, забирает едва початую тарелку с собой в гостиную и там опять на полную громкость врубает телик.
Звенящую тишину трейлера снова прорезает монотонный рев гоночных машин – все по кругу, по кругу, по кругу. Очень подходящая метафора нашей семейной жизни.
Мама сидит, уставившись в свою недоеденную тарелку. Она устала, ей грустно, ее снедает чувство вины. Хани балуется с едой, к счастью для всех нас, решительно не обращая внимания ни на крики и ссоры, ни на то, что они прекратились. Я заставляю себя проглотить еще несколько водянистых картофелин, но дольше уже не могу оставаться за этим столом.
– Пойду немного воздухом подышу.
– Ладно, детка, давай. – Мама избегает моего взгляда.
И вот, едва выбравшись наружу, я набираю полные легкие ночного соснового аромата, с размаху плюхаюсь на ступеньку трейлера и затылком прислоняюсь к входной двери. Но механический рык из телевизора здесь по-прежнему слышен, поэтому я встаю и бреду по грунтовке, бегущей мимо нашего дома, вдоль частокола высоких деревьев, тени от которых тянутся за мной, как обрывки темных снов. Добравшись до конца этой короткой дорожки, выбираюсь на другую, тоже без асфальта, но пошире – она упирается в шоссе. На пару сотен метров удаляюсь по ней.