Под луною черной
дальний крик горючий,
рог костра крученый…
(Вороной бывалый,
не дождаться мертвому привала!)
«Ежевика, со своих ветвей…»
– Ежевика, со своих ветвей
ягод для меня не пожалей.
– Ежевичные в шипах кусты.
Я люблю тебя, коль любишь ты.
– Кровь на пальцах, но не стану плакать.
Дай попробовать твоих мне ягод мякоть.
– Ягоды тебе согласна дать я,
если выдержишь мои объятья.
– Ты куда уходишь, ежевика?
– Отыскать хочу любви великой.
Вечер
(Моя Лусия, речку вброд переходила?)
Три тополя высоких
с единственной звездой.
Лягушками искусан
покой воды речной —
как будто тюль запятнан
зеленою слюной.
Дерева засохшего
наклоненный ствол
в речке – круг за кругом —
молодо расцвел.
И вздохнул я, взгрустнув на закате,
об одной мавританке в Гранаде.
Песня всадника
Кордова.
Одна и далека.
Черный конь, багровый месяц,
в сумке – горсть оливок горьких.
Кордовы мне не видать,
хоть знакомы все дороги.
По равнине – черный конь,
месяц по ветру двурогий,
с Кордовы, с высоких башен,
смерть моя взирает строго.
Ай, как дорога петляет!
Ай, мой конь быстроногий!
Ай, смерть меня ожидает
до Кордовы. На дороге.
Кордова.
Одна и далека.
Это правда
Любить, как люблю я тебя, —
ох, до чего же тяжко!
Мне все причиняет боль:
воздух,
сердце,
рубашка.
Кто бы купил у меня
пояс с тяжелой пряжкой
и нити безмерной тоски —
сшить для рыданий платки?!
Любить, как люблю я тебя, —
ох, до чего же тяжко!
«Де?ревце, деревцо?…»
Де?ревце, деревцо?
к засухе зацвело.
Девушка к роще масличной
шла вечереющим полем,
и обнимал ее ветер,
ветреный друг колоколен.
На андалусских лошадках
ехало четверо конных,
пыль оседала на куртках,
на голубых и зеленых.