1 2 3 4 5 ... 9 >>

Леонид Евгеньевич Бежин
Тайна воскресная. Преподобный Серафим и Дивеево

Тайна воскресная. Преподобный Серафим и Дивеево
Леонид Евгеньевич Бежин

Библиотека православной семьи
Из всех русских святых у нас особенно почитают и любят преподобного Серафима, небесного покровителя России. Книга Леонида Бежина посвящена его жизни, духовным деяниям и пророчествам. В ней впервые подробно рассказывается об одном из самых загадочных пророчеств преподобного – Великой дивеевской тайне. По словам Серафима, ему суждено воскреснуть в особое для России (да и для всего мира) время, перейти из Сарова в Дивеево и начать там проповедь всемирного покаяния. Это чудо привлечет к России внимание всего мира, великое множество людей соберется в Дивееве, чтобы увидеть и услышать воскресшего.

Автор подробно прослеживает, как сохранилось пророчество Серафима, через чьи руки оно прошло – от вдовы Николая Александровича Мотовилова, которого называют сотаинником преподобного, до духовного писателя Нилуса. Превосходно написанная, книга адресована всем, кого интересует духовная история России, кто стремится постичь в ней не только зримое, но и сокровенное и несказанное.

Леонид Евгеньевич Бежин

Тайна воскресная. Преподобный Серафим и Дивеево

© Л.Е. Бежин, 2012

© ООО «Издательство «Этерна», оформление, 2012

* * *

Часть первая

Глава первая

Засекреченный Саров

Вот уже более полувека (с апреля 1946 года) Саров, где подвизался преподобный Серафим, один из величайших русских святых, молитвенников и чудотворцев, – засекреченный город. Вдумаемся: Саров за-сек-ре-чен. Запечатан (как запечатывались Серафимовы храмы в Дивееве во времена великой смуты начала 60-х годов XIX века). После многих попыток скрыть, зашифровать его имя (Кремлевск, Москва-300, Горький-150, Арзамас-75) переименован в Арзамас-16. Помещен вне географического пространства – на карте его не найдешь. Как некий город-ноль, он вообще выведен за пределы досягаемости, доступен лишь для избранных, получивших особое разрешение, специальный пропуск как на стратегически важный объект – просто так в него не попадешь. Остановят и не пропустят, а то и задержат до выяснения личности. Почему же, спрашивается, такая секретность? Да потому что в Сарове, среди глухих сосновых лесов, разместили ядерный центр, где создавалась бомба. Не будем говорить, какая именно, по чьим технологиям, кто создавал и какова дальнейшая судьба создававших. Но изумимся этому вопиющему несовпадению, обнаженному, кричащему противоречию: в монастыре, обители преподобного, – бомбу! Причем невиданной разрушительной силы (недаром ее называли Царь-бомбой). Как же связать одно с другим, если только не ссылкой на очередной пример абсурда, бреда, полнейшей бессмыслицы: мол, в истории несчастного рода человеческого и не такое бывало? Нет, подобные ссылки – не наш метод. Кажущаяся бессмыслица, бред, абсурд что-то за собой скрывают. Что-то сквозь них просвечивает, зыбится, маячит. Или будем рассуждать так: если Промыслом это допущено, должен быть во всем этом некий смысл и должны быть знаки, на него указывающие.

Постараемся же их отыскать, эти знаки.

Говорят, что бомба была создана во спасение. Если бы не она, то и Сарова, и Дивеева, и России, и всего Советского Союза, победившего в войне и этим вдвойне опасного для своих же мнимых союзников, может быть, и не было бы вовсе. И нас тоже в большинстве своем – не было бы. А чудом выжившие хирели, коснели, вырождались бы генетически. Таким образом, чудовищную бомбу создавали ради выживания, самозащиты, то есть в конечном итоге с благородной целью. Допустим, мы приняли такой ход мысли и согласились со всем этим, но неизбежно возникает вопрос: почему в Сарове? Хорошо, бомба была нужна, не спорим, но Провидение могло выбрать другое место для ее создания. Мало их, что ли, подходящих мест по России! Вон какие просторы! Та же бескрайняя Сибирь или тундра с ее болотными топями, замшелыми кочками, карликовыми березками и затянутыми льдом оленьими следами. Ан нет, указано именно на это, относящееся к обители преподобного, духовно очищенное, намоленное.

Почему? Вопрос остается без ответа, повисает в воздухе.

Что ж, от опробованного хода мысли придется отказаться – испытаем другой. При изучении истории Сарова, чтении хроник и документов выясняется, что бомба под Саров была заложена… еще сотни лет назад, можно сказать, изначально. И бомба невиданной силы. И хранилась она не где-нибудь, а в тайнике под алтарем пещерного храма. И сам-то храм – древнейший, изначальный, ископанный до наземных соборов, не возведенный, а уведенный под землю, утаенный в глубине и тем самым уподобленный киевским пещерам, – особое, святое место. И алтарь – святая святых, где творится бескровная жертва, свершаются таинства, а под ним – бомба.

Собственно, об этом нам и предстоит рассказать со всеми подробностями, поэтому сейчас торопиться не будем. Но чтобы попусту не томить читателя, предварительно заметим, что самым разрушительным для православного монастыря, монашеской общины, где все держится верой, способно стать лишь крайнее кощунство и богохульство, отречение от самого святого – от Христа, и такие отреченные письма были написаны – одно углем, а другое кровью.

Написаны и спрятаны под алтарем.

По этому поводу тайная канцелярия (а все происходило при Анне Иоанновне) завела дело. Но расследовавший его Феофан Прокопович придал ему сугубо политическую окраску, заподозрив монастырь в противодействии петровским церковным реформам, сношении с инакомыслящими и прочих подобных грехах. Хотя, как сейчас выясняется, гораздо страшнее было другое, не политическое – какие-то там обнаруженные крамольные книжонки, а духовное – углем и кровью начертанные письма. Пусть на это вынудили всесильные обстоятельства, страх за свою жизнь, неуравновешенность натуры: суть не меняется. Святыня осквернена и поругана, а потому и монастырь – если и не проклят вовсе, то осужден, отмечен печатью некоей обреченности.

Вот об этом-то мы и поведем речь; постараемся набросать портреты всех привлеченных по делу, и прежде всего послушника Георгия, жалкого и неприкаянного автора писем, его исповедника честолюбивого, властного казначея Иосии и несчастного иеромонаха Иоанна, основателя монастыря, арестованного, закованного в железа, заключенного в крепость и там скончавшегося.

Таким образом, один из знаков Провидения, надеемся, хотя бы отчасти разгадан и прочитан. Бомба! Засекреченный же Саров, как мы убедимся, так же символически, знаково отзовется в Великой дивеевской тайне, о которой нам еще предстоит рассказать.

Саров и Дивеево промыслительно, прообразовательно связаны: Дивеево зарождается, возникает во многом благодаря Сарову. Но, по предсказанию преподобного Серафима, Сарову суждено умалиться, а Дивееву неслыханно взрасти с приближением конца времен. Недаром Дивеево величал он шубой, а Саров – рукавом, хотя поначалу именно Саров поражал своим великолепием, убранством и пышностью соборов, в Дивееве же, собственно, ничего и не было, так, одна нищета и убогость, община матушки Александры с тесными кельями и сироты Мельничной обители, пестуемые Серафимом.

Но Дивеево избрала в Свой четвертый удел Богоматерь – и в этом его особое историософское значение. Он подобен библейскому Иакову, отобравшему первородство у своего старшего брата Исава. В Дивееве откроются святые мощи – четыре столпа, как называл их Серафим, и воссияет дивная тайна. Собственно, Дивеево и есть Диво по толкованию Серафима.

Сарову же, повторяем, уготовлена судьба Исава, и это тоже признак настоящего и знак будущего. Недаром Саров, словно нежеланного пасынка, постоянно переводили из одной епархии в другую – из Владимирской в Нижегородскую, из Нижегородской в Тамбовскую. Когда же настало время пострига послушника Прохора Машнина, будущего Серафима, для него в Сарове даже не оказалось вакансии, и игумену пришлось испрашивать ему место в Николаевском монастыре города Гороховца, по которому он долгое время и числился. Серафим Саровский – и город Гороховец. Факт знаменательный, если поставить его рядом с иными, не менее значимыми и красноречивыми фактами.

В Сарове не нашлось достойного преемника, на которого Серафим мог бы возложить после своей смерти заботы о Дивееве. «Вот, матушка, – обращаясь к старице Ксении, перечислял он, – отец Иларион и старец, да за вас взяться не может; так же вот и батюшка Исаия за вас не возьмется; а мог бы за вас взяться и быть всем отцем после меня о. Савватий, но не хочет. И так скажу тебе, матушка: помни, что после меня у вас отца не будет». И сестре Параскеве Ивановне признавался он с не меньшей горечью: «Человека-то, матушка, днем с огнем не найдешь. Оставляю вас Господу и Пречистой Его Матери».

Да, Саров запечатан.

Глава вторая

Скакал от восторга

Способны ли мы до конца осознать, что такое Серафим для России? «И когда на другой день понесли вокруг церкви гробницу святого Серафима, и полетели над толпой к этой гробнице перебрасываемые холсты и представились мне руки, сеявшие и дергавшие лен по всей России, и прявшие и ткавшие его по темным избам по всей России, и глаза, не знавшие иной надежды сквозь слезы бабьей доли, – то поняла я, что такое Серафим для всей России». Так пишет Маргарита Сабашникова в своей книге о преподобном: вот ей приоткрылось… и она поняла… И все-таки вопрос остается, – во всяком случае, для нас. Да, мы чтим преподобного Серафима, мы совершаем к нему благочестивые паломничества, прикладываемся к мощам, вновь обретенным в 1991 году, просим о помощи и заступничестве, но – осознаем ли? Именно мы, живущие в XXI столетии, ведь нас отделяет от него почти два века? И отделяет, и отдаляет, и в этом мы уступаем тем, кто был ближе, внимал народной молве о подвигах старца, возможно ездил к нему за советом, терпеливо дожидаясь у кельи его выхода, просил об исцелении или даже пользовался доверительным расположением, как верный служка Мотовилов.

Так, может, они, ближние, по-настоящему осознавали?

Нет, они благоговели, дивились, изумлялись, страшились совершаемых им чудес и заворожено внимали предсказаниям, но осознание все же дано нам, дальним, свидетелям того, как сбылось. Сбылось многое из предсказанного преподобным, воплотилось, приобрело рельефные очертания – Крымская война, октябрьский переворот, гонения на церковь, ГУЛАГ, страдания и мучения миллионов узников. Да и о чудесах-то в полной мере узнали уже после смерти Серафима, поскольку при жизни он о многом заповедовал не разглашать, молчать до поры до времени.

И как Богоматерь ему являлась, и как на камне тысячу один день и тысячу одну ночь молился, как медведя кормил – после, после…

Таким образом, мы – дальние, и у нас – перспектива. Мы словно бы стоим на вершине горы, и перед нами, как облака, проплывает минувшее: месяцы, годы, столетия. Но в то же время как не позавидовать белой завистью тем, кто был рядом с преподобным Серафимом, слышал голос, чувствовал прикосновение благословляющей руки, получал в подарок сухарики или частицы просфоры! Это, пожалуй, в чем-то дороже перспективы, теплее, интимнее, одухотвореннее, и этого нам будет отчаянно не хватать. Поэтому взамен мы должны попытаться воссоздать утраченный земной образ преподобного Серафима, чтобы дивный старец возник перед нами как живой со всеми его излюбленными словечками, прибаутками, движениями, жестами.

Серафим и такой – сохранился.

Сохранился во многом благодаря прекрасной русской книге – «Летописи Серафимо-Дивеевского монастыря», написанной священномучеником Серафимом Чичаговым. В нее включены живые свидетельства, простые, бесхитростные, со всеми особенностями устной речи рассказы тех, кто лично знал старца, – подлинные сокровища, жемчуг духовный, как говаривали когда-то. И нам остается лишь выбрать самое живое и характерное.

Но что же, что же выбрать, чтобы сразу возник образ? Может быть, Серафимовы приветствия – «Радость моя!», «Сокровище мое!» или «Ваше Боголюбие!» – с коими встречал он всех своих гостей? Да, пожалуй, тут мы сразу слышим голос Серафима, как и в многочисленных свидетельствах о нем тех, кто бывал у него со своими просьбами, жалобами, надеждами: «Я все плакала, да и пошла к батюшке Серафиму; все ему рассказала. Сама плачу, стою перед ним на коленях. А он смеется, да так ручками и сшибается (т. е. хлопает рука об руку)» (рассказ старицы Варвары Ильиничны).

Сшибается ручками – какой точно подмеченный жест, какая выразительная деталь! Но, может, лучше всего обрисован Серафим в рассказе дивеевской сестры Капитолины: «А как батюшка-то любил нас, просто ужас, да и только, и рассказать-то уж я не умею. Бывало, придешь это к нему, а я, знаешь, всегда эдакая суровая, серьезная была, ну, вот и приду, а он уставится на меня, да и скажет: “Что ж это, матушка, к кому это ты пришла-то?” – “К вам, батюшка”, – отвечу я. “Ко мне, – скажет он, – да и стоишь, как чужая, ко мне-то, к отцу, что ты, что ты, матушка!” – “Да как же, батюшка, – бывало скажу я, – как же”. – “А ты приди, да обними, да поцелуй меня, да не один, а десять раз поцелуй-то, матушка!” – ответит он. Бывало и скажешь: “Ах, да как же это, батюшка, да разве я смею!” – “Да как же не смеешь-то; ведь не к чужому, ко мне пришла, радость моя, эдак к родному не ходят, да где бы это ни было, да при ком бы ни было, хотя бы тысяча тут была, должна прийти и поцеловать, а то что стоишь, как чужая!”»

Ну, не подлинное ли чудо этот рассказ?! Мы словно заглянули в окошко саровской кельи и увидели двоих: одна суровая и серьезная, наверное, и губы поджаты, и брови сдвинуты, будто и впрямь чужая, а другой – весь сияет, лучится, сама доброта и отцовская любовь. Десять раз его поцеловать, ведь он родной, роднее не бывает! Такой рассказ не придумать, не сочинить – только наспех записать, чтобы ни словечка не пропало. Да, пожалуй, как нигде, мы видим здесь, распознаем, угадываем живого Серафима.

И все же, все же…Пожалуй, для меня Серафим – в одной фразе, встречающейся у многих рассказчиков, повторяемой как рефрен, поэтому я и приведу ее не по одному конкретному месту из «Летописи», а обобщенно. Батюшке Серафиму была свойственна особого рода восторженность. Восторженность сродни той, с которой библейский царь Давид плясал перед ковчегом. Вот и Серафим… нет, не плясал, но, как передают о нем: «Во, во, матушка! Так и будет!» – повторял Серафим, скача от восторга.

Скакал от восторга, осиянный нездешней радостью. Поистине в этом весь Серафим.

Глава третья

Машнины

И жили рядом с храмом, и думали только о нем, и так хотелось в будущее заглянуть, хотя бы одним глазком высмотреть, каким он будет, когда наконец достроят. Вот об этом-то и без конца спрашивали, пытали друг друга, особенно дети – те аж заходились от жгучего любопытства, от азартных своих фантазий. Заберутся на печку, подбородок в острые кулачки упрут и ну расписывать. Чего им только не чудилось, не блазнилось. Хотя что спрашивать-то, если ответ заранее известен (так рассуждали старшие). А таким наверняка и будет, каким изобразил его на рисунках и чертежах столичный архитектор, важный господин с голым черепом, обтянутым морщинистой кожей, сырым, помятым лицом и неестественно большим расстоянием от носа до тонких, по-бабьи поджатых губ – один из учеников знаменитого Растрелли, которому заказали проект. Исидор Иванович сам ездил заказывать, долго разыскивал дом на Невском проспекте, стучал в дверь с медной табличкой. И, смущенно покашливая в кулак, разглаживая бороду, от имени всех горожан просил уважить, постараться, чтобы храм был не хуже столичных (столичным-то уже успел надивиться, задирая голову, – только шапку держи, чтоб не упала). Пообещал, что в долгу не останутся, сунул руку за пазуху и выложил на подзеркальник пухлый, перевязанный бечевкой конверт:

– Извольте, не побрезгайте – авансец.

И снова смущенно кашлянул, даже слегка зарделся.

– Деньгами не брезгаем. Напротив даже. – Ловким щелчком господин отправил конверт в выдвижной ящик подзеркальника. Отправил и непринужденно за двинул: – Благодарим-с. – Из вежливости счел нужным осведомиться: – Как вам Петербург?

Гостю оставалось лишь развести руками в немом изумлении перед Петербургом и произнести сакраментальное:

– Столица!

Тот осклабился в любезной улыбке.

1 2 3 4 5 ... 9 >>