Итак! Проезжаем через мост и попадаем в самую оживлённую часть Хааса. Бизнес-центры, небоскребы и километровые пробки. С девяти до одиннадцати вечера движение на дорогах перекрывается, и все рекламщики города пытаются проявить себя по максимуму: между небоскребами шагают длинноногие голографические модели, одетые в брендовые вещи. Знаменитые певцы представляют свою музыку, обращаясь ко всем, как боги, свысока – из-за верхушек зданий. Бывает так, что даже стриптиз-клубы выпускают на скрытые от туристических глаз узкие улицы своих огромных пиксельных девиц. Те наклоняются к пешеходам, ложатся прямо на дорогу, изгибаясь в эротическом танце. Лично мое внимание привлекла голограмма в виде девушки, танцующей стриптиз вокруг фонарного столба. Просто представьте! Если бы вы случайно забрели на Перпл-стрит, например, – улицу со, скажем так, дурной славой, то стали бы тем самым счастливчиком: огромная фигуристая девчонка встала бы на четвереньки, лишь бы вас рассмотреть и озвучить прейскурант местного клуба. Все самое интересное у этой девочки рассмотреть можно, не переживайте.
Ой! Наша машина подскочила на яме. Не волнуйтесь: мэр нашего великого Хааса, Дюрер Спейс, пообещал, что это все вскоре исправят. Понимаете, какие тут проблемы: чтобы побороться с заразой, нужны были большие деньги. Большущие – мы в руках таких никогда не держали. А ещё деньги нужны на оборону и школы. Чтобы дети в Хаасе росли крепкими и здоровыми, а ветераны войны ни в чем не нуждались.
Вот мы и приехали. Посмотрите, какое место шикарное. Да, не на центральной улице, да и темновато чуть-чуть. Пара крыс. Зато бездомных почти нет, так, по мелочи: на помойке пара ненужных роботов, а запах… Это чеснок или черная икра – ее едят инопланетяне и не залезают к нам в клубы или бары, не обворовывают магазины. Черт бы побрал эти программы от правительства! Напускали беженцев… Ну, в принципе, я вам все и показал, теперь оставьте меня одного на этой сцене, ведь история о великой печали Жоржа Монсиньи набирает обороты именно отсюда – из этого замечательного клуба в ангаре.
– А, ты уже здесь! Держи! – Родриго почти сразу подбежал ко мне и набросил на мою шею тяжеленный фотоаппарат. Да кто ж ими пользуется ещё?
Я прошел в зал и увидел, как настраивают инструменты. Зрители и слушатели собирались в небольшие группы, тесно друг к другу – только по два человека. Желательно, чтобы это были те люди, между которыми потом будет любовная связь. Ну, вы понимаете, постель. Так, мне кажется, куда меньше рисков, что вирус пойдет куда-то дальше этих двух. Остальные – на расстоянии двух метров.
Засмотрелся я тут на одного странного парня. Под глазами у него были синяки, и он по очереди проносился между всеми стоящими, нарушая дистанцию. Если он будет и дальше так натягивать капюшон, то порвёт свою толстовку. Что-то предлагает кому-то. Ой, ко мне бежит!
– Брат, кайфануть хочешь? – спросил он.
– Спасибо, но у меня есть приглашение, я друг Родриго, он тут выступает, – ответил я бодрым голосом.
– Ощущения ярче не хочешь? – он как-то странно заулыбался.
– О чем ты?
– Ну, кайфануть, приятель. Не тупи!
– Ой, не-е-ет, спасибо!
Знаю я эти ловушки, нам про них еще в школе рассказывали.
Думаете, он мне предлагал таблетки или порошок? Ой, нет, что вы. Максимум, косячок. С наркотиками у нас тут борются активно. При особенно сильном желании, я даже мог бы сейчас позвонить в полицию и описать этого странного гражданина. Его бы сразу поймали. Жаль, что он не марсианин: тех вообще вяжут за считанные секунды. Я же боюсь пропустить выступление Родриго, мне не до разборок.
А вот и он! Когда мой друг вышел на сцену, весь зал погрузился в тишину. Родриго выглядел весьма уверенно: на нем были грязновато-серые джинсы и черная кожаная куртка, надетая поверх футболки с какой-то дьявольщиной – не знаю, я вообще держусь от всего этого подальше.
Подняв вверх фотоаппарат – этот громадный и старинный артефакт, что висел на моей шее, словно удавка, я начал ассистировать Родриго на его пути к славе. Разумеется, мне от этого ничего не будет, никто даже не заплатит. Но я действовал четко по инструкциям: приближал объектив в тот момент, когда его рука начинала выжимать из глянцевой гитары все соки. Да уж, кто сейчас по-настоящему кайфовал, так это Родриго, а не та девчонка, блюющая прямо на пол. Это от того, что у нее, наверное, отравление или мутировавший вирус. Я уверен. Глаза Родриго были закрыты, он играл почти вслепую, и, когда музыка уже лилась в зал и в наши уши, он внезапно запел.
«Моя родная Руни-Джун, покажи мне свой…» – ой, не тот отрывок, конечно, чтобы вам тут его описывать. Но я и не буду, это Родриго девушке своей посвятил. Знаете, там после этого была еще баллада, которую он сочинял в тот период, когда фанател от танцовщицы из школьной группы поддержки. Признаться, она была хороша, конечно, но никогда не посмотрела бы на такого, как Родриго. Ей подавай уже обеспеченных, готовых бизнесменов. Что странно, потом – в один прекрасный весенний вечер – ее всей группой отымели в туалете колледжа. И Родриго там не было, кстати. Это я услышал от одногруппников в университете.
Сначала Родриго пел долго о любви, и никого из нас это не вставляло, но затем началось мясо – песня о чудесной проститутке Лили, у которой вместо ног – колёса. И весит она сто пятьдесят килограммов. Хотя бы что-то интересное! Я внимательно следил за публикой: у нас так принято, что если чьи-то чувства задеты, об этом сразу же говорят. Да, кстати, вспоминая этот момент, забегу вперед: на выходе из клуба через десять минут соберутся сраные гуманоиды с плакатами. Там будут лозунги в стиле: «Хотим свободы!», «Равенство – наше требование» или вот еще смешной опус: «Требуем справедливой оплаты труда!». Ха, ещё чего! Да эти твари когда в автобус заходят, каждый нормальный хаасец брезгливо свалит оттуда. Чужаки нам здесь не нужны, но куда их девать? Вся надежда, что сами вымрут как-нибудь, если силы не приложить.
Родриго завел толпу по-полной. Прыгни он, как на старых записях концертов, в целую кучу поднятых рук, его бы вокруг планеты пару раз обнесли. А вот ваш друг, Жорж Монсиньи, начал с этого момента серьезно задумываться.
Я не мог перестать задаваться вопросом: как мне подойти к тому, чтобы стать великим писателем? Само собой, я понимаю, что для начала, как ни странно, надо просто писать. И я пробовал: даже месяц себе давал на создание величайшего романа современности. Но так вышло, что за две недели не написал и первых десяти страниц. Я набросал очень красивое, как по мне, начало, интригующее. А затем понял, что все как-то начинает идти не туда. Перечитал еще раз и понял, какое же это убожество. И на этом как-то все.
Когда у Родриго заиграла уже восьмая по счету песня, мне стало только хуже. Я видел, что мой друг уже совсем вошёл в кураж: снимая его уже с меньшим энтузиазмом, я наблюдал за этой бешеной энергией, которую он воплощал на сцене. Не зажимался, не боялся перепутать слова в тексте. Пару раз оступился только, но это была мелочь.
Вообще, я боялся таких сюрпризов в своей голове тем вечером. Изначально мне просто хотелось остаться дома и посмотреть что-нибудь интересное по телеку. Я пока штаны надевал, кое-что услышал: оказывается, над верхушкой нашего города есть еще какая-то верхушка, и эта верхушка куда важнее любой из тех, что есть на планете. Так вот, с этой верхушки нам и диктуют, что слушать, а что – смотреть. И якобы все актеры, певцы и писатели знают об этом и программируют народ. Чему-то страшному поклоняются. Я Родриго об этом не сказал, чтобы тот не волновался. И не сказать, чтобы я сильно верил в это сам: мне никто не звонил и не требовал писать что-то особенное, чтобы людей программировать. В общем, полный бред! Но, согласитесь, затягивает.
Все, что творилось в клубе тем вечером, указывало на атмосферу чего-то грандиозного, а волнение и мандраж от Родриго передавались всем окружающим. В перерывах к нему постоянно в гримерку забегали то менеджер клуба, то какая-то симпатичная блондинка с кофе: ее черты я запомнил особенно четко, чтобы вечерком расслабиться, так сказать. Вы же меня понимаете? А что касается волнения и энергетики, так эти вещи меня брали совсем по-другому. Песни моего друга звучали передо мной так живо и звонко. Даже не верилось, что когда-то все это было лишь у него в голове. Это круто. Но я тут же представил себе нечто совсем другое….
Все эти люди забегают ко мне. Большое подсвеченное зеркало. Я причёсан, одет с иголочки, выгляжу достойно. Вокруг меня носятся и ассистент клуба, и та забавная блондиночка, готовая на большее, чем просто принести стаканчик с кофе. Потому что это я. Выход через считанные минуты. Волнение и небольшая хрипота в голосе: так отрывок моего романа, который будет зачитываться публике, зазвучит ещё лучше. Блаженно растворяясь в этих мыслях, я даже не заметил, как Родриго уже заканчивал свой концерт, благодаря всех, кто пришёл – и меня, в отдельности («Моему самому лучшему другу Жоржу – ты для меня как брат»). Ой, как хорошо, что со стороны моя глупая улыбка выглядела так, словно я нахожусь в полном восторге от шоу Родриго.
Мой друг попросил охрану клуба вывести меня на улицу с черного входа. Там я должен был подождать его, поздравить от всего сердца с таким успехом, разделить опьянение подступающей славы, а затем уехать домой – в гордом одиночестве. К Родриго зачем-то прицепился менеджер: нужно было срочно решить какие-то вопросы, ответить на пару придирок от журналистов. В общем, какие-то мелочи. Мое внимание в тот момент привлекли звуки, доносившиеся с репетиции из крохотного зала напротив. Вечерняя музыкальная школа, если я правильно помню. Да, именно она там находилась. Сначала я услышал, как настраивались духовые, а вот затем там по-настоящему заиграла музыка. Волшебная музыка.
Эти звуки… Это же… Дебюсси! Черт побери, да я на сто процентов уверен – Дебюсси! Я сразу его узнал. И погрузился в транс. Что-то очаровательное – наследие прошлой цивилизации.
Меня сразу же одолела жгучая смесь из чувств, словно все их поместили в огромный блендер, включенный на полную мощность. Я больше не стоял на вонючих задворках неизвестного клуба. Я возносился над городом, больше – я парил где-то в небесах. Лишь мое земное тело стояло как вкопанное – сразу рядом с мусорными баками, что весьма иронично.
Черт, как же это гениально. И как же я далек от всего этого. Жорж Монсиньи – полная бездарность.
Мне на секунду стало плохо, в глазах потемнело. И не надо говорить, что я – наркоман: отказался ведь даже от косячка. Я дождался самого конца, пока не стихла последняя нажатая музыкантом клавиша. Ну почему я не могу делать с людьми то же самое, что и эта музыка? Почему я, а не кто-то другой, кто мог бы сейчас завороженно читать мою книгу, не в силах остановиться? Почему разбит я?
Да уж, вот тебе и опьянение: глаза наверх – на потолке что-то происходит. Я больше не вижу крышу этого клуба, не вижу никакого освещения – само небо разверзлось и разбило все перекрытия. Оно открылось мне в тот день куда чётче, чем обычно.
План был таков: быстро хвалю Родриго, сердечно благодарю за приглашение, желаю успехов и срочно бегу домой, ссылаясь на то, что мне резко приспичило написать пару абзацев. Мне хотелось лечь спать и поскорее, чтобы этот день кончился, а вместе с ним – то ноющее чувство неполноценности, не оставлявшее меня весь этот гребаный вечер. На мое облегчение, Родриго примчался довольно быстро, и я тут же налетел на него с крепкими объятиями:
– Ты молодец, брат, – произнес я. – Всех разнес, сам же видел.
– Жорж, ты… ты… Поехали нажремся! – у него на глазах слёзы стояли.
– Извини, Ро. У меня тут после твоего концерта (надо же было хоть как-то реабилитироваться в своих глазах) созрела идея небольшая для текста. Я не хочу ее потерять: поеду и набросаю.
Что ж 50/50: пятьдесят процентов за то, что я – полная сволочь, а ещё пятьдесят за то, что я – хороший друг.
– Да ладно, шутишь! Шекспир! Или как его там, Пуаро! Завтра будешь мне читать, кусок ты идиота, Монсиньи! – его голос звучал даже пугающе. – И не смей бросать, как в прошлый раз, а то в землю закопаю.
Хит-парад каких-то ответных слов, показывающих мою неестественность. Я наигранно улыбнулся и побрел – якобы отягощенный мыслями – на остановку. Жадно заглатывал свежий воздух. Меня возмущало, что никто – абсолютно никто, в том числе и Родриго – не замечал, что сейчас по-настоящему происходило в стенах этого жуткого амбара. Все эти мыши, которые выбегают оттуда – каждая спешит в свою норку; звенит электропоезд, автомобильный гул, какой-то мудак бесконечно сигналит. Вот он – мир, в котором нет чудес! И после этого меня спросят: почему же ты такая сволочь, Жорж? Чего ты хочешь на самом деле?
А я ведь не просто вышел на улицу: я спустился на землю из мира звезд и чистого вакуума. Я был снаружи этого мира и видел все с высоты птичьего полета. Мне большее было не нужно – только пианино и тишина. Но об этом не узнает никто из тех, кто сейчас несется хрен пойми куда за будничными заботами. Я с нетерпением ожидал своего автобуса, так как мне слишком уж хотелось вернуться в свою комнату.
Этот автобус вскоре приехал. Больших усилий мне стоило поднять ногу, чтобы вскарабкаться по ступенькам: слишком много сил отнял у меня Дебюсси, а вернее – небольшая зависть от желания быть для кого-то таким же, как он. Одно я знал точно: сейчас я надену наушники и продолжу свой путь в небеса вместе с великими. Хотелось включить Малера. Или Чайковского.
Снова резкое приземление, словно лицом о землю: проезд подорожал – точно! В новостях же еще сказали – на два процента. Очередные проблемы с экономикой, и никто не может их решить. Эх, держитесь, мистер Спейс: горожане Вас с грязью смешают, но я-то знаю, что Вы нам поможете.
В автобусе я отвлекся на радио. «Какими продуктами к новогоднему столу лучше запастись сейчас, до их подорожания?». Черт! Но спасибо, что хотя бы о гражданах позаботились, оповестили. Пришлось открыть свои телефонные заметки, чтобы все это записать. Мама должна была скоро закупаться, и я хотел предложить ей купить все немного пораньше, чтобы она не переживала из-за денег.
Пока я думал о повышении цен на огурцы и картофель, засмотрелся на остальных пассажиров в автобусе. Спасибо правилам дистанции, ведь теперь рассадка позволяет наблюдать за людьми более тщательно: парные сидения исчезли, стало больше места для роботов, а инопланетной дичи здесь вообще не место. Но неужели вся моя жизнь пройдет в поездках на автобусе? Усталые мужчины сидят с огромными пакетами из супермаркетов. На их сухих и осунувшихся лицах уже скульптурно закрепились морщины. Все возвращаются откуда-то куда-то, как и я, по сути, не имея никакой цели. И все это будет повторяться. Сегодня. Завтра. Лет сто.
В таком окружении и настроении я не мог позволить себе слушать Чайковского или Дебюсси, безусловно. Вот когда я стану достаточно известным и богатым, чтобы ездить в такси, вспоминая этот глупый день, и смотреть, как вдаль уносятся фонари и вывески – вот тогда я буду достоин такой музыки. Но не сейчас.
Остановка. В автобус заходит женщина с маленьким ребёнком, который истошно вопит. Она вроде бы и старалась его успокаивать, но безуспешно. Какой кошмар. На радио начинает играть какая-то тупая попсовая электроника: уверен, песню эту записали за пару часов и слили сразу в сеть, чтобы она окупилась. Так сейчас все делают. А я все сижу на месте!
Но вся эта тема с моими пустующими амбициями потихоньку заглушалась вопросом: доеду ли я до дома живым?
И тут мое сердце неожиданно провалилось глубже в легкие, чтобы не было слышно, как бьется – а вот в горле начало пульсировать.
В автобус зашла девушка: каштановые волосы до плеч, зеленые глаза. Длинные тонкие ножки из-под пальто.
Клянусь чем угодно, это она. Это – та девушка с плаката! Мисс Совершенство. Только сейчас у нее в руке не было паровоза, и сама она – в сером пальто с красно-зеленым клетчатым шарфом, широко и свободно отброшенным вперед.
Она села прямо напротив меня. Я моментально забыл и про огурцы, и про Малера, и про свое жалкое состояние. Не смог найти ни одной точки, куда бы уцепиться, но ее не замечать. В любой другой момент, зайди в этот мерзкий автобус бомба с огромными оголенными буферами, я бы старался не пялиться, только чтобы та не подняла шуму. На нашем веку такие вещи опасны. Но здесь другой случай: я видел ее всего лишь второй раз (не считая тысячи часов, проведенных перед плакатом), но девушка – эпизод превратилась в весомый отрывок моей жизни, который я точно не смогу позабыть. Хоть метеорит упади через пару минут.
Мне вот кажется, что в те моменты, когда ты внезапно замечаешь новое прекрасное лицо, которое еще и смотрит на тебя (ох, твою мать), в голову автоматически резкими и грубыми картинами должны врезаться воспоминания о прошлом, которое разбило твое сердце. Твой мозг сам отпугивает тебя. Он тебя защищает.