<< 1 2 3 4 5 6 >>

Мария Спасская
Роковой оберег Марины Цветаевой

– Все, Василий, не начинай! Пока я живу в этом доме, я буду делать то, что сочту нужным! Если решила осматривать твои вещи – значит, буду осматривать, и ты мне не указ!

– Да кто вам это сказал? – с угрозой в голосе сквозь зубы процедил мамин пасынок, сжимая кулаки, но дверь за разряженными дамами уже захлопнулась, и выплеск адреналина Василия пропал втуне.

* * *

Однако Шах не привык уходить побежденным с поля боя. Он озабоченно глянул по сторонам, ища, на ком бы отыграться, поблизости оказались я да притихшая домработница, замершая внизу с тряпкой в руках, а также йоркширская терьерша Бося, обычно пребывающая в двух состояниях – либо неудержимой радости, либо панического ужаса. Сейчас Бося являла собой иллюстрацию к своему второму состоянию. Она сидела, забившись в угол коридора, и взбешенный парень кинулся на самую беззащитную из трех возможных жертв. Василий в два скачка поравнялся с собакой и пнул ее в мягкий зад так, что она покатилась по коридору, скуля и жалобно повизгивая.

– Какого черта вы свалились на мою голову? – сквозь зубы процедил парень, угрожающе надвигаясь на меня. Грубые выходки сводного брата я давно уже не принимаю на свой счет, понимая, что это всего лишь компенсация обиды, полученной им от Марьяны.

– Видеть вас не могу! Забирай свою мать и вали, чтоб духу вашего не было! – приказал Шах.

Пару лет назад молодой и дерзкий Василий, привыкший к всеобщему преклонению, пытался подобным образом разговаривать с Марьяной. На претензии пасынка моя мать невозмутимо отвечала, что готова уйти хоть сейчас, но отец Василия потратил немало времени и сил, уговаривая ее переехать в этот дом. И Марьяна делает большое одолжение своему мужу, проживая под одной крышей с его хамоватым сыночком. Мамин муж, прознав про их приватные беседы, надрал Василию зад, и я уже думала, что гордец после армии уж точно захочет жить один, но тот из принципа вернулся в отчий дом, чтобы продолжать холодную войну с ненавистной мачехой. Теперь, когда замечания Марьяне следовало тщательно взвешивать, он отыгрывался на мне, выговаривая то, что не смог донести до моей матери.

– Да я уеду хоть сейчас, – миролюбиво откликнулась я. – Ты готов посидеть с Юриком? Или мне забрать малыша с собой?

– Пошла ты знаешь куда? – буркнул Василий, скрываясь за дверью своей комнаты.

Я знала, куда мне пойти, и потому отправилась в детскую. Юрик уже проснулся и, радостно улыбаясь, сидел в своей кроватке, разбирая пластмассового слоника на составные части. Мой младший брат, очаровательный ангел с льняными кудряшками и розовыми щечками, имел явную склонность к анализу окружающих его предметов. В свои полтора года он ухитрился разобрать все, что попалось ему в руки. Разобрать и отчасти съесть. Часто меняющиеся няни только и успевали доставать у него изо рта крышки от пультов, пальчиковые батарейки, лапы резиновой обезьянки и копыта от плюшевых лошадок, которые он с недетской силой умудрялся оторвать и основательно пожевать. Слоник, который сейчас подвергался разбору, раньше венчал механическую карусель, призванную развлекать малыша монотонным вращением зверюшек по кругу под легкий штраусовский вальсок. Теперь сама карусель валялась на полу, а обобранные с нее звери лежали перед Юриком, сложенные аккуратной кучкой, и ждали своей очереди. Слоник был первым, кому не повезло. Малыш уже открутил ему хобот и теперь деловито совал указательный палец в образовавшуюся дыру на пластмассовой голове, пытаясь добраться до слоновьих мозгов.

– Ну и кто поломал слоника? – строго сказала я, направляясь к кроватке.

Малыш радостно засмеялся и поднял над головой пухлые ручонки с останками игрушки, как боксер, празднующий победу.

– Все ясно, Юрик поломал, – сердитым голосом проговорила я, стараясь не засмеяться.

Несмотря ни на что, братика я очень люблю и не могу всерьез на него злиться. Иногда я ловлю себя на мысли, что в любой момент могу родить себе подобного ангела, но тут же гоню крамолу прочь, вспомнив про возможную реакцию Марьяны, предугадать которую нетрудно. Да и от кого мне рожать, если каждого парня, который надумает заглянуть ко мне в гости, мама встречает язвительными замечаниями и колкостями, после чего ни один здравомыслящий человек не решится повторить визит в негостеприимный дом. Взяв братишку на руки, я понесла его к дивану и уложила на расстеленное одеяло, чтобы проверить памперс. Пока я возилась с колготками, Юрик задирал к потолку толстенькие ножки в перетяжечках, а я целовала его в розовые пятки. Затем мы надели штаны и отправились гулять по дому. Заглянули в мою комнату и обнаружили на прикроватном столике забавного плюшевого мишутку с синим носом и заплаткой на голове. Это Вероника балует меня медвежьими сувенирами, зная, что я очень люблю серого Тэдди. Время от времени рядом с моей кроватью появляются блокноты и ручки с его изображением, удобные пижамы и ночные сорочки или такие вот забавные игрушки. Юрик сгреб медведя в охапку и потопал на выход. Мы спустились на кухню и, усевшись в стульчик для кормления, ели сами и кормили синеносого друга. То есть, размахивая игрушкой, плевались пюре из бананов и яблок, крошили на пол печенье, брызгали во все стороны соком – короче, полдничали как могли.

Потом гуляли во дворе, черпая снег варежками, подкидывая над собой и любуясь на искрящиеся снежинки в свете уличного фонаря, затем лепили снежную бабу с носом морковкой и глазами из угольков. А после боялись, что из темного леса, начинающегося прямо за забором, придет серенький волчок и ухватит Юрика за бочок, и, спасаясь от волчка, бегом вернулись домой, переоделись в сухой костюмчик и снова спустились вниз, чтобы смотреть, как Ольга Владимировна заканчивает натирать паркет, торопясь успеть к возвращению хозяев. За развлечениями день пролетел незаметно, и наступило время кормить Юрика ужином и укладывать спать.

* * *

Расположившись на диване в гостиной нового дома в Екатерининском переулке, так похожем на отчий дом в Трехпрудном, Марина и Сергей слушали, как няня за стеной укладывает спать их крошечную дочь Алю. Ариадна родилась удивительным ребенком, и каждое ее новое движение, жест или звук юная мать записывала в дневник, чем в настоящий момент и занималась, откинувшись на диванные подушки. Сергей читал учебник естествознания – в свои двадцать лет он по слабости здоровья никак не мог закончить гимназию. Искоса поглядывая на мужа, Цветаева непроизвольно вспоминала слова Волошина, которые старший друг сказал ей на прощание:

– Что касается меня, Мариночка, то я могу принести тебе лишь самые искренние соболезнования. Мне кажется, ты слишком неукротима для такой лживой формы жизни, как брак. Все это лишь эпизод, и очень кратковременный.

Марина тогда вспыхнула и резко ответила:

– Ваши слова, Максимилиан Александрович, – прямое издевательство! Есть области, где шутка неуместна!

– Не надо сердиться, Мариночка, – ласково молвил мудрый Макс, – будущее покажет.

Как же неприятно теперь осознавать, что Волошин был прав! Марина затушила папиросу о дно пепельницы и захлопнула толстую тетрадь, в которой вела записи. Ее волновала одна неотступная мысль, с которой она больше не могла мириться. Закурив новую папиросу, молодая жена повернула пылающее лицо к сосредоточенному мужу и тихо произнесла:

– И все таки я ничего не могу с собой поделать, Сереженька. Я люблю вас обоих. Петеньку и вас.

Эфрон дернулся, словно его ударили наотмашь по лицу и, побледнев, оторвал глаза от книги, страдальчески посмотрев на Марину. Речь шла о его старшем брате, больном туберкулезом и приехавшем из Парижа, чтобы умереть на родине. У Петра имелась супруга, очаровательная танцовщица Верочка Равич, однако Марине это не помешало тут же проникнуться к родственнику пламенной страстью и, не скрывая своего обожания, ежедневно наведываться к Петру, засыпая его признаниями в любви. Все знали это, все видели и, как казалось Эфрону, смеялись за их спиной. Сергей молчал, но огромные глаза его выражали такую боль, что Марина, торопясь оправдаться, сбивчиво заговорила:

– Он для меня прелестный мальчик, о котором – сколько бы мы ни говорили – я все таки ничего не знаю, кроме того, что я его люблю! Вы мальчики, жестоко оскорбленные жизнью! Мальчики без матери! Хочется соединить в одном бесконечном объятии ваши милые темные головы, сказать вам без слов: люблю обоих, любите оба – навек!

– Да, Мариночка, я все понимаю, вам не нужно передо мной отчитываться в своих поступках, – стараясь скрыть смятение, промямлил юный супруг поэта Цветаевой, поднимаясь с дивана и направляясь к выходу из гостиной. – В конце концов вы, Мариночка, вольны любить кого хотите, – добавил он у самой двери.

Смерть Петра Эфрона положила конец этому необычному треугольнику. А через некоторое время Сергей поразился, насколько пророческими оказались его слова о возможности супруги любить того, кого ей вздумается. Новую страсть М. звали Софья Парнок. Парнок тоже писала стихи и слыла в богемных кругах сторонницей однополой любви. Увидев в одной московской гостиной тонкую сероглазую девушку, окруженную флером роковой тайны, которая поднесла спичку к ее папиросе и посмотрела так, что пробрало до костей, Марина испытала безотчетный трепет и, сжав в кармане брегет, страстно пожелала быть любимой этим загадочным существом. И – свершилось! Софья обратила на нее внимание. Парнок была старше, опытнее и впервые в жизни дала Марине возможность почувствовать себя в роли ведомой маленькой девочки, ведь слабого «Орленка» Сереженьку Цветаевой приходилось тащить на своих собственных плечах, хотя она и уверяла себя в стихах и просто так, мысленно, что он – Белый Рыцарь и мужчина всей ее жизни. Теперь на литературных вечерах подруги сидели в обнимку и, шокируя добропорядочную публику лесбийскими выходками, курили одну папиросу на двоих. Марина смотрела на мир холодно и уверенно: пока брегет с ней – все будет так, как ей хочется, желания будут исполняться. А пока Марине хотелось одного – чтобы им с Соней никто не мешал. Сергей же постоянно путался под ногами, лез в ее дела и вообще всячески выражал свое неодобрение новому увлечению супруги. И даже говорил, что будь Парнок мужчиной, он вызвал бы его на дуэль. Между тем над Россией сгущались тучи, началась Гражданская война, и когда студент первого курса Московского университета Сергей Эфрон, доведенный до отчаяния очередной изменой жены, поступил братом милосердия в военно санитарный поезд в надежде оправдать ожидания М. и стать ее Белым Рыцарем, Цветаева облегченно вздохнула. Брегет продолжал исполнять ее тайные желания!

* * *

Но как домработница ни старалась, все таки не успела закончить с полами к возвращению хозяев. Она еще возилась в коридоре, когда распахнулась дверь и на пороге появилась Вероника. За ней вошла возбужденная Марьяна. Мать размахивала руками и, звеня браслетами и повышая голос, говорила, явно продолжая начатый ранее разговор:

– И не подумаю! Почему я должна молчать про Юрика? Франсуа отлично устроился! Женился, разъезжает по миру с выставками и знать не знает, что у него растет сын!

– Марьяша, умоляю, не вмешивай меня во все это! Я не стану лезть в ваши дела, – отмахнулась подруга. – Ты всегда делаешь так, как считаешь нужным.

Не вникая в суть перепалки, я пробормотала: «Вот и отлично, я успеваю в бассейн», сунула Юрика маме и устремилась в прихожую – одеваться.

– Куда? – прозвучал мне в след грозный материнский окрик. – Уложишь брата спать, – тогда пойдешь.

– Марьян! – развернулась я на каблуках. – Я давно уже немаленькая! Могут у меня быть свои дела?

– Какие у тебя дела? – возмутилась мать, пихая мне обратно малыша. – Я поэт, состоялась как личность, а ты – неизвестно, будешь кем нибудь или нет! Твоя святая обязанность – помогать матери растить ее младшего сына!

– Пусть Василий помогает! – пытаясь вернуть ей Юрика, парировала я. – Это ведь и его святая обязанность, не так ли?

Мать посмотрела на меня белыми от злости глазами и прокричала:

– Василию мой сын никто, потому что Андрей – не отец ему, а тебе мой сын – брат!

Я дернулась и испуганно уставилась на мать, пытаясь понять, что происходит. Что она говорит? Марьяна пьяна? Или рассудок окончательно покинул ее? Напуганный перебранкой, Юрик сунул пальцы в рот и заревел. Повернувшись, чтобы отнести малыша в детскую, я неожиданно встретилась глазами с Василием, застывшим на втором этаже у верхней ступеньки лестницы. Он собирался куда то уходить и стоял, причесанный и побритый, в белом свитере и отлично сидящих на его приземистой фигуре джинсах, и запах парфюма, исходивший от него, распространялся по всей гостиной. Я кинула опасливый взгляд на Шаха, пытаясь определить, слышал он мамино выступление или нет, однако по его непрошибаемому лицу невозможно было понять, о чем он в настоящий момент думает.

– И чей же Юрик сын? – неторопливо спускаясь вниз, полюбопытствовал он, и я поняла, что слышал.

– Занимайся своими делами, – отрезала мать. – Я не обязана перед тобой отчитываться!

– Она что, напилась? – проходя мимо крестной Юрика, усмехнулся парень.

– Мы выпили по бокалу шампанского, – с достоинством отозвалась Вероника, вешая в гардероб шубу.

Мамина подруга посторонилась, пропуская Ольгу Владимировну, собравшуюся уходить, и направилась в комнату для гостей, которую ей отвели в доме.

– Ничего страшного не происходит, Марьяна просто немного взволнована, – добавила она, прежде чем закрыть за собой дверь.

– Давай объясняй всем подряд, что я не напилась, а просто сошла с ума от любви! – гаркнула мать ей вслед.

Хлопнула входная дверь, закрывшаяся за испуганной прислугой. Василий, одетый в кожаную куртку и невероятно похожий в этом наряде на военного летчика, окинул мать полным презрения взглядом и, не попрощавшись, вышел следом за Ольгой Владимировной.

– Мам, – начала я.

– Отстань от меня, – всхлипнула Марьяна, раскуривая сигарету.

Юрик перестал плакать и неторопливо, со знанием дела принялся разбирать по частям кулон, которым занимался до скандала, пытаясь выковырять один за другим камушки, обрамлявшие средних размеров рубин. Украшение принадлежало Веронике, мы позаимствовали его, когда гуляли ножками по дому и заглянули в гостевой санузел. Там, на подзеркальнике, кулон и лежал, ожидая своей незавидной участи. Юрик его сцапал и теперь подвергал анализу. Я подумала, что будет лучше, если кулон вернуть, пока он еще цел, и двинулась к маминой подруге. Постучав в комнату для гостей, мы с малышом вошли и застали Веронику лежащей на кровати. Вытянутые ноги она положила на кованую спинку, чтобы обеспечить отток крови и дать усталым ногам отдохнуть от высоких каблуков.

<< 1 2 3 4 5 6 >>