У нее в памяти только после завтрака картинка проявилась, от которой мурашки по коже пробежались – на терраску- то ведь она вышла именно чтоб кошке молока в миску плеснуть. А та сама об ее ноги, в шерстяных носках, все терлась и урчала. Мать бегом к брату мужа своего покойного – Дмитрию. Так и так, Иван совсем тронулся – с женой покойной по ночам разговоры ведет. Делать-то что?
Сговорились, что Дмитрий как-нибудь у них переночует. Ну и решили выведать: с кем Иван там общается-то. И вот пришел как-то Дмитрий. Что-то там по хозяйству вроде как помочь. Посидели вечером, да и спать улеглись, а ночью мать да Дмитрий к амбару подкрались. Слушают. И взаправду Иван с кем-то разговаривать начал. Его-то голос хорошо слышен, а вот того, с кем, значит, он ночью темной общается – нет. Изловчился Дмитрий, да у той стены, у которой стог сена стоял и в котором Ваня почивать собирался, на ящики да бочонки старые взобрался. И сумел-таки дыханием себя не обнаружить. Всю ночь мать с Дмитрием подле амбара так просидели. Только под утро ушли.
– Ну? – спрашивает
Димитрия мать.
– А что «ну» – отвечает – священника звать надо. Я-то явственно слышал, как он спрашивал: «Помнишь-ли, Лукерьюшка, как до войны-то мы…? Лукерьюшка, а Лукерюшка, а как мы с тобой на сенокос вместе ходили? Любимая…», – мать вся побледнела и за голову схватилась, а Дмитрий произнес назидательно:
– Не с женой-покойницей он разговоры ведет, а с нечистой силой.
Мать тут же, глаза от страха вытаращив, перекрестилась и пробормотала:
– Батюшки мои, как же я сама сразу-то не догадалась.
Не медля, прямиком из дому Польщиковых
сходил Дмитрий в церковь Архангела Михаила. И в тот же день священник – седой уж
низкоголосый полноватый старик, еще времена Александра, прозванного Освободителем, помнивший, отслужил на Лукерьевой могиле литию. На следующий же день мать спровадила сына в соседние село – Симеон
. Нашла повод. А пока его не было, батюшка и амбар, и дом заодно освятил, дом-то уж во второй раз получается, потому как в старину дома как ставили, так и святили сразу.
Ну а под вечер воротился Иван и в амбар привычно почивать пошел. Ночью и Дмитрий устроился в тайнике своем незамеченный. На прежнем месте они с матерью схоронились. Всю ночь просидели-прослушали. Да только храп Иванов и услыхали. С тех самых пор словно оживать он начал. И мертвенная эта самая серость с лица спала, и повеселел, помолодел, побрившись-то, и разговаривать принялся. А в амбаре ночевать перестал. Незачем более. Вот только женился ли сызнова – то нам неведомо.