– А знаешь что? – это тетя Анечка. – У Вовы в комнате есть хомячки, Ариша, он тебе покажет. Покажешь ведь?
– Ладно, – говорит Вова.
В комнате у Вовы висят рыбы. Натянуты тонкие веревки, как будто для белья, а на них висит много рыб. Одна веревка проходит рыбам через головы. К другой веревке рыбы прицеплены крючками; крючки проткнули рыбам хвосты.
– Сушатся, – объясняет Вова. – Засолили. Хочешь одну?
– А где хомячки?
Хомячки живут в клетке, в углу. Хомячки смешно перебирают лапками, забираются вверх по лесенке, бегают в колесе. Хомячков можно брать в руки, они теплые и пахнут как песочница во дворе, они цепляются коготками, у них настоящие пальчики, как у маленьких человечков. А еще у Вовы есть приемник. Вова с Аришей валяются рядом на узком диванчике, Вова крутит колесико и говорит, что сейчас поймает радио. Радио не хочет ловиться, приемник выдает отдельные обрывки слов, но чаще инопланетно скрипит с переливами – и все равно слушать его ужасно интересно. Потом Вова снимает с веревки одну рыбину и учит Аришу ее чистить. Рыбина колется застывшими сухими плавниками и смотрит неживым глазом. Рыбина страшно соленая и очень вкусная, особенно те длинные куски, которые Вова отрывает с ее спины. Вова говорит, что они с дядей Игнатом много рыбачат и баба Тина тоже ездит на рыбалку, и ей везет больше всех, хотя вот в прошлый раз она обиделась на дядю Игната, потому что он ее обловил. То есть поймал больше рыбы, чем она. Арише смешно. Обловил, говорит она и хохочет.
Потом вдруг становится нечего делать. Вова молчит, и Арише скучно.
– Давай играть, – говорит Ариша.
– Во что играть-то? – лениво спрашивает Вова. Он снова улегся на диван и зевает.
– В дочки-матери. Ты будешь папой, а я мамой, и у нас как будто дети.
Вова смотрит на Аришу, долго смотрит, и ей становится стыдно. Он же большой мальчик. Он не будет играть, он уже давно не ходит в детский садик. Он почти взрослый и умеет ловить рыбу, у него приемник, ему разрешили попробовать вино. У него на лице почти что есть усы. И вообще мальчики не любят девчоночьи игры. В Аришиной детсадовской группе ни одного мальчишку не уговоришь быть папой, они играют в свои машинки, поэтому в дочки-матери приходится играть без пап. Чур как будто папа в командировке. Чур как будто папа в санатории.
– Давай, – говорит Вова. – Иди сюда.
– Торт! – кричит из-за двери тетя Анечка. Влетает в комнату, сверкая и переливаясь. – Идите скорее есть торт! Ой, Вова, ты чего валяешься?
– В следующий раз, – говорит Арише Вова. И встает.
Торт у бабы Тины некрасивый и не очень вкусный. Коржи все кривые, и крема мало, и в нем какие-то крупинки. И от торта слегка попахивает рыбой. Здесь вообще все немножко пахнет рыбой. Ариша теперь знает почему.
Потом все шумно собираются домой, толкаются в тесной прихожей. Ариша парится в кусачем платке.
На улице она просит маму купить ей хомячка. Но мама говорит, что только через ее труп, потому что хомяки воняют. Ах, у Вовы хомячки. Ну и пусть будут у Вовы хомячки, это его дело. Нравится – приходи туда в гости и нюхай своих хомячков на здоровье.
Дома Ариша кидается к кубикам. Ей очень надо составить новое слово: хомячок.
Когда-нибудь она снова пойдет в гости к хомячкам.
И вообще скоро весна. Скоро весна.
Марк. Никаких талантов
Они говорят – нет такой профессии: хороший человек. Очень плохо, что нет.
– Да никаких у меня талантов, – говоришь ты.
И они сразу делают такие лица, как если бы ты громко испортил воздух. Словно не иметь талантов – позорно.
А ведь сами же все это и начали. Марк, сыночек, котичка, что значит тебе не нравится этот предмет? Никогда не знаешь, что в жизни пригодится! Историю надо знать. Географию надо знать. Математика развивает мозг и царица наук. Литература – нельзя считать себя культурным человеком, если не знаешь литературу! Языки – всем нужны языки. Учись, сынок, а мы поможем.
И теперь вот, пожалуйста: им уже мало иметь сына-отличника, им надо, чтобы сын показал им выдающиеся способности в какой-то одной области. Способности! Как будто без способностей ты уже и не человек.
Какие, говорят, предметы тебе больше всех нравятся? Да никакие. Или все. Какая разница.
Куда, говорят, ты после школы пойдешь? Ну, учиться куда-нибудь. Целый год еще, успею решить, что вы всполошились-то вдруг. Нет, им сейчас надо.
Это все мама. Она вообще человек увлекающийся, на нее иногда находит. Вот уж кто умеет выискивать в себе таланты. То внушит себе, что у сыночка куча редких болезней, принимается его спасать – и вот она уже всем медикам медик, сыплющий терминами и спорящий с педиатрами. То решит вдруг, что семейный бюджет нерационально расходуется и неплохо бы составить пару таблиц, чтобы сравнивать доходы с расходами, – и вот она сама себе бухгалтер. То ее тянет в непознанное – «Ах, я, оказывается, вижу ваши ауры!» – и она уже экстрасенс, правит покривившуюся карму, или как это там называется, а еще составляет гороскопы всем, до кого дотянется. В общем, делает себе жизнь нескучной. Ей бы по-хорошему жить в каком-нибудь приключенческом фильме вроде «Индианы Джонса» или вообще «Звездных войн», а у нее все как у всех – работа, муж, хозяйство, дача, дети. Когда родились близнецы, Марковы младшие братики, маме вроде нашлось где побурлить энергией, но вскоре они на беду оказались до тошноты благополучными детками – ничем не лучше Марка. Ни редких хворей, ни редких способностей, мальчики как мальчики.
Ну она и нарисовала себе новую проблему – найти старшенькому великое призвание. Раз нельзя спасать мир или хотя бы искать сокровища в джунглях.
Поэтому сначала был центр профориентации. Да не абы какой, а тот, где работает мамина знакомая – лучший специалист в своей области. У мамы вообще куча таких знакомых чуть ли не во всех областях. Поэтому близнецы посещают детсад через три квартала от дома (там заведующая, которой не наплевать), Марк ездит в школу через полгорода (там директор вводит инновационные программы обучения), а вся семья лечит насморк в клинике у черта на куличках (там лор – просто волшебник, а не лор). Да, вся семья, включая папу, которому так проще, чем спорить с ураганом под названием «мама».
Только с профориентацией получилась ерунда, потому что все тесты и карты интересов выявили у Марка склонность ко всем видам наук понемножку. Точнее, так: то выходило, что интерес у него должен быть к знаковым системам, но есть нюанс, то – что Марку должны вроде бы нравиться естественные науки, но есть нюанс, то – что Марк, кажется, создан для работы с людьми, но опять-таки есть нюанс. Тогда мамина знакомая, лучший специалист, решила успокоить маму Марка и заявила, что человек с высоким ай-кью – а у Марка ай-кью практически зашкаливает, она вот прямо это видит – по идее, способен освоить любую вообще профессию, какую бы ни выбрал. Мама Марка тут же настояла на проведении теста. Выяснилось, что ай-кью у Марка средний. Мама, взбеленившись, заявила, что этот ваш ай-кью – полнейшая чепуха и ничего не доказывает, что самый высокий ай-кью бывает, кажется, у домохозяек и уборщиц, а ее сын – ни то и ни другое. Тут знакомая, лучший специалист, натужно улыбнулась и сказала, что на данном этапе едва ли чем-то Марку может быть полезна, но зато может поделиться контактами одной дамы, которая использует не совсем традиционные методы, но порой добивается удивительных результатов. Правда, это не бесплатно.
И вот в эту-то даму – точнее, в идею визита к ней – мама вцепилась мертвой хваткой.
Тут, надо сказать, папа заспорил. Потому что всему есть пределы. Одно дело – таскать, ой, простите, водить детей по специалистам, от этого теоретически может быть польза, тут он согласен. И совсем другое – платить этакие деньжищи за мракобесие. Это ж полхолодильника можно купить! Или целый даже, если маленький. Это ж где видано – колдуны! Небось не Средние века, в такое-то верить.
Мама, однако, встала грудью. Под тяжкие Марковы вздохи и хихиканье веселых близнецов она доказывала папе, что это никакие не колдуны, а ясновидящая, что если он такой узколобый и не видит разницы, то она не виновата, и что если ему, папе, жалко денег на сыночку-деточку, пусть так и скажет.
Марка, как водится, никто ни о чем не спросил.
И вот они с мамой уже сидят в просторном светлом помещении с высоченным, как в церкви, потолком, а под ними удобные стулья с мягкими сиденьями, а перед ними громадный деревянный стол, украшенный хитрой резьбой, а за столом сидит эта… такая… в общем, дама.
Ну и дама! Марк никогда таких не видел. Вроде и молодая, а глаза как у старой. Не в смысле в морщинах, а такие… Смотрят на тебя, как будто видят, что у тебя в голове. Можно подумать, эта дама уже с десяток жизней прожила, все на свете повидала и ничем ее уже не удивишь, хоть тут перед ней колесом ходи или догола раздевайся. И чем-то этой даме он, Марк, не нравится. Марк специально сам себя осмотрел – нормально одет, ничего не торчит, рубашка чистая, брюки выглажены, чего она. Принюхался даже к себе. Ничем таким не пахнет, нет. А у нее аж верхняя губа подергивается.
Марк решил обидеться. Ему не нравилось не нравиться. Тем более красивым дамам. У этой хоть глаза и старые, а сама – как это говорят? – шикарная женщина. А кривится так, будто ее, такую шикарную, вместо пляжа на свалку привезли, да там загорать оставили. Ну и пожалуйста. Он закинул ногу на ногу, обхватил себя руками и демонстративно уставился в угол. Разговаривайте, разговаривайте. А меня здесь нет.
Мама, конечно, принялась разоряться: ах, нам вас так рекомендовали, а вот помогите, мой котик ничем в жизни не интересуется, а институт-то не за горами. Дама слушала-слушала, а потом и говорит серьезно так:
– Котик, – говорит. – Ясно все.
Голос резкий, как у вороны.
Помолчала с минуту и давай чушь пороть. С умным таким видом. Типа может ваш котик во многом преуспеть, какую бы дорогу ни выбрал, везде будет молодец. И к технике, говорит, вижу способности, и к педагогике, и с медициной теоретически может получиться. Выдающихся свершений, говорит, на его пути не вижу, но это еще пока туманно, молод очень… ваш котик. Вы, говорит, еще через полгодика ко мне загляните, тогда попытаюсь сказать точнее. Да не забудьте при записи уточнить, что прием повторный, это дешевле.
Марка опять ни о чем не спросили. Ни та ни другая. Нет тебя – ну и нет, нужен ты тут.
Ах, педагогика, вскинулась мама. Ну конечно, педагогика! Он же у нас прирожденная нянька, как это я раньше не догадалась. У меня, знаете, младшенькие, близняшки, так раньше плохо засыпали, а он их, не поверите, враз утихомиривал. Только подойдет, пару словечек скажет – они уже спят как миленькие и во сне улыбаются. Или даже вот в классе, учительница рассказывала, если какой конфликт, так Маркуша вмиг всех успокаивает.
Дама тогда как зыркнула на Марка, его аж дрожь пробрала. Очень, говорит, интересно. Через полгода жду.
Пока домой ехали, маму бросало то в жар, то в холод. Непременно вернемся, через полгода вернемся, тут-то нам и скажут, куда тебе дальше двигаться, говорила она. Нет, ну какова шарлатанка, денег содрала, а опять ничего нового, говорила она. Вот видишь, ты везде сможешь добиться успеха, за что бы ни взялся, а эти дуры с их ай-кью – ну их в пень, что они понимают. И тут же: развелось этих ясновидящих как собак нерезаных, свершений выдающихся она не видит, ишь, это мы еще посмотрим.
Ночью Марку приснилась эта шикарная дама из светлого кабинета. Она танцевала что-то восточное, но выходило не соблазнительно, а жутко. Волосы у нее были длиннее, чем в жизни, не до пояса, а до самых пяток, и извивались, как змеи. Тебя надо изолировать от общества, говорила дама, танцуя, и верхняя губа у нее брезгливо дергалась. Тебя надо закрыть в комнате без окон и там оставить до старости, иначе ты весь мир испепелишь, вот какие у тебя способности.
А через неделю Марк сам к ней пришел. Один, без мамы. Потому что ему позарез надо было узнать, чего такого противного углядела в нем эта дама и какого черта она не перестает ему сниться.
Ему долго не открывали, и он уже подумал, что не пустят, раз он без записи, но все равно звонил, и тут дверь вдруг открылась рывком, и навстречу Марку, тяжело топая, вышел некто грузный, дурно выбритый, душно пахнущий луком и сердитый, как голодный тираннозавр. Он чуть не сшиб с Марка шапку локтем, сплюнул и, замысловато ругаясь, быстро исчез в ноябрьской пурге.