Друзья с любопытством уставились на него.
– А что такое?
– Да постоянно твердит, чтобы зеркало выкинули, мол, оно несчастье принесет, и в нем зло заключено, ну, несет всякую эту ересь сумасшедшую. Мол, оно смертей много видело, оно же в графской усадьбе стояло, когда хозяев убили. А графиню, мол, прямо перед этим зеркалом задушили. Только я не знаю, что там на самом деле произошло. Мне-то это зеркало, конечно, по барабану, я бы его лучше продал. Думаю, за него можно хорошо бабла срубить! Но предки уперлись почему-то. Графское зеркало, у нас дома! – передразнил он.
– А что за графы были? – спросил Иван, тут же принимаясь рыться в мобильном. – Какая фамилия?
– Да я даже не спрашивал, – отмахнулся Эд. – Мне как-то неинтересно было. Я тут редко совсем. Родители иногда приезжали, так баба Тая им тоже все тыквы свои таскала, у нее, кроме них, ничего на огороде нет. Вот если зайти к ней во дворик, так по осени он весь сплошь оранжевый! Красиво, конечно.
– А семечки-то почему вешает? – напомнила Влада.
– Она говорит, что семечки тыквенные зло блокируют, не выпускают! – Он прыснул в кулак. – Вы только вслушайтесь! Семечки блокируют зло!
– А зачем ты снял, если блокируют? Может обратно лучше повесить, на всякий случай? – испуганным голосом предложила Влада.
– Не позорь меня! – огрызнулся Эдик, а Ольга хихикнула. – Тут и так этих блокаторов по всей комнате пораскидано да поразвешено. Вы на стены посмотрите, загляните в сервант!
Ребята принялись осматривать комнату и с удивлением увидели, что на потемневших бревенчатых стенах висели самодельные картины, криво выложенные тыквенными семечками. На серванте стояло несколько уродливых фигурок животных, тоже плотно облепленных семенами.
– Это баба Тая сама делает, – с сарказмом произнес Эд. – Насушит и давай рукодельничать, а бабан моя это поощряет. Что та ни притащит нам в дом, сразу же куда-нибудь вешает или ставит. И вот на зеркало этот мешок еще прилепила.
– А они жареные? – спросил вдруг Стас, взяв в руки мешочек и с любопытством вертя его под абажуром.
– Да я откуда знаю?! – засмеялся Эдик. – Ты их есть что ли собрался? Они там небось несколько лет висят. Я бы это даже пробовать не стал.
Стас, пожав плечами, отложил семечки, и компания наконец принялась готовить на стол. Постепенно становилось уютнее и суше: печка нагревалась, потихоньку отдавая дому тепло.
* * *
Прошло несколько часов, время близилось к полуночи. Друзья пожарили во дворе шашлыки и запекли на шампуре кусочки тыквы. Пива и привезли с большим запасом, и пока еще его хватало, но лица у всех уже были раскрасневшиеся, языки немного заплетались. Только Оля оставалась почти трезвой. Она все надеялась, что наконец забеременела, и поэтому почти не пила.
Согревшись печкой и алкоголем, ребята не стали торчать в доме за столом под абажуром, а расположились на лавочке при входе, поставив рядом мангал. Чтобы уместиться, они вытащили на улицу пару табуреток, а для жены Иван выпросил у друга графское кресло, которое ей так понравилось. Сентябрьский вечер был довольно теплым и безветренным. Густой запах свежести и осенней листвы наполнял воздух, и в помещение уходить не хотелось.
– Ольгунь, а не принесешь еще пивасика? – попросил Ваня, вороша угли в магнале. – Я пока картофан закину.
Ольга отправилась в дом. Она уже потянулась было за упаковкой пива, но тут взгляд ее застыл на графском зеркале. Какое же все-таки красивое! Ольга подошла поближе. Стеклянная поверхность была мутной и в некоторых местах пересекалась горизонтальными черными полосами, от чего отражение слегка искажалось. Не удивительно: зеркалу было более двухсот лет.
Оля машинально поправила прическу и, немного отступив назад, стала рассматривать старинный предмет. По какой-то причине новые хозяева не смогли просто установить его на пол, поэтому пришлось дополнительно прикрепить к стене, отчего зеркало стояло не ровно, а выдаваясь верхним краем вперед и нависая над тем, кто в него смотрелся. Ольга заглянула за него. Вверху из стены выдавался толстый железный штырь, за который и было привязано зеркало старыми пыльными веревками. К одной из веревок был нитками примотан знакомый прозрачный мешочек с тыквенными семечками. Ольга не выдержала и засмеялась, вспомнив рассказ про бабу Таю, а затем потянулась и порвала нитку, и мешочек с семенами упал ей в ладонь. «Надо будет ребятам рассказать, какая бабка хитрая, спрятала-таки, чтобы никто не снял», – снова улыбнулась она, бросила семечки на ближайший стул и продолжила любоваться антикварным зеркалом. Девушка отошла на небольшое расстояние: если стоять к зеркалу близко, становилось не по себе от того, как оно угрожающе склонялось, подавляя своим массивом и громоздкой рамкой из резного дерева.
Ольга посмотрела в глаза своему отражению, и ей отчего-то стало неуютно. Что там про него говорили? Сколько всего перевидало за прожитый век это старое зеркало? Людей, что когда-то красовались перед ним, давно уже нет в живых. Некоторые умерли не своей смертью. Любопытный Ванька умудрился все-таки найти в интернете, что во время революции семью здешних графов убили, а имение разграбили. Много вещей растащили мародеры и просто жители деревни, и до сих пор в списках украденного числилось много икон и старинных украшений. А потом родственники Эдика у потомков этих воришек зеркало и купили.
Вдруг у Ольги резко схватило живот, да так, что от боли перехватило дыхание. Обхватив себя обеими руками, она наклонилась и прислонилась лбом к зеркалу. Холодная застывшая гладь неприятно коснулась лба, затем потеплела, и у Ольги затуманилось перед глазами.
– Иван, – еле слышно позвала она. – Иван, мне плохо…
Никто не шел, боль не отпускала, и Ольга зажмурилась. Перед глазами плыли желтые круги. Она не заметила, сколько так простояла, но наконец боль стала, пульсируя, отступать. Оля сделала глубокий вдох, но вместо свежего воздуха, почувствовала проникшую в легкие пыль и затхлость. На висках ощутимо бились жилки, а место, касающееся зеркала, зудело, словно из него вытягивали невидимую нить. Девушка отшатнулась от стекла и увидела в нем свое побледневшее лицо, а за своим отражением, в другом конце комнаты, – входивших туда Ваню и Эдика: видно, не дождавшись ее с пивом, они решили посмотреть, в чем дело. Ольга с облегчением обернулась к ним.
За ее спиной никого не было. Оля вздрогнула и снова обратилась к зеркалу, где в полном изумлении узрела ребят, подходивших к ней, и себя. Себя, отворачивающуюся от зеркальной поверхности и делающую шаг назад. Девушка снова резко повернулась к комнате, но та была пустая. Стояла полнейшая тишина, ни единого звука не проникало в растворенную дверь. Ольга не понимала, что происходит: она помутилась рассудком после страшной боли или, может быть, потеряла сознание? Тем временем отражение, все еще слегка сгорбившись, подошло к друзьям, и они втроем направились к выходу из комнаты. Олин муж бережно обнимал ту за плечи. На пороге она вдруг оглянулась и, уставившись на Олю, едва заметно кивнула и победно усмехнулась. Затем все вышли.
Комната, где находилась Ольга, была и знакомая и чужая одновременно, и, оглядев ее, словно сквозь туман, девушка поняла, что помещение выглядит зеркально симметричным тому, где она еще недавно сгибалась от боли в животе. «Не могла ж я попасть в отражение! Что происходит?»
– Вань! – повернувшись к двери, закричала она что было сил. – Ребята! Эй! Вы где?!
Ей показалось, что слова в окружавшей ее тишине обрели вес и, словно мешки с песком, с тупым шумом попадали на пол, так и не проникнув за пределы комнаты. На дрожащих ногах девушка медленно пошла к дверному проему, но как только собралась шагнуть за порог, дверь неожиданно сама резко захлопнулась с глухим стуком. Еще не осознав, что это значит, Ольга стала медленно обходить комнату и рассматривать знакомые, но отраженные предметы, с ужасом чувствуя холодные струйки пота, текущие по спине, и охватывающую ее мелкую дрожь. Нет, она не спала, она все чувствовала, и даже остатки тупой боли, которая недавно заставила ее согнуться. «Странная была боль, – подумала Ольга. – Никогда ни при каких ситуациях я не испытывала подобной». Все в обстановке комнаты было ненастоящее, даже бутафорское. Она потрогала диван, стол, дверцу шкафа. Пальцы ощутили налет древней пыли, но руки остались чистыми. Шаги были глухими и мягкими, словно звуки от них проникали через заткнутые уши. И в самом деле было похоже, что в ушах вата или та же невидимая пыль. Ольга не слышала даже ударов собственного сердца, словно и сама была теперь нереальная или искусственная.
Девушка в панике дернула дверь. Та открылась бесшумно и тяжело, будто была сделана из огромной бетонной плиты, обитой войлоком, который скрадывал звуки. Вместо проема оказалась глухая деревянная стена, покрытая толстым слоем грязной пыли, которая в некоторых местах висела клочьями, слипшимися от сырости и затхлости.
– Помогите! – с надрывом закричала девушка. – Ваня! Ванька!
Тут Ольга поняла, что голос не разносится дальше ее собственного горла. Он остается в ней, безмолвный крик, и сама она не слышит его, а только чувствует. Это было похоже на вопль в кошмарном сне, но только сейчас она точно знала, что не спит. Девушка перепробовала все способы, которые знала, чтобы удостовериться, что бодрствует: дергала себя за волосы, щипала, ничего не помогало: было больно, но она не просыпалась. Потому что не спала. В отчаянии Оля бросилась к старому буфету, схватила стакан и грохнула его об пол. Стакан разбился беззвучно, и Ольга, взяв осколок и зажмурившись, вонзила его в ладонь. Кисть свело от острой боли, и, открыв глаза, девушка увидела, как по руке вязко стекает струйка крови. Это не могло быть сном, даже самым кошмарным и ужасным: Ольга не спала, она находилась за стеклом, а ее отражение ушло вместо нее. Она почувствовала обжигающие горячие слезы на щеках и, закрыв лицо руками, размазывая по нему кровь и слезы, опустилась без сил на деревянный пол. Она почти не чувствовала его, словно он имел такую же температуру, как и ее тело. И самое страшное, ее не оставляла мысль, что все происходящее невозможно, нереально, недопустимо, но оно есть, а выхода из него – нет.
* * *
– Ты чего там застряла? – спросил у Оли Стас, развалившийся в графском кресле, когда троица – Ольга, Иван и Эдик – спустилась с крыльца и присоединилась к остальным. – Муж тебя заждался. Ну, может быть, не тебя, а пива!
Раздался дружный смех. Компания была в таком веселом, расслабленном состоянии, когда даже глупая шутка уже казалась смешной. Эдик выставил пиво на походный столик. Ваня молча кивнул Стасу, и тот, усмехаясь, освободил стул, пододвинув его Ольге.
– Ваше… Как там? Высочество? – кривляясь, произнес он, и Оля, сделав легкий шутливый книксен, уселась на свое место. Ваня расположился напротив жены, влюбленными пьяными глазами глядя на нее.
– Ой, Оль, – вдруг пробормотал он, – а мне казалось, что у тебя родинка была на другой щеке! Как это?
– Ну ты, дурень, совсем напился! – хлопнул его по плечу Эдик. – Забыл, на какой щеке у жены родинка!
Друзья засмеялись. Ваня виновато пожал плечами и опустил глаза, а девушка только молча и едва заметно улыбнулась, надменно глядя на мужа.
Скульптор
У меня появилась подруга, она талантливый скульптор. Мы вместе ходили в группу психологической поддержки – боролись со страхами. Я несколько раз была у нее дома, и она показывала мне свою мастерскую, которая находится в подвале…
Моя подруга – скульптор. Ну, не то чтобы настоящая подруга. Мы познакомились на тренинге по психологии. А если быть совсем точной – на коллективных занятиях в центре психологической помощи. Наша группа называлась «Тренинг по уверенности». Предполагалось, что здесь мы должны бороться со своими страхами.
Я-то сюда пришла, чтобы справиться со своей боязнью публичных выступлений. Не так часто, конечно, приходится выступать, но когда нужно, у меня буквально паника начинается, причем с того самого момента, как узнаю про выступление. Как-то раз полгода ходила и заранее боялась. Вот и пришла, чтобы коллективно, так сказать, проработать мои проблемы и искоренить страхи.
Подруга-скульпторша тоже себя к очень неуверенным относит. Она такая талантливая, лепит потрясающие фигуры из гипса, затем отливает по слепкам из них статуи. Я не представляю, как при таких способностях можно чувствовать себя неуверенно. А она каждый раз стоит на выставке возле своих скульптур, глаза в пол, ручонки трясутся, шея в красных пятнах. Мямлит что-то себе под нос. Жалкое зрелище. Правда, я на выставках ее не была, она мне видео показывала. Но творения ее я видела, прямо в мастерской. Она в подвале ее дома расположена. Не знаю, мне там очень неуютно показалось. И света дневного нет. Но она говорит, у нее других вариантов нет, если только арендовать. Но зачем, если дома есть подвал?
Мне там находиться неприятно. Сырость какая-то промозглая всегда. Подруга объясняла, что температура там именно такая, чтобы фигуры не рассохлись, и света электрического ей достаточно. А я, конечно, не хочу ее обижать, прихожу к ней, например, новую работу посмотреть. А саму каждый раз внутренне передергивает. Мы-то с ней на этих наших тренингах хорошо поработали и, если не полностью, то частично со страхами нашими точно справились. Я даже отважилась на работе семинар провести по валютному контролю для смежных отделов. Да и подруга вроде глаза опускать перестала, когда ее снимают. Зато теперь у меня, кажется, новые страхи появились.
Вот, например, весь пол мастерской усыпан шелухой от семечек. Кажется, это тыквенные семечки, и я даже не представляю, почему их там так много. Я сначала подумала, что это тоже такая задумка подруги: мало ли, может, у этих очистков отличные абсорбирующие свойства.
– Какие семечки? Это так, мусор. Что мне еще, в подвале убираться, тут пол земляной! – возмутилась она в ответ на мой вроде бы закономерный вопрос. Я ни разу не видела, чтобы она говорила на повышенных тонах. Наверное, тренинги по уверенности не прошли даром: она научилась огрызаться по поводу и без повода.
И вот каждый раз я спускалась с внутренней дрожью в этот подвал, испытывая чуть ли не омерзение от того, что приходится ступать по мягкому слою шурщащей шелухи. Она забивалась мне в швы кроссовок, и даже иногда в сами кроссовки. Возвращаясь домой, я вытряхивала эти очистки из своей обуви. Я больше не хотела к ней приходить, и даже встречаться уже стало неинтересно, но почему-то шла по первому зову.
* * *
– Ой, в чем это у тебя чашка? – спросила я, отставив чашку с чаем и с брезгливостью рассматривая свои пальцы, измазанные чем-то белым. Похоже на гипс. Я понюхала руку. Пахло мелом. Наверное, подруга, даже не помыв руки после своей мастерской, бралась за посуду, в которую налила мне чай. Она, конечно, со странностями. И довольно неряшлива. Хотя я пыталась ее понять: она творческий человек, ей не до всех этих условностей. Подумаешь, пальцы мелом испачкала.
– Не знаю, – пробормотала подруга с каменным лицом, которое не отразило ни единой эмоции. – Обычная чашка. Пойдем вниз, я покажу тебе новые работы.