Ух… Аж мурашки по коже!
А вот из другого окна – кухонного, вы увидели бы дорогу. Долгую, длинную, спускающуюся вниз с горы. Стоит только увидеть, что находится у подножия, глаза тут же разбегаются от восхищения: огромные разноцветные баннеры, реклама прямо на небоскребах. Можно даже фильмы смотреть, пока ждешь своего поезда на станции. Знаете, что-то подобное я видел в детстве на старых маминых открытках. Там были разные виды, и подписи соответствующих городов: Токио, Шанхай, Нью-Йорк. Когда я был маленьким, мне особенно нравилась открытка с Таймс-сквер. Это в Америке где-то. Очень похоже на наши улицы!
К сожалению, в этой жизни никому из нас уже не довелось побывать ни в одном из этих великих городов. Лишь энциклопедические статьи вообще посвящают нас в историю: Лондон, Хельсинки, Рим, Вена, Прага, Москва… Сколько всего раньше, видимо, было интересного! Помню, мама мне как-то читала про такое интересное чудо из чудес, как пирамиды. Египетские вроде, названия не помню. Древние люди строили их сами, нося тяжелейшие блоки на своих плечах… С ума сойти можно!
Не упрекайте меня в щенячьем восторге или глупости. Я знаю и о всяких ужасах. В школе нам рассказывали о двух великих войнах, которые сначала велись оружием. Люди истребляли друг друга с помощью этого оружия, жгли чужие дома и грабили их. Споры за территорию и чистоту рас заставляли всех наших предков превращаться в хищников. Я даже помню, как плакал после урока, на котором нам показывали, как группу раздетых костлявых и измученных пленных повели в газовую камеру.
Последнюю войну в учебниках прозвали информационной. Авторитет любого государства можно было запросто понизить, если чуть-чуть подкорректировать некоторые данные. Историю заново написать. Теперь целые группы людей придумывали иностранных шпионов, разрабатывали теории заговоров, чтобы посеять смуту в головах наших предков. Свобода информации давила на бедных жителей Земли, и все они становились унылыми и подавленными: кончали с собой без конца, никак не могли получить удовлетворение от жизни, преисполнялись завистью и ревностью. Как хорошо, что мне довелось жить в ту золотую эпоху, когда в мире закончился переизбыток информации. Теперь и интернет, и любые системы четко налажены и систематизированы: все для нашего удобства – товары и услуги с доставкой, а перечень книг, фильмов и музыки четко отфильтрован, и сделано это было в нашу пользу, чтобы нам никогда больше не было грустно.
Итак, последняя война – информационная, да. Хотите спросить меня: неужели войн больше никогда не было? Возможно, они бы и были, если перед нашим человечеством не встала бы одна большущая угроза – глобальный вирус, объединивший усилия всех стран в борьбе за общий мир. Этот вирус убил миллионы людей, а эпидемия затянулась на несколько лет. Страшное было время, оно отображается эхом от моих детских воспоминаний. Люди в масках и перчатках, словно врачи или спасатели из радиоактивных пустынь восьмидесятых годов прошлого века. Раньше ведь так было: все могли спокойно толпиться в магазинах, создавать сумасшедшие очереди в кинотеатрах или метро. Представьте себе такую картину: музыка гремит, во весь звук трещит какой-то огромный концерт. Фанаты дышат друг другу в затылок, прыгают и разбрызгиваются потом на остальных. Бррр… Кошмар!
А ведь так все и было, пока не наступила эра изоляции. Чтобы защитить человечество от опаснейшего заболевания, все страны приняли решение ограничить пребывание людей на улицах. Закрыли театры и клубы, а кафе и магазины перевели на доставку. Концерты, игры и церемонии какое-то время проводили без зрителей. Наконец-то людям стало не так уж и интересно идти друг на друга с оружием, ведь появились проблемы важнее. Морги и кладбища переполнялись гниющими трупами: в новостях показывали, как больные, лишенные возможности дышать, были вынуждены лежать на койках прикованными к аппаратам искусственной вентиляции легких.
Страны закрылись друг от друга. Наш великий Хаас, кстати, тоже почти страна: нам пришлось отделиться и оградиться от прежде родных территорий, так как раньше у нас было огромное количество заболевших. Каждое государство устремилось защитить своих граждан. Конечно, остались некоторые союзы по торговле, безопасности и экологии; не исчез даже туризм. Но все это теперь было так сложно, дорого и четко выверено, что все мы перестали чувствовать угрозу. Не было больше никаких завоеваний и глобальных происшествий. Конечно, вандалы и бандиты промышляют и сейчас, но нам больше не приходится волноваться за то, что завтра нас разбомбит соседнее государство. Заботься о себе, соблюдай меры безопасности – идиллическая жизнь, рай на земле. И все это – на нашем веку. В кафе и кино ходить можно, только осторожно: ну что за жизнь! Давайте тихонько включим телевизор, и вы сами убедитесь!
Вот, канал номер один. Надо звук убрать, здесь есть субтитры. «С двадцать первого января во всех супермаркетах Хааса оплату можно совершать по чип-карте, находящейся на запястье правой руки. Внимание: правой руки». Видите, сплошной прогресс! Раньше у людей были бумажные паспорта. Но теперь ради никчемных книжечек не нужно рубить деревья: вся информация о вас – в вашем же организме. А ещё этот мерзкий пластик. И от него избавляемся. Теперь платить станет совсем легко.
А вот и второй канал. Тут рецепты всякие. Карамелизованный паук-птицеед под соусом с халапеньо – белок, для спортсменов пойдёт. Не то, не то… Вот! Гуманитарная миссия в Хаасе: более тысячи детей в детских домах получили наборы питания – прямиком от мэра!
Так, я тут ушёл в историю и аналитику и совсем забыл, что собирался рассказать о своей печали. Точно, через час к пиццерии под нашей квартирой подъедет грузовик с заготовками. Абель точно проснется: ее раздражает шум утренней разгрузки. Но сейчас, в эти минуты, давайте наслаждаться розоватыми облаками. Мой письменный стол, как всегда, завален бумагами. Это обычное дело. У меня сотни идей, и каждую новую я записываю в один из этих бесчисленных листов. Мебели здесь мало: кроме стола тут есть еще только стул, небольшой стеллаж с книгами и маленькое кожаное креслице.
Пойдемте к стеллажу: тут как раз хранится то, что я хочу вам показать. Засовываю руку в ряд глянцевых корешков книг и выбираю среди них одну. «Тонкости теории вероятностей», вот она! Мой выбор отнюдь не случаен: Абель сюда даже не заглянет. Она вообще не очень-то любит читать, но вы сами понимаете: если есть какая-то тайна, то лучше бы мне себя обезопасить. Я делаю это точно лучше Абель.
Признаться, из этой книжки я прочел только название, и оно мне понравилось. Но ценность этого милого предмета, который я держу сейчас в руках, заключается для меня не в его сути, а в том, что оно хранит внутри.
Страницы – с шестьдесят пятой на шестьдесят шестую. Вот он, предмет моей светлейшей печали!
В моих руках фотография, с которой на меня смотрят два самых очаровательных зеленых глаза в мире. Волосы каштанового цвета. Длинные ноги. Потрясающая улыбка.
Эсмеральда. Прекрасная Эсмеральда – одна из моих самых светлых грёз и настоящая причина моей грусти.
Глава 2. Девушка с поездом в руках
Для любой киношной и мало-мальски претендующей на коммерческий успех романтической истории крайне важен момент знакомства. Здесь должны сыграть все рычаги: время, место, условия, даже социальное расслоение. Но у нас с Эсмеральдой все было немного по-другому.
Представьте себе сцену какого-нибудь захудалого театра, на которой расставлены следующие декорации: кирпичная стена, пара-тройка пустых стеклянных бутылок (чудо нашего времени – самое дешевое пойло за всю историю человечества!) и скамейка. Моя память рисует в голове только это: все остальное размылось с течением времени, но есть одна деталь, которая не исчезнет никогда. Прожектор на нашей с вами сцене направляется прямо на кирпичную стену. Ещё чуть-чуть ярче…
Да, прямо сюда.
Из-за кулис выползает уставший после долгого рабочего дня в баре Жорж Монсиньи. То есть я, если вы уже успели позабыть, как меня зовут.
Огромный плакат, висящий на кирпичной стене напротив чёрного входа в бар с пометкой «Только для сотрудников». Он встречал каждого из рабочих смены лучезарной улыбкой изображенной на нем девушки. У неё в руках был игрушечный поезд. Помню, мне сразу показалось странным, что я, будучи человеком, вроде как не лишенным литературного и мыслительного таланта, так и не понял посыла этого плаката. Но был очарован красотой этой девушки.
Долгое время я выходил на улицу не только для того, чтобы просто покурить и вдохнуть свежего воздуха. Коллеги и постоянные посетители – все как один вслух обсуждали вопросы коррупции и тотального кризиса, но я не мог позволить себе опуститься до таких бредней. Я притягивался к этой улыбке, как к магниту, часами рассматривая каждую черточку милого лица этой девушки. Если в вашей голове до сих пор жива конструкция сцены, делайте с декорациями что угодно: выливайте воду, высыпайте искусственный снег, подбросьте к моим ногам охапку сухих листьев, если сумеете найти деревья поблизости. Целый год, в любую погоду я выходил полюбоваться этой чудесной девушкой с игрушечным поездом в руках.
– Эй, Монсиньи! Может, напишешь уже о своей истории несчастной любви к рисунку? «Портрет бабы с паровозом»? – раздался хлопок, и я дернулся: знакомый голос и шлепок ладонью по моей спине.
Знакомьтесь, на сцену вышел мой лучший друг – Родриго.
Я знаю его почти всю свою жизнь. Он – хороший, но чертовски недооцененный музыкант, а я… Позже расскажу вам о том, какие мучения мне принес выбор стать писателем. Обещаю, вы будете удивлены. А может, станете смеяться.
Мы с Родриго росли в одном дворе и знали друга почти всю жизнь, поэтому не буду вдаваться в те подробности, которые еще всплывут, а просто отмечу: он – активный деятель, а я – боязливый мечтатель. Он – вечно пробивающийся в мир музыки творец, а я до последнего был серой мышью, причем, в моем случае, комбинация слов «до последнего» весьма иронична. Оба мы – на суд девушек, весьма привлекательные юноши, только Родриго – светло-русый кучерявый и подкачанный брутал, а я – сами помните: темноволосый и бородатый мешок костей («сексуальный мешок костей» – исправила бы меня Абель, закуривая трехсотую сигарету – и это было сказано сразу после нашего первого раза!).
Наконец-то я расположил все детали, расставил все действующие лица по местам и больше могу не тянуть с бесконечными описаниями и посвящениями. Если получится.
Свет. Камера. История моей великой печали начинается, и в нашем импровизированном театре гаснет весь свет. Декорации немного меняются.
В то утро я, как обычно, проснулся в родительском доме. Слово «родительский» здесь слишком громкое: наверное, будет лучше сказать «в материнском доме», ведь с мамой мы там жили одни, без отца. День начинался так же, как и все предыдущие.
Скоро мама проснется, и я услышу, как первым делом она включит телевизор. После этого она садится за столом на кухне, включает какую-то хрень из телемагазинов и готовит нам завтрак. Один тип из передачи сказал однажды, что белый сахар нужно срочно заменить на коричневый. С тех пор, она добавляла в кофе этот омерзительно горький и дурно пахнущий порошок, да еще и утверждала, что везде в журналах и газетах нас обманывают. Как-то странно получается.
Мне особенно нравилось, когда с утра мама делала гигантские бутерброды с сыром и кукурузой, и мы вместе их ели и о чем-то долго говорили. Правда, слово «говорили» – снова слишком громкое в моем рассказе: скорее, я чаще слушал и вставлял какие-то вымудреннные фразы. Все равно, в конечном счете, все сводилось к тому, каким мудаком был мой отец.
Внесу коррективы: лично я мудаком его не считал.
В общем, что-то у них не заладилось с тех времён, когда я еще учился в школе. По вечерам они орали друг на друга и, судя по тому, сколько раз я слышал слово «трахался» и именно в мужском роде, понял, что он когда-то там гульнул, и мать об этом узнала. Скорее всего, так. Ведь чтобы «трахались» они, я почти не слышал.
Первое время я не мог выносить эти крики, бесконечные ссоры: петлял с ребятами из школы по дворам после уроков, смотрел, как парни играют в футбол и записывал что-то в блокнот – что на ум придет. Ещё я обижался на Родриго, у которого после учебы были уроки гитары. Он сразу же уезжал, и я оставался наедине с собой. Помню, как четко воображал себя великим – еще тогда, и думал, что я весь из себя принц – с ног до головы необычный, напишу бестселлер – тогда темой икс было одиночество. Или фильм сниму, там уже посмотрим, как сложится.
Далее, по мере продвижения моего творчества и уже поздних возвращений домой, родители стали беспокоиться. А еще математичка – сволочь – меня завалила и позвонила им, чтобы со мной кто-то начал заниматься: скатываюсь, видите ли.
Математичка, конечно, реально сволочь: из-за неё медным тазом накрылись мои стихи. Она, кстати, ещё была жирная такая. Отец занимался со мной по два часа в день, объясняя эту несусветную хрень, которую я не понимал и безумно расстраивался из-за этого. Мало того, что парень одинокий, так ещё и тупой. Мой сосед по парте, Томми, в то время уже гонял с крошкой Рози – девятиклассницей с огромнейшими буферами, а я все сидел и слушал, как папа объясняет мне решения этих гребаных задач из переклеенной тысячу раз ветхой книжки.
Однажды я снова схватил парашу, и у меня сдали нервы – я закрылся в своей комнате и лег на кровать. Это довольно жуткое воспоминание. Рисую в голове свою толстовку, в которой я тогда был: на ней специально болтались два шнурка, чтобы затягивать капюшон. Я с силой потянул их вниз, да еще и вдобавок в подушку лицом кинулся – хотел максимально лишить себя кислорода. Идиотская затея, знаю. Но это был крик души.
Сейчас я прекрасно понимаю, насколько тот шаг казался страшным. Но и оправданным тоже. Я просто старался привлечь к себе внимание. Образ страдальца и вечного изгоя приходил мне в голову в атмосфере постоянной ругани, и я не хотел, чтобы родители постоянно воевали. Я-то в то время верил, что они все равно помирятся. Но лед между ними с каждым днем нарастал все толще и толще.
И тут в один прекрасный день мать сообщает мне, что «этот урод» (а ещё позавчера мы с ним устроили ночной киномарафон «Мистера Киллера» и соленого попкорна из микроволновки) с нами больше жить не будет. А знаете, куда он потом уехал? Началась колонизация Марса: программы по обмену там всякие. Мой отец однажды попал в группу добровольцев. И с Марса не вернулся. Зато огромное количество гуманоидов здесь – вместо него.
Я одновременно боюсь и ненавижу марсиан. Жутко брезгую. Внешне эти создания напоминают каких-то несуразных насекомых – огромных, высотой с человеческий рост. Вместо рук и ног у них несколько пар противных клешней. Марсиане организовали свое подпольное государство и иногда договариваются с хаасцами о продаже чего-то в обмен на икру, чеснок или мелких животных: им нужны кошки, собаки или что-то дурно пахнущее – они все это едят и перерабатывают. Сами же марсиане еще чистят нам трубы и городскую канализацию, и за это им даже платят настоящие деньги, чтобы те могли получить лечение, продукты или качественные услуги. Но эти сволочи нередко бунтуют! Им, видите ли, мало платят, а кошек подсовывают больных или искалеченных, чеснок – так сразу гнилой, как и икра – тоже им тухлой кажется. Пусть вообще радуются, что получают хоть что-то! Здесь, в великом Хаасе, они – чужаки! А для кого-то – еще и убийцы. Они нас захватить хотят, я все это знаю. Похищают наших женщин, воруют и убивают тех, кто не может дать им сдачи. Инопланетянки – результат связи наших женщин и марсиан – такие страшные! Вы наверняка заметите парочку таких чудовищ, бродящих по Хаасу, правда, только в светлое время суток, а то им страшно, что побьют. Кожа у таких существ – бронзовая, резиновая на ощупь. Они как огромные куклы для утех (сами понимаете, каких). И ведь допускают же такое земные женщины! Но, честно говорю, у нас таких подстилок под инопланетную дичь не любят. Надо бы вытравить эту раковую опухоль, пускающую метастазы по асфальтированным венам Хааса, чтобы наш город наконец-то зажил спокойно. Но пока все это – только мечты.
Продолжим. Обычно в выходные дни я ездил по магазинам. Должен был поехать и в тот день, однако привычный ход вещей был нарушен внезапным телефонным звонком.
Это был Родриго, желавший взять меня с собой на свой концерт в ночном клубе. Первое крупное выступление – сами понимаете, волновался. Но если вы бы спросили, почему волновался я, то ответ был бы следующим: там будет много людей, и все они, скорее всего, будут очень заразными. Только подумайте: последствия вируса, мутировавшие симптомы… Сколько всего страшного сразу!
С другой стороны, черт возьми, как же я мог отказать своему лучшему другу?
Я твердо решил в тот день все же поехать в клуб, но предварительно, конечно, обо всем позаботился: новая пара перчаток, хруст защитной маски. И пусть хоть кто-то начнет разуверять меня в правильности действий! А если доведётся вдруг с какой-нибудь бомбой перепихнуться, так на это у меня тоже защита есть. Ничто не возьмет Жоржа Монсиньи.
Так, давайте заглянем в спальню: Абель ещё спит. Минут десять-пятнадцать у нас есть. Снова запускаем нашу машину времени и садимся в такси.
Промышленная дрянь, которую мы сейчас будем проезжать, скоро кончится. Это какой-то суперхимозный комбинат, от которого просто жутко воняет. Ехать нам, в принципе, недалеко, но окна лучше закройте. А вот и моя остановка! Я уезжал с неё в город и на работу. Проезд стоит двадцать пять единиц, и с моей зарплатой в месяц я могу позволить себе целых тридцать три поездки на автобусе! Конечно, трудности возникали, если помимо работы я ехал куда-то ещё, но в целом, справляемся. Если бы вы пришли почитать обо мне чуть раньше, чем произошел мой профессиональный триумф, то я бы месяц откладывал на это такси. Но теперь в этом нет необходимости.
Гембли-род. Ох, как же я обожаю эту улицу! Вы только посмотрите: дорога потихоньку наклоняется вниз, к подножию горы, и по правой стороне – вон там, рай для богачей: казино, роскошные отели, шикарные рестораны. Водитель, тише музыку, окна открыть! Слышите? Шум сухого ветра и звон игровых автоматов…
Я ведь потому и хотел стать великим писателем. Сами посудите: я бы имел влияние на людей, создавая произведения о правильных вещах. Это как классика прошлой цивилизации – Моцарт, Пушкин, Дюма. Моими устами говорила бы истина, меня бы цитировали. А ещё я бы проводил все вечера здесь, на Гембли-род. Роскошный костюм, сумки, набитые деньгами, толпа глупых гламурных девиц вокруг. Признаться вам, мне грустно было каждый раз проезжать этот район на автобусе, перебирая пальцами мелочь в кармане – все, что там, в принципе, осталось. Сыграть бы в игру! В жизнь – как в игру!
Ну а мы с вами торжественно попадаем в золотой час этого блестящего города – сейчас-сейчас, храп Абель отвлекает меня… Вспомню все, как было в тот день. Соображай, Жорж. Соображай, дурень.