Она стоит, держась за перила, еще несколько секунд. Потом перекидывает правую ногу обратно и идет прямо на потухшее слово. Слово напечатано на газете, а газета лежит на шатком балконном столике, придавленная банками с медузными солеными патиссонами. Леся поднимает одну из банок, ставит на пол и отрывает от газеты кусок.
«…овидящая Ясмин. Помогу заглянуть в себя, осознать прошлое, спланировать будущее. Устраняю неприятности в семейной жизни, открываю пути к богатству. Отворот, приворот, снятие порч» – говорится на оторванном Лесей куске газеты. И еще телефон и адрес.
Леся стоит на балконе, смотрит на газетный обрывок и начинает наконец плакать. Ну конечно, ерунда. Но попробовать-то можно? А уж если не поможет и это, тогда можно и с балкона. Балкон же никуда не денется, он подождет.
Леся подставляет лицо ледяному ветру нового года, и слезы высыхают. Она скатывает кусок газеты в трубочку. Карманов на ее платье нет, и Леся сует трубочку в лифчик. Уходит с балкона.
Никто не замечает, как она появилась. Все слишком заняты своим новым счастьем. Ни Сёмыча, ни Махи не видно. Леся шагает к столу, берет бокал, с кем-то чокается, с кем-то обнимается.
– А они такие звонят! – перекрикивает гостей раскрашенная, как клоун, Зубинина. – Звонят сюда по телефону! Говорят: со двора видели, какой-то человек с балкона вылезает, с верхних этажей! Не из вашей ли, типа, квартиры? А я им: вы что! У нас тут психов нет! Или есть? Эй, вы все тут?
– Все! – кричат все наперебой. – Есть! Мы все тут психи!
Леся тоже кричит. Все смеются, и Леся смеется тоже.
Арина. Ты уже большая
Она прилегла рядом с Волком и спрашивает: почему у вас такие большие руки?
Это чтобы скорее съесть тебя, дитя мое.
Учиться в школе очень легко. «Жи-ши» пиши с «и», «ча-ща» пиши с «а». От перемены мест слагаемых сумма не меняется. Дневник наблюдений – сегодня было солнечно. Весь класс читает рассказ из «Книги для чтения» – вслух, каждый по одному предложению; скучновато, но можно незаметно открыть книгу поближе к концу и тихонько читать интересное. Перемена – прыгаем в резиночки. Если не хочется, можно почитать за партой, и никто не скажет тебе, что хватит уже сидеть за книжкой, испортишь глаза. На втором этаже есть коридор, которым мало кто ходит; по нему можно пробежаться, подпрыгивая и стараясь как можно дольше задержаться в воздухе. На лестницах дежурят старшеклассницы и старшеклассники; тех, кто, нарушая правила, не шел по лестнице, а бежал, они заставляют приседать десять раз, но это ничего, потому что потом можно отбежать подальше и громко их дразнить из-за спины, и они ничего не сделают, ведь им надо смотреть за лестницей. Крючки, точки и палочки постепенно становятся красивыми письменными буковками. Аринины тетради проносят по рядам раскрытыми, всем показывают: вот как надо писать. Девочки сидят с мальчиками, а мальчики с девочками, но некоторые девочки сидят с девочками, потому что мальчиков меньше. Арине сначала повезло, ее посадили с девочкой Катей, но потом в класс пришла мама и сказала: Ариша легко простужается, отсадите ее от окна; так Арининым соседом стал толстый неряшливый Бананченко. Но это ничего, потому что сзади сидит смешливая Рита и можно оборачиваться к ней и хихикать вместе, когда учительница отворачивается или выходит из класса.
Арина учится в первом классе, Вова – в последнем. То есть – в последнем для него. В самые старшие классы Вова не пойдет, а пойдет в пэ-тэ-у.
Вова не дежурит на лестницах, не участвует в школьных праздниках, а если встречает Арину в коридоре, то никак не показывает, что знает ее. Можно сказать, что того Вовы, которого Арина знает по их совместной секретной и унизительной диванной возне, в школе вообще нет. Есть какой-то взрослый мальчишка, с которым у нее нет никаких точек пересечения. Она бегает по школе с хохочущими девчонками, он, мрачно ссутулившись, ходит, засунув руки в карманы, в компании двух-трех старших, таких же ссутуленных. Она с гордостью носит октябрятскую звездочку, а он даже и не комсомолец. Она отвечает за классную стенгазету и называется главный редактор, на ее рисунки приходят смотреть старшеклассники – но не Вова.
Они живут как бы в параллельных мирах, и это хорошо. Арина о нем почти и не вспоминает, пока они не видятся у тети Анечки. Да и к тете Анечке она теперь ходит редко – уроков много, и выполнять их надо как следует, потому что отличницей быть очень приятно.
Эта маленькая нежная девочка – славный будет для меня кусочек.
Второй класс. Арину и еще двух девочек уводят с урока в учительскую – фотографироваться для Доски почета. В школьную стенгазету, которой занимаются только старшие, берут Аринины стихи, и вся школа, проходя по коридору первого этажа, ведущего в спортзал, читает: «В черный наш век, в ядерный век береги природу, человек!», и все шепчутся: «Что, сама прямо и написала? Вон та? Которая белобрысая?», и Арина опускает глаза и краснеет от гордости. Вовы же в школе уже нет – он учится в своем загадочном пэ-тэ-у, отчего все в семье как-то резко признали Вову взрослым. К его рыбному запаху теперь постоянно примешивается запах табака – Вова уже не прячется с сигаретой, а открыто курит на кухне. На семейных праздниках ему наливают, как большому.
Насытившись таким образом, волк опять улегся в кровать, заснул, да и стал храпеть что есть мочи.
Третий класс. Красный галстук. Перед лицом своих товарищей торжественно обещаю. Ты гори, гори, мой костер. «Пионерская правда» в почтовом ящике. Читальный зал библиотеки, фантастические романы. Книжки, которые так удобно прятать под парту и читать потихоньку. Старенькая учительница перед всем классом отчитывает Арину за непионерские пристрастия в выборе книг – но это ничего, потому что все, что нужно прочесть по программе, Арина прочла еще в сентябре, и учительница может придираться сколько ей вздумается. Арина таскает книги из кабинета отца, пока никто не видит, потому что там, у папы, не все книги можно читать детям.
Зато эту книгу родители вручают вполне легально.
Им обоим неловко говорить про эту книгу, особенно отцу. Отец и не говорит – он смотрит в сторону, как будто его нет. А мама, запинаясь, как не выучившая стихотворение школьница, объясняет Арине: вот ты уже большая, такие вещи все равно когда-нибудь придется узнать, и лучше от нас, чем кто-нибудь во дворе, в общем, это, ну как бы сказать, ну, короче, дочка, тебе же, наверное, и самой интересно, как это бывает на самом деле.
О, конечно, ей интересно! Они с девчонками еще в детском садике много разговаривали на эту волнующую тему. И Верочка обычно настаивала на версии существования магазина для взрослых, где продают такие семечки, которые съешь – и у тебя в животе появляется ребеночек, а Инночка уверяла всех, что есть такие специальные лекарства из аптеки, которые тебе продают, когда ты выходишь замуж. Что до появления младенцев на свет, то тут все единодушно верили Рае, у которой мама была врачом: когда ребеночку пора родиться, говорила Рая, его маме в роддоме разрезают живот ножом; с ее мамой было именно так, и даже два раза.
Арина читает книгу и наконец начинает понимать.
Так вот что ему нужно, думает она. Так вот чего он хочет, вот зачем он это все.
«А ребенка не будет?» – «Какой ребенок!»
Ну уж нет, говорит она себе. Хватит. Теперь точно хватит.
Она перестает ходить в гости к тете Анечке – совсем. Она спокойно, как большая, стоит на своем, и на нее не действуют бессильные аргументы родителей вроде «там будут пироги с рыбой», «тетя Анечка уже обижается», «Юлечка по тебе соскучилась». Я приберусь, я помою посуду, я сварю суп, но я никуда не пойду, говорит Ариша. Я останусь дома, у меня уроки, а рыбу я не люблю, пусть даже и в пирогах. Пусть Аня с Юлей сами приходят в гости, если они скучают.
И однажды к ней и вправду является гость. Но это не тетя Анечка.
Он приходит летом, когда дома Арина и ее папа. Мама на работе, Степушка в садике, а папа пишет дома научную работу, и ему нельзя мешать. Погода какая-то противная – дожди и холодно, поэтому Арина, вместо того чтобы гулять с подружками, рисует шариковой ручкой в своей суперсекретной толстой тетрадке, потом записывает в ней же всякие выдуманные истории, а потом и вовсе делает то, что ей категорически запрещено, – читает лежа. Книжка такая захватывающая, что она не слышит ни звонков, ни стука в дверь, ни криков; она вообще ничего не слышит, она недавно потерпела кораблекрушение и теперь находится на таинственном острове в Южном полушарии, она надеется вырастить урожай из одного-единственного пшеничного зерна, и ей не до каких-то там глупостей, происходящих в реальном мире. Однако глупости врываются в ее комнату вместе с разъяренным отцом.
– Что он себе позволяет, – тихим бешеным голосом говорит отец. – Десять минут уже в дверь барабанит и кричит: «Арина, Арина». Уже соседи вышли. Что вообще происходит?
Арина собирается ответить отцу – и вдруг слышит какую-то возню в прихожей.
– Ты что, его впустил? – спрашивает она, вскакивая.
– Знаете что, – говорит отец. – Разбирайтесь сами, у меня работа.
И вот в ее комнате уже сидит Вова. Он сам взял себе стул, поставил его у окна и просто сидит и молчит, и ничего не делает. Арина примостилась на краешке кровати и тоже ничего не делает и понятия не имеет, как себя вести. Она зачем-то дергает подол своей красно-синей клетчатой юбочки – раз, другой, еще сильнее, еще. Ее злит, что юбочка никак не хочет прикрыть коленки. Юбочка короткая, а коленки большие. Почти как взрослые коленки.
– Хочешь чаю? – зачем-то говорит она, хотя не чувствует ни малейшего желания поить Вову чаем.
– Не, – тянет Вова. И передвигает свой стул к ней поближе. И берет ее за руку.
– Что это у тебя? – вяло интересуется он.
Ладошка у Арины исчиркана синей ручкой.
– Писала, – отвечает она, пытаясь отнять ладонь, но Вова держит ее крепко.
– Че писала-то? – удивляется он. – Каникулы же.
Арина молча дергает руку.
– На руках ты писала, – с легкой насмешливостью взрослого человека, снисходительного к шалостям малышей, резюмирует Вова и вдруг берет Арину в охапку и сажает, как маленькую, к себе на колени. От него пахнет рыбой.
Дай мне рыбки, кума. Я голоден.
Арина бешено вырывается. Она ни с того ни с сего вдруг вспоминает, как когда-то мама восхищенно рассказывала всем о дурацкой ее, Арининой, реакции на инцидент в детсаду: «Она говорит: Антон меня вот так и душил, а я вот так и плакала, а я говорю: дала бы сдачи, а она говорит: ему же больно будет!» Маму умиляло, что у нее такая добрая дочь. Ну уж нет, думает Арина, извиваясь, щипаясь и молотя кулаками. Больше я никогда не буду «вот так и плакать», я буду драться, я буду делать больно, а если надо, то буду «вот так и душить».
Эка сколько рыбы привалило, и не вытащить.
Руки у него жилистые, и весь он какой-то твердый, как кора дерева, и даже шея твердая, и ему, кажется, совсем не больно, когда его щипают и бьют, и тогда Арина захватывает маленький кусок его коричневатой кожи двумя ногтями и сжимает изо всех сил, потому что знает, что так можно сделать больнее в сто раз, чем если просто щипаться. Вова дико, со свистом, шипит, но рук не разжимает. Почему я не могу закричать, думает Арина. Ведь стоит позвать папу, и он придет сюда, и устроит этому Вове такое, что стены будут ходить ходуном. И еще она почему-то знает, что если ей не удастся вывернуться, то Вова уже не удовольствуется тем, что было раньше, что теперь он захочет как по-настоящему, как в той книжке. И она каким-то чудом все-таки выворачивается, и падает на пол, и вскакивает, и бежит из комнаты, прямо к папиной двери, и заносит кулак, чтобы постучать, и стоит так, с поднятым кулаком, но не стучит, а Вова стоит у нее за спиной.
Мерзни, мерзни, волчий хвост.
Чтоб ты лопнул, волчий хвост. Чтоб ты отвалился.
– Я сейчас постучу, – шепотом говорит Арина.
Вова стоит у нее за спиной долго-долго.