1 2 3 4 5 >>

Оборотень
Геннадий Петрович Перминов

Оборотень
Геннадий Петрович Перминов

Старый охотник встречается в тайге с волком, со странными, с голубыми глазами… Непредсказуемое поведение хищного зверя озадачивает старика и он решает любыми путями докопаться до истины…

Матерый волк в одиночку уходил от погони, тяжело проваливаясь в пушистый снег, оставляя чётко выделявшуюся на глубоком белоснежном покрывале яркую цепочку кровавого следа.

Их немногочисленную стаю обложили флажками на рассвете, когда багрово-красное зимнее солнце едва выглянуло из-за горизонта и, словно давая начало новому дню, послышался захлебывающийся лай специально подготовленных собак и подбадривающие их сиплые выкрики. Волки заметались в узком распадке, но единственный выход из оврага был перекрыт, перегорожен верёвкой с болтавшимися на ней тряпками, которые и отпугивали зверей, с опаской подходивших к флажкам. Боязливо косясь на них, они испуганно отпрыгивали в сторону. Вожак, крупный и матёрый волк с неестественно-голубыми глазами, притаился за огромным валуном и мучительно искал выход из создавшегося положения. Раздался выстрел, затем второй, послышался жалобный визг и два молодых самца забились на снегу в предсмертной агонии.

– Ванька! – послышался азартный крик. – Это двухлетки, молодняк! Вожака надо бить!

– А где он? – спросил густой, прокуренный бас. – Где вожак-то?

– Так за каменюкой спрятался! Обходи, сейчас мы его достанем! – послышались хруст ломающихся веток, отборная матерщина и сдавленный стон.

– Ногу, кажись, повредил! Давайте без меня, а потом вернётесь!

Вожак подобрался и, ободряюще посмотрев на самку-волчицу, которая доверчиво прижималась к нему, бросился туда, к пугающим флажкам, где копошился подвернувший ногу охотник. Тот, услышав приближавшееся хриплое дыхание, испуганно поднял голову, вскинул ружье, но выстрелить не успел. Волк мощным корпусом выбил ружьё из рук, затем, не мешкая, решительно перемахнул через бечеву и, в два прыжка одолев расстояние до реденькой рощицы, остановился, тяжело поводя боками. Волчица замешкалась, а потом совершенно неожиданно для вожака, бросилась в противоположную сторону, в густой ельник. Охотник, смешно барахтаясь в снегу, успел вытащить ружьё из снега и выстрелить вдогонку. Вожак прекрасно видел, как его спутница, инстинктивно опережая выстрел, резко метнулась в сторону и скрылась в седоватом от мороза хвойном подлеске. Неожиданно откуда-то сбоку раздался ещё один выстрел, и волк почувствовал резкий толчок, а затем нестерпимую боль. Он жалобно взвизгнул, резко развернулся и, поджимая раненную лапу, бросился через поле к спасительно темневшему лесу.

Охотники, а их было четверо, перетащив на небольшую полянку тела волков, оживлённо обсуждали прошедшую облаву.

– Как я их! – хвастливо заявил Иван, молодой, щуплый мужичонка, который работал шофёром в леспромхозе. – Два выстрела – два волка! – он снисходительно поглядывал на мужиков, с трудом отходивших от охотничьего азарта. – Винтовку бы мне, снайперскую, с которой я службу армейскую проходил, – он досадливо, с показным ухарством крякнул. – Я бы его достал! – он с сожалением смотрел на удалявшуюся серую точку. – А ты, Григорий, едва жизни не лишился. Растерялся, что ли?

– Так ногу я подвернул, пока то, сё, а эта серая зверюга и вылетела на меня, – сконфуженно оправдывался Гришка, поглядывая на тестя, деда Степана, самого старого и опытного зверолова. – Ружьишко у меня, как щепку из рук выбил! Как глянул на меня своими глазищами, у меня аж мороз по коже и кровь в жилах остановилась. А что самое интересное – голубые глаза у волка! Голубы-ы-е, – задумчиво протянул он.

– Разве бывают волки с голубыми глазами? – спросил Гришка у свёкра, седовласого старика, у которого вместо правой ноги поскрипывал деревянный протез. – Что же ты не добил его, отец? Ты же почти в упор стрелял?

– И меня его глаза смутили, – глухо отозвался старик. – Человечьи глаза, просящие! Много чудес я перевидал, слышал и про голубоглазых волков. Хорошего тута мало, а к тому же – волчица ушла. Если подранок не истечёт кровью – мстить будут! Эх, не нужно нам было это семейство трогать!

– Думаешь – оборотень? – спросил Егор, широкоплечий и молчаливый бородач, для которого тайга была вторым домом.

– Возможно, возможно… – задумчиво пробормотал старик. – Не надо, ох, не надо было нам их трогать! – повторил он и мрачно оглядел притихших охотников.

– А почему не надо их трогать? – не унимался Ванька. – Волк – он и есть волк!

– Молодой ты ещё, паря, и много не понимаешь. Меченый он, голубоглазый. Бог его пометил и не нам его жизни лишать, – снисходительно пояснил дед Степан. – Ты Егорку поспрошай, он тебе про оборотней много чего расскажет, – старик явственно намекал на бабушку Егора, колдунью и знахарку Ефросинью. – Про то, как в наших краях они водились. Давай, мужики, вырубайте слеги и тащите волков в деревню! – на правах старшего скомандовал он и удручённо насупился.

Проваливаясь в снег по самое брюхо, вожак, тяжело, прерывисто дыша, с трудом брёл по мелколесью. Он чувствовал, как силы покидают его могучее тело, потому что кровь не переставала обильно сочиться из раненной лапы. Он уже не бежал, а, пошатываясь, брёл по укатанной лесовозами дороге, ощущая полнейшее безразличие к своей дальнейшей судьбе. Слева показались покосившиеся кресты деревенского кладбища, и волк машинально свернул на узкую тропинку, которая вела к погосту. Тропа вывела его на бугор, к двум явно ухоженным и очищенным от снега аккуратным могилкам, с металлическими памятниками, верхушки которых украшали красные звёздочки. Волк рухнул на тропинку между могилками, и устало закрыл глаза, изредка вздрагивая от пронизывавшей всё тело боли. Полежав немного, он с трудом поднял голову и, изогнувшись, стал облизывать кровоточащую заднюю лапу. Ощутив шершавым языком твёрдый бугорок неглубоко засевшей пули, волк вцепился в нее зубами и резко, вместе с изрядным клоком кожи, выдрал ее из тела, а затем, хрипло взвыв от пронизавшей всё туловище нестерпимой боли, потерял сознание.

Часть первая

Старик лежал на печи, слушал завывание январской метели за окном и, беспокойно ворочаясь с боку на бок, вспоминал свою нелёгкую и малорадостную жизнь.

Его отца, угрюмого и неразговорчивого мельника, а стало быть и жену, Степанову мамку, расстреляли за складом, в котором в добрые времена хранилась готовая мука. Самой экзекуции он не видел, но мальчишка отчётливо, до сей поры помнил мамкин вой, мольбу, просьбу о том, чтобы не трогали Стёпочку, её сыночка, кровинушку.

– Ванька! – выла Катерина, Стёпкина мамка, ползая на коленях и пытаясь поцеловать грязные сапоги чекиста. – Я же, когда крестили тебя в церкве, самолично крест православный на шею вешала! Аль ты его не носишь? Пощади сына!

– Сын за вас, аспидов и кровопивцев, не в ответе! – верещал пьяный чекист и злобно щерил гнилые, прокуренные зубы. – Так говорит наш великий вождь и учитель, товарищ Ленин.

Затем раздались два сухих, бесстрастных щелчка и главный каратель, самодовольно улыбаясь, засунул дымящийся пистолет в большую деревянную кобуру.

– Пойдем, братва, отметим это дело, – он вытер руки снегом и пошёл в дом, в их дом, который папка строил и обихаживал всю жизнь. За ним гурьбой потянулись остальные.

– А ты поплачь, милок, покричи! – маленький Стёпка втянул голову в плечи и боязливо оглянулся. Позади него стояла Евдокия, благочестивая и богобоязненная старушка. – Совсем люди страх перед Богом потеряли, ничего не боятся и ни в кого не верят. Антихриста безволосого выше Господа поставили! – бабушка имела в виду Ленина, аляповатый портрет которого, вкупе с алым, выцветшим флагом, висел на дверях избы, которую представители новой власти облюбовали под свою штаб-квартиру.

– Ты, милок, помяни мои слова. Пройдут годы, народ прозреет и скинет с себя басурманскую ересь. А эти, что твоих родителев расстреляли, оборотни, перевёртыши, по-нашенски. Кто у власти – тому они и служат.

– Бабка, а кто такие оборотни? – сосредоточенно ковыряя пальцем в носу, спросил Стёпка.

– Ой, внучок! – тяжело вздохнула старая женщина. – Мал ты ещё, чтобы о таких вещах раздумывать. Как бы тебе понятнее втолковать. Вот, смотри, есть день, а потом наступает ночь… Так бывает и у людей. Средь бела дня, покуда солнышко светит и все хорошо, то и человек хороший, а ночью становится тёмно и страшно, стало быть, и человек меняет свое обличье, оборотнем становится. Вон, Ваньку Скопцова, что над твоими родителями изгаляется, твоя мамка на руках тютюшкала, покуда его батька у твоего отца на мельнице зерно молол. Подрос и вишь, в какого лиходея превратился! Погоди, милок, придёт времечко, когда люди снова к Господу нашему повернутся. Вот тогда он с них за грехи и спросит. Судный день будет! Так в писании сказано, – бабушка, что-то шепча обескровленными губами, перекрестилась на купол церкви, стоявшей неподалеку.

– Пойдём, милок, ко мне, поживёшь пока у меня. Негоже тебе с этими убивцами в одной избе столоваться. Пристрелят по пьянке, – она взяла мальчишку за руку и повела его за собой мимо церковно-приходской школы к маленькой избушке на окраине большого села.

Стёпка и раньше бывал в доме бабки Евдокии, которая приходилась его отцу дальней родственницей. Его всегда удивляло изобилие потемневших от времени церковных книг, которые старушка читала долгими зимними вечерами, старчески щурясь от тускло-мерцавшего огонька закопчённой лампадки. А Стёпке бабушка давала иллюстрированные журналы, которые невесть какими путями попали к ней, и мальчонка, изумлённо покачивая вихрастой головой, разглядывал чопорных женщин, подтянутых мужиков в неведомом одеянии и ещё множество всякой всячины. Тут надо заметить, что именно бабушка Евдокия и обучила любознательного мальчонку азам грамотности, так что в церковную школу Стёпка пришел уже довольно подготовленным.

Мальчишка вошел в крошечную, полутемную комнатку и боязливо остановился у порога.

– Проходи, проходи! – Евдокия суетливо подтолкнула мальчонку. – Поживёшь пока у меня, а там видно будет. Ты побудь пока здеся, вот, журналы посмотри, – она сунула Стёпке кипу журналов. – А я побегу, разузнаю в селе, что да как.

– Бабушка, а за что папку с мамкой расстреляли? – угрюмо насупившись, мальчонка пытливо смотрел на Евдокию.

– Да ни за что, – задумчиво откликнулась старушонка, плотнее укутываясь в тёплую шаль. – За то, что работал денно и нощно, за то, что жил справнее других. Из зависти, что они могут только «горькую» хлестать, а отец твой выпивал только по праздникам. Чтобы лишить человека жизни – большого ума не надо – было бы желание!

Далее старушка начала сыпать малопонятными церковными заповедями, из которых Стёпка только и уяснил, что обидчиков Всевышний всё равно накажет. Под успокаивавший говорок и расслаблявшую духоту вымотанный событиями весьма насыщенного дня, мальчишка крепко уснул.

Заканчивался третий день провозглашения Советской власти в большом торговом селе.

А потом был голод. Страшный. Косивший народ целыми семьями, практически, под корень. Гражданская война, где работоспособные, здоровые мужики умирали неизвестно за что и за кого, за какую-то странную и непонятную пока Советскую власть. Пугающие лозунги и кумачовые транспаранты. Продразвёрстка, лебеда, коптилка и монотонное бормотанье Евдокии. А ещё… По решению реввоенсовета, всё имущество семьи Галкиных, включая дом, мельницу, вислобрюхую лошадёнку и старую корову отобрали в пользу революции, а его отца, который не разгибая спины, всю свою сознательную жизнь трудился на мельнице, признали врагом народа. Как, впрочем, и мамку, признав её пособницей несознательного и подкулачного элемента. И это позорное клеймо волей-неволей сопровождало маленького, ничего тогда толком не понимавшего Стёпку, вплоть до самой войны.

Единственным человеком, с кем он находил общий язык в этом враждебном мире, кроме Евдокии, была Катерина, дочка бывшего церковного старосты, такая же сирота, которую, как и Стёпку, коснулось чёрное крыло повсеместного раскулачивания. Её отца расстреляли в двадцать первом, когда оголтелые фанатики всенародного атеизма стали разрушать храмы.

Их небольшую церквушку, стоявшую на самом берегу реки, взрывали два раза. И безуспешно. Тогда большевики выбили стёкла, разрушили амвон, иконостас, посбивали красочные фрески, но затем опомнились. Заколотили окна облезлой фанерой, притащили лавки и, наскоро переоборудовав церквушку в избу-читальню, оставили храм в покое. Катерина после трагической гибели отца жила в небольшом церковном флигельке, до которого волею судьбы не добралась рука вандалов, одурманенных собственной безнаказанностью.

Высокая, стройная девушка была выше его на голову и старше Стёпки на целых два года, а посему отличалась от робкого парня естественной мудростью и рассудительностью. Любовью их отношения и редкие встречи можно было назвать с большой натяжкой, скорее, тяга двух людей с одинаковой судьбой.

– А потом… – задумчиво пробормотал старик и с трудом разомкнул дряблые, подрагивавшие веки, – что же было потом?

Дед Степан завозился на печи, чувствуя, как болезненно сжимается сердце. В углу едва мерцала лампадка, висевшая под потемневшей иконой.

– Потом, потом… – невнятно произнёс он и вновь сомкнул веки. – Катерина ты, Катеринушка! – из потаённых уголков памяти выплыло полузабытое миловидное лицо, толстая русая коса. И всё…

1938 год. Год репрессий и террора. Стёпке миновал двадцатый первый годок, а Катерине, соответственно, исполнилось двадцать три. Красавица! Неприступная и горделивая, она редко появлялась на людях, предпочитая отсиживаться в своём одряхлевшем флигельке и читая при свете керосиновой лампы. Днём же она вязала изумительной красоты кружева, которые потом продавала за копейки в районном центре. Тем и жила. А Степан после смерти бабки Евдокии устроился работать в колхоз и пас коров. И почти каждый вечер, едва выдавалась свободная минутка, Стёпка прибегал в старенький домик, спрятавшийся в глубине запущенного церковного сада, и приносил Катерине гостинцы: то земляники нащиплет, то грибов насобирает, а ещё…

Каждый раз он приносил огромный букет простых, полевых ромашек. Сердце парня наполнялось неведомой доселе нежностью, когда девушка, скромно и беззащитно улыбаясь, прятала своё миловидной личико в россыпи незатейливых цветов.

Стоял тёплый августовский вечер. Стёпка пригнал стадо на ферму, немного постоял, с удовлетворением созерцая, как сытые и уставшие коровы, важно покачивая отяжелевшими выменами, заходили в обширный загон, и побрёл по тихой деревенской улочке, небрежно размахивая длинным арапником.

«Пойду, проведаю Катерину, почти неделю у неё не был. Как бы не случилось чего», – подумал он и, поправив туесок с крупной лесной малиной, висевший у него на плече, непроизвольно прибавил шагу. Степан пересекал небольшую лужайку, когда, услыхав впереди возбуждённые голоса, невольно остановился и прислушался. Первый, дрожавший – Катерины, а второй… Наглый, пьяный и самоуверенный… Васька! Девятнадцатилетний остолоп, сын председателя колхоза, числившийся счетоводом в колхозной конторе! Единственный в деревне парень, имевший в собственности велосипед – невиданную роскошь по тем временам.

В два прыжка Стёпка перескочил густые заросли крапивы и замер, с трудом сдерживая яростное негодование. Васька, а это был действительно он, стоял к Степану спиной и, не видя его, бесцеремонно, уверенный в своей безнаказанности, пытался обнять Катерину и повалить её на землю.
1 2 3 4 5 >>