Я направляюсь к холодильнику и, чтобы скрыть смущение, решительно наливаю себе стакан апельсинового сока.
– Что Сара? Сара есть Сара, – говорю, но от тети Ины так просто не отделаешься.
– Ты ее еще не пригласила составить тебе пару на выпускном вечере?
Я прыскаю от смеха, представив себе Сару в выпускном платье. Нет уж, она скорее явилась бы в джинсах и конверсах. В крайнем случае, если бы мне удалось ее уболтать, – в смокинге.
– Отстань, – улыбаюсь я.
– Да ладно, ладно. Тогда поджарю тебе сладких гренов, что ли. – Ей эти гренки удаются лучше, чем любому шеф-повару в самом шикарном ресторане.
Как-то она обмолвилась, что готовит их по рецепту своей мамы, но вообще-то о бабушке, умершей еще до того, как дочка поступила в колледж, тетя рассказывать не любит.
Все то немногое, что мне известно о предках в третьем поколении, было добыто мной с превеликим трудом, буквально выпытано у папы в минуты его рассеянности или вырвано изо рта той же тети Ины чуть ли не вместе с зубами.
Папа обычно отвечал что-нибудь вроде:
– Да не стоит об этом, Шейди, детка. Что потеряно, того не вернешь, нечего прошлое ворошить…
…И снова брался за кисть, молоток, рассаду – в общем, за то, от чего я отвлекла его своими расспросами. Однако мне известно, что его мать была ирландкой, а также – в юности – медиумом. Помогала людям общаться с умершими родными и близкими.
От нее папа унаследовал дар вызывать призраков, но являлись они к нему исключительно на звуки скрипки. Тут тоже бабушка «постаралась»: инструмент передавался в ее семье из поколения в поколение веками. Потом она перестала работать медиумом – когда вышла замуж за дедушку. Чета поселилась во Флориде, в Брайар-Спрингсе, в этом самом доме – единственном, какой они смогли позволить себе купить, да и то только потому, что больше никто его не хотел – из-за его репутации. Здесь, мол, призраки обитают – так считалось. Вот цена и была невысокой. Ну а как только в доме обосновалась моя бабушка, сюда и в ближние рощи, конечно же, стало слетаться еще больше потерянных, бестелесных, одиноких душ. Она притягивала их так же, как потом папа. Полагаю, с тех пор их число постоянно росло.
Наш народ, народ живых, в массе своей ничего против призраков не имеет, хоть родных, хоть чужих. Ну то есть, может, папиному папе их соседство и не слишком нравилось, но беднякам не приходится особо выбирать, где разжигать домашний очаг. О деде я вообще нечего не знаю, кроме того, что собственному сыну он, кажется, не сильно нравился. Возможно, просто и ему духи стояли поперек горла, раздирали душу до крови, как впоследствии маме?
Сегодня они что-то притихли, слушают, наверное, нашу болтовню с тетей Иной, а та, я смотрю, оживляется все сильнее. Взахлеб рассказывает о прочитанных книгах, о новых посаженных растениях, голубые глаза сверкают, как ипомеи[14 - Род растений семейства вьюнковых, распространен в Северной и Южной Америке. Известен красивыми цветами и психоактивными свойствами, которые использовались еще ацтеками.] в цвету ранним летом. Мое напряжение тоже потихоньку спадает.
Но обе мы резко обрываем беседу, когда со второго этажа внезапно начинает литься скорбная мелодия скрипки. Улыбка на тетином лице тускнеет и гаснет, как отработавший свое светлячок.
– Что это за… – Я устремляю взор в потолок, сосредоточиваюсь, пытаюсь уловить мотив, и в конце концов все волоски на моем теле как один встают дыбом. – О боже мой, «Две сестры». Вчера вечером я их тоже слышала, в роще! – добавляю я со внезапной уверенностью в своей правоте. – Мне это не приснилось!
Музыка звучит будто откуда-то издалека, но я узнаю ее безошибочно, причем не легкую и слащавую, какой она выходит у меня. Так умел играть только папа.
Мы встречаемся глазами с тетей, и я ясно вижу: у нее на уме то же самое. Лицо побледнело, губы сложились в жесткую струнку.
– Это просто эхо прошлой жизни, вот и все. Один из видов эха. У нас тут их много, дом старый. Сама знаешь.
Все, музыка замерла.
– Эхо, – эхом отзываюсь я, понимая, что это неправда. Глаза на мокром месте.
– Ох, Шейди, Шейди. – Тетя тянется к моей руке, но я отдергиваю ее, чтоб утереть слезы.
– Я никогда тебе не рассказывала, как впервые увидела привидение, вызванное папой? Он тем вечером играл как раз «Двух сестер».
– Не думай об этом. Нечего минувшее ворошить.
Господи, она даже выражается в точности как отец. Вся семья одержима одной идеей – забыть, забыть…
Но я не могу. В мою память образы прошлого уже вползли вместе с музыкой, вгрызаются клыками, вцепляются когтями. Закрываю глаза – пусть рвут меня на части.
Мне шесть лет, я в своей спальне наверху – сплю, сплю и вдруг рывком просыпаюсь. Только что была одна, а теперь уже нет. Со мной папина скрипка, ее звуки доносятся из комнаты внизу, неистовые и дикие, словно ураган в ночи. Над кроватью стоит призрак и глядит на меня в упор. Чем громче и быстрее играет папа, тем отчетливее очертания призрака, и вот бестелесный силуэт уже не отличишь от живого человека. Волосы седые, измученное лицо – все в морщинах. Рубашка и брюки – из одной и той же грубой материи бежевого цвета, как рабочая одежда. К нагрудному карману пришит лоскут с номером из множества цифр. Только я собралась с духом, чтобы закричать, как дух и говорит:
– Не бойся. Я тебя не обижу. Просто ищу здесь кое-кого.
Голос надтреснутый, старческий и растерянный. Лицо, которое только что казалось жестким и мрачным, теперь ласковое и какое-то беззащитное.
– Кого вы ищете? – шепчу я.
А он бровь хмурит:
– Не знаю.
Музыка внизу все напряженнее, мне уже кажется, что папина комната от нее вот-вот взорвется. И тут я замечаю в глазах старика проблески узнавания. Он опускает их к половицам.
– Кажется, вот его, – говорит и пальцем на паркет указывает.
– Шейди! – Тетя Ина вырывает меня из пучины воспоминаний. – Не надо так, родная. Это вредно… – Она уносит грязную посуду в раковину и включает воду.
– Как ты думаешь, папина скрипка правда в озере? – Я стараюсь не выдать голосом тоски, которая острым кинжалом вонзается в грудь.
– А где же еще? – Она не отрывает взгляда от мыльной пены на поверхности своего крошечного «озерца».
Я не отвечаю. Передо мной плывут живые картины: вот папин грузовичок, накренившись, слетает с пыльной дороги, вот тонут среди прочего смычок и гриф, струны. Все это случилось четыре года назад, меня там не было, но я так часто воображала себе все детали, что словно и была. Машина на полном ходу врезалась в озеро, взломала его гладь, подняла фонтан брызг, разом распространила затхлый запах водорослей по округе, папу с размаху бросило на ветровое стекло, кровь окрасила красным еще недавно спокойные воды… Он вез Джесса домой из гостей, и на дорогу выскочил олень. Папа погиб на месте, скрипка исчезла, мой брат чудом выбрался на берег живым.
Тетя Ина закручивает кран и, уперев руки в борта раковины, глядит мне прямо в глаза. На лице ее – и боль, и злость, и даже какая-то нежность – в общем, знакомая комбинация: она проявляется всякий раз, когда речь заходит о скрипке.
– Эта штука либо на дне, либо рассыпалась на части, и их унесло течением. Во всяком случае, ее больше нет. Как и твоего папы.
А что, если есть? Что, если она уцелела? Эта мысль – мое давнее искушение – вновь всплывает в сознании. Что, если ее можно найти и играть на ней? Что, если мне удастся вызвать папин призрак и расспросить его? На этом инструменте я бы заиграла так… чтобы стоило слушать. Я стала бы такой, какой хотел меня видеть и он, и я сама!
– Если б только вернуть папину скрипку, с ней ко мне вернулась бы и часть его самого, – замечаю я вслух, а об остальном помалкиваю.
Но проницательная тетя, естественно, сразу обо всем догадывается.
– Может, и так, но только мертвые всегда остаются мертвыми, и их покой нерушим, – мягко напоминает она. – Да, их призраки обитают с нами рядом, но не более того. Увязая в своем горе, ты только притягиваешь зло, вот что я тебе скажу. Надо больше думать о грядущем, о хорошем, а не только о потерях.
– Наверное, ты права. – Я кладу подбородок на сцепленные пальцы и впериваю взор в рассохшийся и выцветший кухонный линолеум.
Вероятно, да – этим я и занималась последние несколько недель в роще, со скрипкой. Вероятно, потому Черный Человек и вернулся. Но если, как говорит тетя Ина, «увязаю в горе» я, то и она ничем не лучше – торчит здесь, как сыч, одна, этакая «последняя из рода», в компании одних только духов.
Еще через несколько напряженных, неловких минут собираюсь домой – дескать, не обижайся, тетя, в школе много задали. Но уже дойдя до машины, оборачиваюсь на окна верхнего этажа. Не знаю, что я думаю там увидеть, – за грязными стеклами пусто, по ним только осы снуют. Ну и над домом сзади, как всегда, нависает стена соснового леса – мрачного, непроницаемого, он словно застыл в вечном ожидании.
* * *
Пока я еду до дома, грозовые тучи сгущаются, темнеют. Свет тускнеет, словно уже сумерки, а не часа два пополудни. Джимова грузовичка на подъездной дорожке к трейлеру не оказывается – надеюсь, это означает, что они вместе с мамой и Хани куда-то умотали.
Выхожу из машины, направляюсь к нашему жилищу на колесах – и тут меня опять настигает скрипичная мелодия, на сей раз тихая, едва слышная и какая-то блеклая, словно из допотопного граммофона. Я замираю в саду и прислушиваюсь. Лишь ветер в листве… Нет, вот он – резкий горестный вопль, стон, плач мощно прорезает воздух, звук такой знакомый, родной и ужасный одновременно.