<< 1 2 3 >>

Михаил Борисович Елисеев
Митридат против Римских легионов. Это наша война!


Как и положено величайшему герою, рождение Митридата сопровождалось различными знамениями и пророчествами, многие из которых были составлены задним числом. Достаточно вспомнить, чего только впоследствии не насочиняли по поводу рождения Александра Македонского, и тенденция становится налицо – хотя появление кометы как раз и может быть реальным фактом. Детство и юность будущего непримиримого врага Рима овеяны различными мифами, многие из которых носят легендарный характер и могут быть навеяны преданиями Ахеменидов, потомком которых был молодой царевич. С другой стороны, ничего фантастического в них тоже нет, а потому и безоглядно отвергать их не следует. Вне всякого сомнения, Митридат получил отличное эллинское воспитание, был разносторонне образован, но все же под внешним блеском эллинистического принца скрывался настоящий Ахеменид, жестокий и непреклонный. В зависимости от ситуации он мог объявлять себя покровителем греков и наследником Александра, или же придерживаться восточных традиций и вести себя как Дарий I или Ксеркс со всеми вытекающими последствиями.

После гибели отца вся власть оказалась в руках матери Митридата, принцессы из рода Селевкидов, и, судя по всему, она с ней расставаться не собиралась. Не исключено, что регентша имела план, как избавиться от собственного сына, поскольку опекуны, которых она к нему приставила, явно не желали царевичу добра. Примеров подобного отношения матерей к своим детям в то время можно было найти немало, смогла же царица Каппадокии Лаодика из своих шестерых детей отравить пятерых. Юстин дал очень красочное описание того, как проходило детство будущего владыки Азии: «Будучи мальчиком, Митридат страдал от коварных замыслов своих опекунов: они сажали Митридата на дикого коня, заставляли его ездить на нем и в то же время метать копье. Когда эти попытки ни к чему не привели, так как Митридат был не по возрасту искусен в верховой езде, то они пытались его отравить. Но Митридат, опасаясь отравы, постоянно принимал противоядия». В науке об отравляющих веществах Митридат настолько поднаторел и так приучил к ядам свой организм, что когда в конце своих дней решил добровольно уйти из жизни, то яд на него не подействовал. Но помимо отравления есть много других средств отправить человека к предкам, и, чтобы спасти будущую надежду Понта, было решено вывести царевича из дворца. О том, что происходило с Митридатом после бегства из дворца, рассказал тот же Юстин: «Опасаясь, как бы его недруги железом не совершили того, чего не могли сделать ядом, Митридат притворился увлеченным охотой. В течение семи лет он ни одного дня не провел под крышей ни в городе, ни в деревне. Он бродил по лесам, ночевал в разных местах на горах, так что никто не знал, где он находится. Он привык быстро убегать от диких зверей или преследовать их, а с некоторыми даже мерился силами. Таким способом он и козней врагов избежал, и тело свое закалил для перенесения доблестных трудов». Если присмотреться, то можно увидеть, что подобное уже происходило с другим великим царем древности – Киром Великим, который также скрывался от своих врагов, долгие годы прожив в горах, в хижине пастуха, а затем вернулся в блеске славы и расправился с недругами. А. И. Немировский выдвинул версию о том, что все эти годы Митридат скрывался на Боспоре Киммерийском, но Е. А. Молев считает, что этим местом была Малая Армения: «Царь Малой Армении Антипатр, не имеющий, по-видимому, собственных прямых наследников, вскоре принял Митридата под свое покровительство. Он позаботился о его воспитании, а когда Митридат достиг совершеннолетия, помог ему вернуть власть в отцовском царстве. При этом он добровольно передал ему и свои владения. В результате этой поддержки Антипатра Малая Армения сохраняла особое положение в составе Понтийского царства в течение всего правления Митридата Евпатора. В отличие от других районов, захваченных им в разное время, которыми управляли наместники из числа “друзей царя”, Малой Арменией перед первой войной против Рима управлял сын Митридата – Аркафий». На мой взгляд, прав Е. А. Молев, его версия более правдоподобна, поскольку именно воины из этого региона всегда оказывали в дальнейшем поддержку понтийскому царю. Во время Первой войны с Римом царевич Аркафий командовал всей армянской кавалерией из 10 000 всадников, а во время Третьей войны именно эту область Митридат сделал своей главной военной базой, где рассчитывал остановить римское нашествие. Судя по всему, именно с помощью войск царя Антипатра он и вернул себе власть в Понте в 113 г. до н. э.

* * *

Возвращение законного правителя было триумфальным, никто не захотел сражаться за регентшу, так как понтийцы видели, как власть в стране медленно, но верно прибирают к рукам римляне. Примеров того, как живут под их властью другие народы, было предостаточно, а потому отношение к римлянам было самое негативное, и обогащаться их ценностями никто не желал. И когда началась расправа над врагами молодого царя, это было воспринято как должное и не вызвало никакого возмущения. Правда, Мемнон подверг за это правителя жестокой критике, но, на мой взгляд, она не совсем конструктивна. «Митридат с детства был кровожаднейшим из людей. Захватив власть тринадцатилетним, он вскоре, бросив в тюрьму свою мать, оставленную ему отцом соправительницей царства, убил ее насилием и продолжительностью заключения. Он убил также своего брата». Таким образом, мы видим, что мать свою Митридат не убивал, а всего лишь посадил в тюрьму, изолировав не в меру активную женщину от общества и большой политики – не он первый так поступил, не он последний. А насчет убийства брата, так это при дворах эллинистических правителей было в порядке вещей, можно даже сказать нехорошей традицией, и никого этим удивить было невозможно. Разгром же проримской партии ознаменовал резкое изменение внешней и внутренней политики Понтийского царства и в Риме это сразу почувствовали, а отцы-сенаторы беспокойно заерзали на своих насиженных местах. А Митридат между тем сделал довольно хитрый ход в лучших традициях эллинистических монархов и Ахеменидов, он женился на своей сестре Лаодике, стараясь примирить таким образом враждующие партии в стране. В результате во главе государства оказался молодой, умный и деятельный царь, который прекрасно знал, что надо его стране, ради блага которой он был готов трудиться не покладая рук. Митридату было тогда всего 19 лет, он был громадного роста, необычайно силен физически и очень искусен в военных упражнениях. Царь мог править колесницей, запряженной 16 лошадьми, что само по себе было явлением уникальным, а потому и отпечаталось в сознании современников. Для своего времени Митридат был настоящим полиглотом, поскольку владел 22 языками и мог разговаривать практически с любым своим подданным, а это дано далеко не каждому, например Птолемеи так и не соизволили выучить египетский язык. Что еще поражало в Митридате, так это стремление изучить многие проблемы досконально, докопаться до сути, вникнуть во все самому и лишь потом приступить к их решению. Примером этого может служить то, как после завоевания Колхиды и Северного Причерноморья он, намереваясь бороться за гегемонию в Малой Азии и воевать с Римом в перспективе, обошел с немногими спутниками весь предстоящий театр боевых действий, изучая местность и настроения населения. Однако этот поход в какой-то степени вышел ему боком, потому что за время его долгого отсутствия в Понте произошли некоторые перемены. «Здесь он нашел младенца – сына, которого родила в его отсутствие Лаодика, сестра его и жена. Но в то время как его приветствовали с возвращением из долгих странствий и с рождением сына, Митридат опять подвергся опасности быть отравленным, так как сестра его Лаодика, считая его погибшим, унизилась до связи с некоторыми из друзей мужа, и, думая, что ей удастся как бы зачеркнуть уже совершенный проступок преступлением еще более тяжким, она приготовила для вернувшегося мужа яд. Когда Митридат узнал об этом от служанок, он отомстил виновным за преступление» (Юстин). Опять заговор и, мало того, оказывается, венценосцу наставили рога, и не просто наставили, а в грубой и публичной форме. Такие вещи не прощаются, и реакция царя была соответствующей – царицу казнили вместе со сворой ее приспешников и любовников. Но это будет значительно позже, а пока перед Митридатом стояли другие задачи, и наиглавнейшая из них была – вернуть Понтийскому царству утраченные ведущие позиции в регионе.

Первые походы

Если у какого-либо правителя возникает желание значительно увеличить свою территорию, то важнейшим инструментом в этом сложном деле является армия. Именно от ее боевых качеств и подготовки командного состава зависит, будут ли успешными замыслы правителя или они потерпят полный крах. Поэтому, перед тем как рассмотреть ранние завоевания Митридата, есть смысл сказать несколько слов об армии Понта.

Армия Митридата была классической армией эллинистического типа, где мирно уживались македонские традиции Александра Великого и местные воинские традиции. Основной ударной силой армии Понта была фаланга, обученная и вооруженная по македонскому образцу. Вооружение воина сариссофора (фалангита) было классическим для эпохи эллинизма: длинная пика – сарисса (от 3 до 5 м в длину), короткий меч ксифос, служивший исключительно как колющее оружие, или изогнутый греческий меч копие, предназначенный только для рубящих ударов. Из защитного вооружения воин носил шлем халкидского или фригийского типа, льняной панцирь и небольшой македонский щит. В состав фаланги входили и отборные пехотные подразделения халкаспистов («медных щитов»), которые были наиболее подготовленными и надежными войсками. А вот по поводу македонских традиций в кавалерии, сказать что-либо трудно. Если у Селевкидов существовала кавалерия гетайров, о которых упоминают античные авторы, то о существовании аналогичного подразделения в армии Понта ничего не известно. Зато очень хорошо видны в этом роду войск традиции Ахеменидов, потомком которых являлся Митридат, и именно эти вековые традиции делали понтийскую конницу грозной и практически непобедимой силой. В кавалерии Митридата служило очень много выходцев из соседней Каппадокии, которые считались лучшими наездниками в Малой Азии, недаром Каппадокия переводится как «Страна прекрасных лошадей», а также всадники из Малой Армении. В дальнейшем появятся и скифы, и сарматы, но это произойдет позже, после того как эти регионы попадут в зависимость от Понта. Традиционно восточная кавалерия делилась на легковооруженную конницу и тяжелую, и именно здесь всегда были сильны особенности местной восточной тактики ведения боя. Наездники легкой кавалерии, вооруженные луками, дротиками и короткими копьями, выполняли функции разведчиков, совершали рейды по вражеским тылам, а также занимались охраной коммуникаций. Тяжелая панцирная кавалерия, где воины и кони были защищены пластинчатыми доспехами, служила для того, чтобы проломить вражеский строй на направлении главного удара и развить успех.

А вот мобильные и легковооруженные войска – лучники, пращники, метатели дротиков, формировались из местных элементов, в основном из небогатых слоев населения, часто в них служили воины из горных племен. По мере увеличения державы Митридата в рядах его армии появятся отряды колхов, иберов, албанов, меотов, и каждое из этих племен принесет что-то свое в понтийскую военную организацию. И, конечно же, в состав царского войска входили подразделения боевых колесниц с косами, которые к этому времени уже считались анахронизмом, но, что удивительно, Митридат так умело использовал этот устаревший род войск, что противник нес страшные потери. Осадной техникой, а также наведением переправ и строительством мостов ведали царские инженеры, используя все достижения эллинистической военной школы. Сам владыка Понта прекрасно понимал, что для того, чтобы армия была боеспособной, нужны хорошие военные специалисты, и нанимал таких по всему эллинскому миру, а когда представлялась возможность, то пополнял их ряды и римскими перебежчиками. «К специалистам обращались даже владыки варваров: Ганнибал призывал лакедемонянина Сосила, Митридат V и Митридат VI – Дорилая Тактика и его племянника Дорилая Младшего» (П. Левек). «Дело в том, что Дорилай, один из “друзей” Митридата Евергета, был человеком опытным в искусстве тактики. Благодаря опытности в военном деле его посылали набирать наемников, ему часто приходилось посещать Грецию и Фракию; часто бывал он также у наемников с Крита» (Страбон). Таким образом, мы видим, что в составе армии Понта служили отряды действительно высокопрофессиональных воинов, которые хорошо делали свою работу и наряду с постоянными воинскими контингентами составляли костяк царской армии. Племянник Дорилая Тактика, которого тоже звали Дорилай, был молочным братом Митридата и воспитывался вместе с царем – в дальнейшем он занимал важнейшие посты в армейском руководстве страны. И не случайно, со временем армия понтийского царя стала самой грозной военной силой в Анатолии и в течение очень длительного времени выдерживала противостояние с римской военной машиной – лучшей военной организацией своего времени.

* * *

«Когда же Митридат приступил к управлению государством, он с самого начала стал думать не о делах внутреннего управления, а об увеличении пределов своего царства»– такую характеристику дает Юстин первым годам правления молодого царя. Первый удар Митридат решает нанести по Колхиде – стране, где не было твердой власти, а также царила раздробленность и неразбериха. Готовясь к предстоящей кампании, Митридат вступил в переговоры с греческими городами побережья, которые становились его естественными союзниками в будущей войне. У эллинов были свои проблемы с местными племенами, у Митридата – свои интересы в регионе, но в какой-то момент они совпали, и обе стороны постарались извлечь из этого максимальную выгоду. Мало того, царь получил очень полезный урок на тему, как можно использовать союз с эллинами в своих целях – ив Тавриде, и во время Первой войны с Римом отношения с греками он будет ставить во главу угла. И если следовать логике развития событий, то первым шагом Митридата должно было стать укрепление на побережье Понта Эвксинского (Черного моря), а для этого в греческих городах должны были появиться понтийские гарнизоны. И в итоге они там появились, что дало возможность Митридату развивать дальнейшее наступление на племена колхов.

Опираясь на приморские города эллинов, царь предпринимает поход вглубь Колхиды и в итоге подчиняет страну, объявив себя ее правителем. Важнейший город Черноморского побережья – Диоскуриада – становится центром понтийского влияния в регионе, а в самой Колхиде появляется царский наместник. «Греческие же города побережья, вероятнее всего, вошли в состав Понтийского государства на правах самостоятельных единиц. Выпуск собственной медной монеты Диоскурией дает основание думать, что этот город получил те же права, что и города собственно Понтийского царства. Возможно, это стало следствием его особенно активной помощи Митридату в ходе войны» (Е. А. Молев). Но покорение Колхиды было лишь первым шагом на пути создания великой Черноморской державы Митридата – именно здесь он получил первый опыт в завоевании и устройстве больших территорий, который вскоре окажется востребован. Ибо пока он занимался организацией захваченных территорий, к нему явились послы из Херсонеса и стали просить помощи против скифов, чей натиск представлял для города смертельную опасность. Прогнав херсонеситов с их земель, скифский царь Палак с большой армией осадил Херсонес и начал подготовку к штурму. Шел 111 г. до н. э.

* * *

Войны Митридата в Тавриде я подробно разобрал в книге про скифов, а потому повторяться не буду и лишь вкратце обрисую ход событий. Сам Митридат в Тавриду не отправился, поскольку был занят организацией только что завоеванных земель, но, с другой стороны, точно так же он поступит и во время Первой войны с Римом, когда сам останется в только что завоеванной Малой Азии, а войну в Элладе предоставит вести своим стратегам. А здесь кандидат на выполнение столь ответственного поручения был подобран идеально – Диофант, сын Асклепиодора, воспитанник боспорского царя Перисада V, человек, который был знаком с театром военных действий и в совершенстве знал стратегию и тактику будущего противника. Под его командованием были отборные понтийские войска, основу которых составляла фаланга, а также стратег рассчитывал на военные ресурсы Херсонеса: быстро погрузив армию на корабли, Диофант отплыл. Когда понтийский флот подошел к Херсонесу, то стратег Митридата не стал высаживаться в городе, а продолжил движение на север, через Каламитский залив, держа курс на крепость Керкентиду, где находился скифский гарнизон. Это был беспроигрышный ход: видя движение понтийцев на север, скифский царь Палак должен был снять осаду города и со всей армией идти параллельно флоту, чтобы помешать высадке, и тогда цель Диофанта становилась достигнутой: он освобождал Херсонес от осады. Если же Палак часть сил оставлял под городом, а с остальными шел против Диофанта, то стратег получал возможность разгромить скифское войско по частям. Что в итоге и получилось. Разгромив кавалерию Палака во время высадки, стратег вынудил скифскую пехоту отступить от города, а после этого двинулся против тавров, которые поддерживали скифов, и в течение короткого срока подчинил их Митридату. Царь Палак с потрепанным войском ушел к Борисфену (Днепру), а Диофант после своего триумфа отправился на Боспор на встречу с царем Перисадом V.

Этот визит носил дипломатический характер, поскольку стратег отправился без войска, и суть его заключалась в том, что определенные круги на Боспоре могли оказать помощь разгромленному царю Палаку. Это были представители скифской аристократии, которые в свое время перебрались на территорию Боспорского царства и стали служить местным царям, хотя и поддерживали связи с бывшими соплеменниками. Их заветной мечтой было, чтобы во главе государства встал кто-то из знатных скифов, и тогда политическая ситуация в Тавриде резко изменилась бы. Союз между Великой Скифией и Боспором, где у власти стояли те же скифы, сделал бы реальностью смертный приговор Херсонесу и планам Митридата. Вот чтобы этим планам помешать и отправился Диофант на Боспор, и, судя по всему, достиг там очень важной договоренности: Перисад V, понимая, что не в силах больше удерживать трон, дал предварительное согласие на передачу власти Митридату. После этого стратег вернулся в Херсонес, где, пополнив ряды своей армии отрядами местного ополчения, выступил вглубь Скифии и занял ряд городов, в том числе и столицу – Неаполь Скифский. После этого, посчитав свою миссию выполненной, Диофант погрузил армию на корабли и, оставив в Херсонесе небольшой гарнизон, отплыл в Понт.

Но человек предполагает, а боги располагают. Едва в Синопе закончились торжества по случаю возвращения победоносных понтийских войск, как всех словно удар грома поразила весть – скифы вернулись и вновь держат Херсонес в осаде, а царь Палак кроме своих войск привел 50 000 сарматов из племени роксолан во главе с царем Тасием. Посланцы города умоляли Митридата срочно послать помощь, иначе город не устоит перед вражеской силой. И царь откликнулся на их призыв, невзирая на то, что в зимнее время навигация по Понту Эвксинскому считалась невозможной, он отдал приказ Диофанту снова грузить свою армию на корабли. Счастью херсонеситов не было предела, когда они увидели входящие в гавань понтийские корабли, где на палубах стояли ряды грозных воинов Митридата. Что же касается царей Палака и Тасия, то, видя, что теперь им город точно не взять, они сняли осаду и увели войска на север. Диофант же, видя вражеское отступление, выступил за ними следом во главе объединенных сил Понта и Херсонеса. Стратег хотел идти по прямой прямо на Неаполь, который снова был занят скифским гарнизоном, но этот план чуть было не закончился катастрофой – атаки скифской кавалерии и погодные условия едва не погубили понтийскую армию. Диофант отступил в Херсонес, а затем поступил так же, как и во время прошлой экспедиции: погрузил войска на корабли и стремительным броском с ходу овладел Керкентидой. А затем грянуло решающее сражение, которое навсегда изменило историю Тавриды и оказало огромное влияние на судьбу Митридата, хоть он в нем лично и не принимал участия. Страбон определяет численность армии Диофанта в 6000 бойцов и, на мой взгляд, это вполне реальная цифра, а вот с войсками союзных царей все гораздо сложнее. Географ указывает, что только роксолан, не считая скифов, было 50 000 воинов, но эта цифра мне представляется завышенной, иначе, обладая таким громадным численным перевесом, они не стали бы вступать в ближний бой, а просто отступили бы, расстреливая из луков немногочисленную вражескую армию. Но все равно численный перевес у Палака был, и был он достаточно велик, и потому сомневаться в победе оснований у него не было, поэтому царь скифов и решился на битву.

О том, как проходила эта битва, нам практически ничего не известно, сведений об этом античных авторов не сохранилось, и все, что есть в нашем распоряжении – отрывок из херсонесского декрета в честь Диофанта да пара строк из «Географии» Страбона. Вот что сообщает декрет: «когда Диофант сделал разумную диспозицию, воспоследовала для царя Митридата Евпатора победа славная и достопамятная на все времена: ибо из пехоты почти никто не спасся, а из всадников ускользнули лишь немногие». Великий географ тоже краток: «Однако любая варварская народность и толпа легковооруженных людей бессильны перед правильно построенной и хорошо вооруженной фалангой». Однако и из этой скудной информации можно сделать определенные выводы: например, о том, что Диофант заставил союзных царей принять бой там и тогда, когда это было выгодно ему. И что, используя условия местности, он заставил вражескую конницу атаковать фалангу в лоб, а это смерти подобно, оттого и такой невиданный разгром, и такие большие потери. Это был неслыханный триумф понтийского оружия, который навсегда сломил скифскую мощь и сделал Митридата властелином Тавриды. «Благодаря невероятно счастливой судьбе он покорил скифов, до него никем не побежденных, – скифов, которые некогда уничтожили полководца Александра Великого, Зопириона, с тремястами тысячами воинов, которые убили царя персидского Кира и двести тысяч его воинов, которые обратили в бегство царя Филиппа Македонского» (Юстин).

* * *

После своей великой победы войска Диофанта снова заняли Неаполь и все скифские города, а сам стратег отправился на Боспор принимать царство под высокую руку Митридата. По его расчетам, это мероприятие не должно было вызвать серьезных осложнений, но Диофант жестоко просчитался. Слух о том, что государство переходит под руку иноземного царя, породил в стране массовое недовольство и произошел мощнейший социальный взрыв. Выступление против чужеземного господства возглавили местные скифы – аристократы, которые, опираясь на проживавших на территории страны своих многочисленных земляков, а также определенные городские и сельские круги населения подняли восстание. И когда повстанцев поддержала армия, то для Перисада V все было кончено – последний царь из династии Спартокидов был убит в столице Пантикапее, что сразу же делало все его договоренности с Митридатом недействительными. Новым правителем Боспора Киммерийского был провозглашен скифский аристократ Савмак, судя по всему, личность в Тавриде известная. Что же касается Диофанта, то сначала стратега никто не тронул, однако впоследствии было решено его убрать, и полководец Митридата просто чудом унес ноги, уплыв из Пантикапея на корабле херсонеситов.

В течение года удерживали восставшие власть, Савмак оказался толковым правителем и прилагал все усилия, чтобы вывести страну из затяжного кризиса, в котором она пребывала. А Диофант в это время занимался подготовкой военной экспедиции на Боспор, он понимал всю сложность стоявшей перед ним задачи и готовился к предстоящим боям как никогда. Ряды его армии пополнили граждане Херсонеса, морем прибыли подкрепления от Митридата, и в 107 г. до н. э. стратег начал действовать. Но основной удар он нанес не на суше, где его поджидали войска Савмака, а с моря, внезапным ударом захватив Феодосию. Этим он сразу же разрушил весь план обороны повстанцев, внес в их ряды панику и дезорганизацию, а сам, используя создавшееся положение, форсированным маршем двинулся на Пантикапей. В результате ожесточенных боев за столицу повстанцы потерпели поражение, город был взят, а Савмак захвачен в плен. Это был очередной триумф Диофанта, новая славная победа понтийской армии, и, отложив в сторону меч, стратег занялся устройством внутренних дел страны. Трудно сказать, что произошло дальше – то ли Диофант как воспитанник последнего царя Боспора стал иметь какие-то виды на ведущую роль в управлении вновь присоединенными территориями, то ли Митридата стала смущать невероятная популярность стратега в войсках и стране, только все его триумфы и победы вышли Диофанту боком. Царь отозвал его из Тавриды, и больше о нем нет никаких упоминаний, а на место проштрафившегося полководца прибыл новый наместник – стратег Неоптолем. Он тоже оказался отличным воякой и летом разгромил пиратский флот в проливе между Меотидой (Азовским морем) и Понтом Эвксинским. А зимой на льду этого самого пролива в кавалерийском сражении он отразил последнюю попытку скифов прорваться на Боспор, окончательно замирив таким образом регион. Молниеносные и победоносные кампании понтийских полководцев произвели сильнейшее впечатление на причерноморских эллинов и заставили их задуматься о выгодах, которые сулило им подчинение власти Митридата. После этого вполне естественным было продвижение его войск на запад, где греческие города (например, Ольвия), страдая от постоянных набегов сарматов, сами попросились под могучую руку Евпатора. Громадный регион объединялся под единой властью, начинал следовать единым интересам, и царю предстоял колоссальный труд, чтобы завершить это объединение, спаять воедино все разнородные территории своего необъятного государства. Но история отпустила Митридату слишком мало времени, чтобы довести до конца эту труднейшую работу, которая требовала не одного десятилетия усиленного труда.

Блестящую характеристику этого периода деятельности Митридата дал Е. А. Молев в своей работе «Властитель Понта». «Объединение причерноморских городов и земель под властью Митридата Евпатора явилось завершающим этапом подготовлявшегося издавна процесса создания единого государственного образования в этом районе. Оно завершило собой многовековой период обособленного существования отдельных эллинских полисов. Процветание городов под властью Митридата в первые годы его правления выглядело настолько резким контрастом по сравнению с положением греческих городов, подвластных Риму, что в период успехов Митридата все греческие города римской провинции Азия встали на его сторону…

Превращение Понта Эвксинского во внутреннее море Понтийского царства представляло купцам причерноморских городов удобный и безопасный в военном отношении путь для торговых операций. Сосредоточение основных торговых интересов этих городов в бассейне Черного моря привело к тому, что внутренний рынок государства поглощал абсолютное большинство торговой продукции, производимой городами и сельскими местностями. Прочность этих внутриэкономических связей стала основным источником силы и могущества Понтийского царства. Создание объединения причерноморских городов и областей предоставило в распоряжение Митридата Евпатора мощную военно-экономическую базу. Костяком этой базы являлись античные города черноморского побережья, служившие основным источником денежных доходов понтийского царя, плацдармами для его военных наступлений и связующими пунктами всей разноплеменной империи Митридата в целом. Действуя в их интересах, Митридат имел крепкую опору. Но как только он оказался неспособным сохранить единство своих черноморских владений, города побережья один за другим покинули его, чем обрекли на полное поражение и личную гибель».

* * *

Присоединение Северного Причерноморья к Понтийскому царству сыграло ключевую роль в создании Черноморской державы Митридата, располагая ресурсами этого региона, он мог теперь себе позволить гораздо более активную внешнюю политику. И его соседи с ужасом обнаружили, что рядом с ними возникла могучая держава, которую они не только не смогут одолеть, но и не смогут даже ей противостоять. А на берегах далекого Тибра отцы-сенаторы, разбуженные громом побед понтийского оружия, очнулись от безмятежной дремы и с тревогой посмотрели на Восток: а кто это там потревожил их спокойствие? И то, что они там увидели, повергло их в состояние шока, ибо в Азии теперь появилась новая грозная сила, с которой властителям Ойкумены волей-неволей приходилось считаться. Проглядели! Прозевали!

А Митридат уже не мог остановиться, и следующий его поход был направлен в Пафлагонию, после смерти его отца, Митридата V Эвергета, вышедшую из-под понтийского контроля. Пафлагония – это древняя страна в Малой Азии на побережье Черного моря, между Вифинией, Галатией и Понтом, и со стратегической точки зрения важнейшая область региона. Но поскольку сенат теперь очень внимательно стал следить за тем, что происходит на Востоке, то требовалось соблюсти хотя бы минимум приличий и на всякий случай найти себе союзника. И такой союзник был найден в лице Вифинского царя Никомеда III, который тоже имел виды на эту область: оба правителя начали тихо и не спеша прибирать к рукам сопредельные территории, одновременно подготавливая военное вторжение. Открытая агрессия понтийской и вифинской армии в Пафлагонию началась в 104 г. до н. э. и прошла без особых затруднений, организованного сопротивления союзники не встретили. Таким образом, в период с 107 по 103 г. до н. э. два союзника, Митридат и Никомед, полностью оккупировали область Пафлагонии и разделили ее между собой таким образом, что Митридату достались прибрежные районы страны вплоть до Гераклеи Понтийской, а Никомеду – внутренние земли. Это был очередной успех Митридата, казалось, что все, за что бы он ни брался, обречено на успех, но римские сенаторы, которые наконец-то поняли всю опасность ситуации, сложившейся в Малой Азии, решили все-таки принять меры. К Никомеду III и Митридату Евпатору были отправлены посольства «с приказанием вернуть народу пафлагонскому его прежнее положение» (Юстин) – политиканы из далекого Рима вновь вернулись к исполнению роли поборников международной справедливости и навязывания своего мнения соседним правителям. Но какое же жестокое разочарование их постигло! «Так как Митридат уже считал себя равным по величию с народом римским, то он дал гордый ответ: ему досталось на долю царство, на которое имел наследственные права его отец; он удивляется, почему оспаривают у него то, чего у отца его не оспаривали. Не испугавшись угроз, он захватывает еще и Галатию» (Юстин). Это был плевок в самодовольные лица отцов-сенаторов, но что самое поразительное, что они утерлись и промолчали! Во-первых, потому, что почувствовали, что с той страшной силой, которая появилась на Востоке, просто так не справишься, нужна длительная и серьезная подготовка, а во-вторых, положение дел в самой Италии и некоторых провинциях было достаточно тревожным. Потому что в это время началось Второе восстание рабов на острове Сицилия (104–99 гг. до н. э.), а борьба с германцами достигла своего наивысшего накала: племена кимвров вторглись в Северную Италию.

Но был еще один момент, о котором упоминает Диодор Сицилийский, и момент этот достаточно интересный – не случайно Митридат всегда считал главным пороком римлян не имевшую пределов жадность. «Посланники царя Митридата прибыли в Рим, принеся с собой большую сумму денег, надеясь подкупить сенат». Они не только надеялись его подкупить, они его действительно подкупили! Потому что когда народный трибун Сатурнин стал обвинять послов в том, что подобными действиями они оскорбляют сенат, последовала ответная реакция: «подстрекаемые сенаторами, обещавшими оказать поддержку, послы обвинили Сатурнина в своем оскорблении». Оскорбление посольства – вещь очень серьезная, а римляне, как никто другой, очень трепетно к этому относились, достаточно вспомнить, что именно убийство римского посла стало причиной войн с Иллирией и началом римской агрессии на Балканах. Сатурнину за это, по отечественным законам, грозила смертная казнь, и трибун еле-еле сумел избежать наказания, но факт остается фактом – люди Митридата развили в Риме активную деятельность и достигли определенных успехов.

Но всех насмешил Никомед III, который заявил посланцам сената, что вернет свою часть Пафлагонии законному царю, и поменял своему сыну имя на Полимена. Дело в том, что такое имя носили пафлагонские цари, и Никомед после этого стал на полном серьезе утверждать, что он вернул царство законному наследнику: «Так послы вернулись в Рим, став жертвой издевательства» (Юстин). С одной стороны, римляне проглотили все обиды и насмешки от вифинского и понтийского царей, с другой, – почуяв опасность, стали всячески противодействовать растущему влиянию Митридата в Малой Азии. С этим противодействием царь Понта и столкнулся, когда решил вмешаться в дела Каппадокийского царства.

Дела каппадокийские

Когда начинаешь изучать борьбу Митридата за Каппадокию, то создается впечатление, что царь влез в топкое болото, увяз в нем и очень долго не мог из него выбраться, что эта топь засасывала его все глубже и глубже и что, несмотря на все усилия, выбраться из нее царь не сумел, а в итоге оказался втянут в роковую для него войну с Римом. И действительно, именно каппадокийские дела стали одной из важнейших причин, по которым конфликт между Римом и Понтом вылился в многолетнюю войну. Поэтому попробуем разобраться в том, что же действительно произошло и зачем все это было нужно Митридату.

После победоносных походов в Северное Причерноморье и полного подчинения региона, а затем присоединения Пафлагонии, взор Митридата обратился на юг, в сторону Каппадокийского царства. Подчинение этого государства Понту было необходимо по двум причинам, которые Митридат считал очень вескими. Во-первых, в случае включения Каппадокии в сферу понтийского влияния, вся восточная часть Малой Азии оказывалась под его непосредственным контролем, со всеми вытекающими отсюда последствиями. По обширности территории, его земли в этом случае не уступали бы азиатским владениям римлян, и царь мог бы располагать всеми ресурсами Каппадокии, а они были довольно значительными. И во-вторых, накануне грядущего столкновения с республикой, – а в том, что оно рано или поздно произойдет, Митридат не сомневался, – ему просто необходим был надежный тыл. Невзирая на то, молодой правитель Каппадокии и его младший брат были ему кровными родственниками, царь понимал, что Рим в любой момент сможет надавить на них – и те сделают так, как будет угодно отцам-сенаторам. И Евпатор начал действовать.

* * *

Еще Митридат V Эвергет, дядя по материнской линии каппадокийского царя Ариарата VI, желая подчинить племянника своей воле и установить таким образом свое влияние в Каппадокии, женил его на своей дочери Лаодике, от которой у него уже было трое детей – дочь и два сына, которых тоже звали Ариаратами. Однако его сыну, Митридату VI, этого показалось явно недостаточно, и, в преддверии начала войн в Северном Причерноморье, он, желая иметь в тылу зависимое от него государство, с помощью знатного каппадокийца Гордия организовал убийство Ариарата VI. Поскольку наследники царя были малолетними, то власть перешла к вдове покойного, сестре Митридата – Лаодике. На какое-то время сложившаяся ситуация устраивала понтийского царя, но потом она в корне изменилась, и виновником этого оказался не кто иной, как союзник Митридата – вифинский царь Никомед III. После того, как он с Митридатом разделил земли Пафлагонии, а римский сенат это стерпел, Никомед почувствовал вкус к увеличению территории своего царства и положил глаз на Каппадокию. Пока его понтийский коллега глубокомысленно размышлял над тем, как бы ему незаметно прибрать эту же территорию к рукам, не вызывая излишних подозрений на берегах Тибра, царь Вифинии решил полагаться только на грубую силу. Пользуясь тем, что во главе соседнего государства стоит женщина, он в 101 г. до н. э. вторгся в Каппадокию. Понимал ли Никомед, что тем самым он вторгается в сферу интересов Митридата и что в этом случае вооруженный конфликт с Понтом неизбежен? Прекрасно понимал и специально для этого придумал хитрый, как ему казалось, план: едва его войска заняли приграничные области Каппадокии, как он отправил посольство к царице Лаодике с предложением руки и сердца, а заодно обещал ей и стране защиту вифинской армии. Царицу такое предложение вполне устроило и, заключив соглашение с Никомедом III, она вышла за него замуж, а в каппадокийские города вошли вифинские гарнизоны. Казалось, все для Никомеда сложилось очень удачно, но он сильно недооценил своего соседа – едва вифинцы вторглись в Каппадокию, как понтийская армия была поднята по тревоге, и, пока царь занимался свадебными приготовлениями да подсчитывал выгоды от сделки, фаланги Митридата уже маршировали на юг.

Появление армии Понта было для Никомеда как гром среди ясного неба, а понтийские стратеги начали очищать территорию Каппадокии, вышибая из городов один за другим вифинские гарнизоны. Митридат на всю Анатолию объявил, что идет восстанавливать в законных правах на трон сына своей сестры Ариарата, и благодаря этому получил поддержку от каппадокийцев. Очистив Каппадокию от войск Никомеда, он провозгласил своего племянника царем этой страны, под именем Ариарата VII, а сам удалился в Понт, это был только первый этап затеянной им многоходовой комбинации по захвату соседней страны. Ну а что касается Никомеда Вифинского, то он оказался выставлен на всеобщее посмешище: в результате довольно затратной военной кампании, он не приобрел ровным счетом ничего, кроме вдовы каппадокийского царя.

* * *

Через пару месяцев, когда все улеглось и страсти успокоились, Митридат решил, что пришло время продолжить свою интригу относительно Каппадокии. Евпатору был нужен повод для вмешательства, и он его придумал, а точнее говоря, высосал из пальца. Он потребовал, чтобы Гордий, убийца отца молодого каппадокийского царя получил право вернуться на родину. Невзирая на весь цинизм и, мягко говоря, нелепость подобного требования, царь Понта в любом случае оказывался в выигрыше: откажет ему Ариарат – и он тут же поведет свои войска восстанавливать справедливость, а не откажет, то со временем Гордий уберет и его племянника. Но Ариарат отказал, и, мало того, собрав огромную армию, в которую вошли отряды правителей Софены, Коммагены, а также подкрепления, которые прислал Никомед, решил защищаться. Митридат не остался в долгу, и, по сообщению Юстина, «повел в бой восемьдесят тысяч пехотинцев, десять тысяч всадников, шестьсот боевых колесниц, снабженных серпами». Один на один царь Понта легко бы разгромил каппадокийские войска, но, благодаря поддержке соседних правителей, Ариарат VII располагал внушительными силами, да и потери в случае победы могли быть достаточно велики. Митридат не мог позволить себе такой роскоши, как терять свои проверенные в боях войска, а потому решил пойти по пути наименьшего сопротивления – устранить главного врага физически. Но была одна проблема: как это сделать, ведь его племянник, зная коварство своего дядюшки, постоянно был окружен телохранителями. И Митридат нашел решение, к тому же он с детства знал одну простую истину – если хочешь что-то сделать хорошо, сделай это сам.

* * *

Обширная равнина была заполнена готовыми к бою войсками – на одной стороне стояла армия Понта, на другой – полчища Ариарата. Блестели на солнце шлемы и панцири гоплитов Митридата, ярко сияли начищенные до блеска медные щиты царских гвардейцев, грозно покачивались сариссы в руках понтийских фалангитов. В глазах рябило от пестроты одежд и вооружения горцев, которых призвали под знамена Евпатора, тысячи закованных в тяжелые панцири армянских всадников с нетерпением ожидали сигнала, когда они пойдут в атаку, сметая все на своем пути. Хищно сверкали отточенные как бритвы серпы и косы на боевых колесницах, порывы ветра развевали царские штандарты с восьмиконечной звездой и полумесяцем, которые были овеяны славой недавних побед над скифами, сарматами и другими народами. А в центре этой громады, в блеске золотых доспехов и царской тиары, стоял на колеснице непобедимый Митридат, чьи владения простирались от Синопы до Колхиды и далекой Тавриды. Царь ждал, когда вернутся его посланцы, которые должны были договориться о свидании между своим повелителем и царем Ариаратом, чтобы дядя и племянник при личной встрече уладили все разногласия. Глашатаи вернулись и сообщили, что царь Каппадокии встретится со своим державным родственником, только Митридат должен явиться на встречу без оружия, да к тому же его должны обыскать, поскольку молодой правитель ему не доверяет. Понтийский владыка только кивнул в ответ, иного он и не ожидал, а затем отстегнул меч и передал его телохранителю. Расстегнув застежки, он снял позолоченный панцирь, а затем с колесницы пересел на боевого коня и, не спеша, поехал сквозь расступавшиеся ряды своего войска навстречу группе всадников, которые медленно двигались со стороны каппадокийцев. Отъехав от понтийских шеренг, Евпатор сошел с коня и стал ждать человека, который, отделившись от людей, окружающих Ариарата, стремительно приближался к нему. Не доехав до царя, он спешился, а затем, приблизившись низко поклонился, – Митридат благосклонно кивнул, и посланец принялся его обыскивать. «Когда этот человек стал особенно тщательно ощупывать у Митридата нижнюю часть живота, Митридат сказал, что боится, как бы обыскивающий не нашел там кинжала совсем другого рода, чем тот, какой он ищет» (Юстин). Вогнав в смущение и краску человека Ариарата, Митридат дружески помахал рукой племяннику, и тот, отбросив осторожность, быстро пошел навстречу своему родственнику. Евпатор широко раскинул руки, словно собирался обнять дорогого ему человека, но когда они поравнялись, одной рукой обхватил молодого царя и крепко сжал, а другой, выхватил кинжал, спрятанный в складках одежды, и вонзил в шею Ариарата. Кровь ударила фонтаном, обрызгав лицо и руки Митридата, но царь, отшвырнув на землю бездыханное тело племянника, высоко поднял руки и издал победный клич. Понтийская армия ответила ему громогласным ревом, который вырвался из десятков тысяч глоток, а затем двинулась в наступление. Шли в атаку, подняв копья, гоплиты из понтийских городов, ощетинившись пиками, маршировала на врага фаланга, потрясая копьями и мечами, бежали по равнине отряды горцев, а рядом мчалась тяжелая армянская конница. Вся эта лавина, обтекая Митридата, накатывалась на каппадокийцев и те дрогнули, бросая оружие и снаряжение, они стали обращаться в бегство. А властелин Понта по-прежнему стоял над мертвым телом царя Ариарата, вокруг бушевала толпа его воинов, и душу Евпатора переполняло ликование – одним ударом кинжала он решил судьбу Каппадокии.

* * *

Но царь Понта допустил ошибку, которая имела далеко идущие последствия и в итоге обернулась для него многочисленными неприятностями: завоевав Каппадокию, он сразу уехал в Понт, предоставив устройство ее внутренних дел своим наместникам. Почему он так поступил? Поставив во главе приобретенных земель своего восьмилетнего сына и дав ему в соответствии с местными традициями имя Ариарата, Митридат назначил при нем регентом Гордия, которому был столь многим обязан. Очевидно, он думал, что тот сумеет обуздать его людей, но, судя по всему, Гордию было явно не до этого – вместе с наместниками он подверг несчастную страну самому беззастенчивому грабежу. Жестокость и произвол, царившие в Каппадокии, вызвали ответную реакцию у местного населения, и в результате восстания понтийские гарнизоны были изгнаны из страны, а на царство был приглашен младший брат убитого Ариарата VII, который стал править под именем Ариарата VIII. Но Митридат снова повел армию в Каппадокию, разбил на поле боя нового царя и изгнал его из страны. Молодой человек впал в нервное расстройство, заболел и вскоре умер, а на троне вновь оказался ставленник Понта.

Казалось, что вновь все закончилось благополучно для Митридата, но тут в дело вмешался Никомед Вифинский, который как огня боялся усиления своего соседа. И в итоге Никомед совершил глупость, о которой впоследствии пожалел: царь решил впутать в это дело римский сенат. Он не придумал ничего умнее, как подобрать самозванца и вместе со своей женой Лаодикой, которая выдавала последнего за своего третьего сына, отправил в Рим домогаться «царства отцов». На глупость Никомеда Митридат ответил своей наглостью: он отправил в Рим Гордия, который стал вещать, что человек, который в данный момент занимает трон Каппадокии, не кто иной, как сын Ариарата V, правившего в 163–130 г. до н. э. и воевавшего против Аристоника Пергамского. Это открытое глумление переполнило чашу терпения сенаторов, и они вынуждены были вмешаться – в итоге у Митридата отобрали Каппадокию, где к власти пришел римский ставленник Ариобарзан, который к предыдущей династии не имел ровным счетом никакого отношения. И мог бы Никомед восторжествовать, да только оправдалась поговорка: не рой другому яму, сам в нее попадешь. Вот вифинский царь и попал. Чтобы Митридату не было обидно, сенат отнял у Никомеда Пафлагонию, которую тот захватил в союзе с тем же Митридатом. Вифинская политика потерпела полный крах, а вот царь Понта затаился до поры до времени, поскольку решил пойти другим путем и загрести жар чужими руками.

И были эти руки не чьи-нибудь, а армянского царя Тиграна II Великого, который приходился зятем Митридату. Мы не знаем, каким образом Новому Дионису удалось склонить Тиграна к походу в Каппадокию и что он ему за это посулил, известно лишь, что во главе посольства стоял не безызвестный Гордий. Юстин отмечает, что новый каппадокийский царь Ариобарзан был человеком очень вялым, и вся его дальнейшая жизнь тому подтверждение – с престола он изгонялся пять раз и возвращался лишь с помощью римлян, а затем ему все надоело и в 63 г. до н. э. он отказался от трона в пользу сына. Едва армянские войска вступили в Каппадокию, как он быстро собрал свое золотишко, упаковал имущество и укатил в Рим, где чувствовал себя в полной безопасности. К власти в стране вновь пришли сторонники Митридата, у руля власти снова встал Гордий, а в городах – армянские гарнизоны. Все вернулось на круги своя.

Но Ариобарзан явно мозолил в Риме глаза сенаторам как свидетельство их бессилия и невозможности найти управу на понтийского царя – ив итоге его выставили из города, отправив на родину, а вместе с ним послали небольшое войско, которое возглавлял пропретор Луций Корнелий Сулла. Этот римлянин, чья слава была еще впереди, должен был призвать к порядку Митридата, «который стал не в меру предприимчив и чуть ли не вдвое увеличил свое могущество и державу» (Юстин). Набрав дополнительные воинские контингенты в Азии, Сулла вторгся в Каппадокию, разбил армянские войска, изгнал Гордия, перебил массу сторонников Понта, а затем восстановил на троне Ариобарзана. Это напоминало какой-то круговорот, где все вращалось с калейдоскопической быстротой. Не успел Митридат отпраздновать свой успех, глядь, а Ариобарзан снова, как ни в чем не бывало, сидит на троне. Римский сенат гнал Митридата в дверь, но понтийский царь упорно лез в окно, и римляне ничего не могли поделать со своим настырным соседом. Практически одновременно с событиями, которые развернулись в Каппадокии, серьезные изменения произошли и в Вифинии. В 94 г. до н. э. скончался царь Никомед III, и благодаря проискам Митридата трон занял не Никомед IV, активный сторонник Рима, а младший сын старого царя, Сократ Хрест, который действовал в русле понтийской политики. Как и Ариобарзан, Никомед IV рванул в Рим, где встретил полное понимание и сочувствие, а также получил обещание, что будет восстановлен в своих царских правах. Для решения же всех спорных дел в Малой Азии, и исполнения постановления сената по поводу Никомеда IV, из Рима были направлены уполномоченные – Маний Аквилий и Манлий Мальтин. Мало того, Митридату Евпатору было предложено поучаствовать в столь богоугодном деле, как возвращение законных монархов на свои престолы и оказать посланцам сената помощь войсками. Но если бы в сенате знали, к каким плачевным результатам приведет это злосчастное посольство, то вполне возможно, что названные выше персонажи никогда бы не покинули берега Тибра. Ситуация была накалена до предела, и ее усугубило то, что отцы-сенаторы жестоко ошиблись с составом посольства, – и для Рима, и для Митридата, а главное, для него самого, было бы гораздо лучше, если бы Маний Аквилий никогда не появился в Анатолии.

* * *

Но, к сожалению, он появился, и потому есть смысл познакомиться с этим персонажем поближе, ибо именно ему предстоит в дальнейших событиях сыграть решающую роль. Дело в том, что Аквилий был назначен в эту ответственнейшую миссию не просто так, не потому что кто-то из сенаторов наугад ткнул пальцем и попал в него, нет, выбор был осознанный и на тот момент представлялся отцам отечества наилучшим. А все потому, что именно отец этого персонажа был тем самым человеком, который потопил в крови восстание Аристоника, а затем занимался устроением дел в новой римской провинции Азия (бывшее Пергамское царство). Сказать, что он был жаден, значит, не сказать ничего, потому что, получив взятку от Митридата V Эвергета, Аквилий-старший уступил ему Великую Фригию, за что впоследствии был привлечен к суду, но теперь уже сам, дав взятку судьям, был оправдан. Недаром Митридат говорил впоследствии Аквилию-младшему, что «Фригия же в качестве дара за победу над Аристоником была дана вашим же полководцем и, кроме того, у того же полководца была куплена за крупную сумму» (Аппиан). О том, как этот деятель вел боевые действия, даже римские историки пишут с возмущением, считая его поступки позором для римского оружия: «Аквилий довел до конца азиатскую войну и, чтобы вынудить к сдаче некоторые города, отравил – о позор! – ядом источники. Это ускорило победу, но и обесславило ее, ибо, действуя грязными средствами, вопреки праву, установленному богами и обычаями предков, он, бесспорно, опозорил римское оружие, тогда еще священное и незапятнанное» (Флор). Как видим, этот римский гражданин представлял из себя вместилище всех пороков своего родного города, ну а что касается его сына, то здесь уместна будет поговорка про яблочко и яблоню.

Так же, как и его отец, Аквилий отличился на поприще подавления народных движений – и если первый усмирил выступление Аристоника, то второй разгромил Второе восстание рабов на Сицилии. Правда, в отличие от своего папаши, храбрости сыну было не занимать, что он и доказал, вступив в единоборство с предводителем восставших Афинионом и собственноручно его прикончив. Назначая же Аквилия-младшего для устройства дел в Малой Азии, сенат исходил из того, что он располагает в этом регионе обширными связями, которые достались ему от родителя – как при вифинском, так и каппадокийских дворах, а также знаком с понтийскими вельможами. И действительно, сын устроителя провинции Азия имел все возможности хотя бы на время потушить пожар разгоравшейся войны, но он этого делать не стал, наоборот, стал раздувать его еще сильнее. А все дело здесь в том, что он страдал тем же самым пороком, что и его отец – патологической жадностью, а потому решил неплохо поживиться за чужой счет. И в первую очередь за счет Никомеда IV, ну а если быть совсем точным, то за счет вифинского народа, на которого уже тяжким бременем легли царские долги, Аппиан прямо указывает, что «Никомед… дал согласие заплатить большие суммы послам и военачальникам за помощь». Ну а поскольку царь такими суммами в данный момент не располагал, то и вынужден он был обратиться к тем, от кого в любое другое время бежал бы как от чумы – римским ростовщикам.

Поскольку Митридат продемонстрировал явное нежелание к сотрудничеству с посланцами сената, то им пришлось самим на месте собирать войска для освобождения трона Вифинии для Никомеда IV и борьбы с его братом. В итоге Сократа прогнали, и вскоре он был убит по приказанию Митридата, который решил таким образом продемонстрировать свою лояльность, а Никомед снова уселся на трон предков. Только был он в долгах как в шелках и самостоятельно практически уже ничего не решал, все было под контролем римских послов. Вот тут-то Аквилий и взял Никомеда за горло, подбивая его напасть на земли Митридата и удачным грабежом поправить свое материальное положение, а заодно и расплатиться с долгами. Так если бы его одного подбивали на это, такое же требование выдвигалось Ариобарзану, и опять-таки Аппиан отмечает, что именно сенатские уполномоченные, при поддержке тех римских чиновников, которые управляли провинцией Азия, провоцировали царей Вифинии и Каппадокии к нападению на Понт. «Тотчас они (уполномоченные) стали подстрекать обоих, так как они были соседями Митридата, делать набеги на землю Митридата и вызывать его на войну, обещая, что в случае войны римляне окажут им помощь. Однако они оба боялись начинать войну с таким могущественным соседом, опасаясь силы Митридата». И правильно опасались, не мямле Ариобарзану воевать с понтийским царем, и не Никомеду, который о тактике и стратегии имел довольно смутное представление. Дело было в другом – как только Митридат окажет агрессорам сопротивление, так его самого можно будет обвинить в чем угодно и на законном основании повести против него в бой римские войска. А это означало только одно – грабеж, добыча, слава, словом, весь набор того, что особенно ценилось в Республике, но перед этим надо было постараться выжать как можно больше денег со всех участников конфликта. И самое главное, это было видно абсолютно всем – и Митридату, и вифинскому и каппадокийскому царям, и широким слоям населения Малой Азии, недаром, когда Евпатор во время встречи с Суллой довольно нелицеприятно отозвался о римских уполномоченных и итогах их деятельности, то римский проконсул с ним согласился. «И все это, – сказал он (Митридат), – они сделали из-за денег, беря их попеременно то у меня, то от них. То, в чем можно было бы упрекнуть большинство из вас, римляне, это – корыстолюбие. Война была вызвана вашими военачальниками, и все, что я совершил для самозащиты, мне пришлось делать скорее по необходимости, чем по своему желанию» (Аппиан). Другое дело, что к этой «самозащите» царь готовился очень давно и тщательно, но разговор об этом будет ниже.

А Маний Аквилий, явно не без помощи ростовщиков, все-таки дожал Никомеда, и тот, не горя особым желанием, был вынужден вторгнуться в земли Понта, разграбить их, а затем отступить в Вифинию. Но Митридат в бой не вступал и от сражения уклонился, судя по всему, он еще не был окончательно готов к большой войне, и потому пока всячески оттягивал ее начало, обвиняя Никомеда в агрессии. Этого римляне никак не ожидали, они были уверены, что царь ринется защищать свои владения и атакует Никомеда, а вместо этого тот шлет к ним послов и жалуется на соседа, они не могли вспомнить, когда это Митридат так себя вел. И самое главное, войско, которое они собрали, стояло без дела, потому что начинать боевые действия без повода, а тем более без постановления сената, они не имели права, поскольку это могло дорого обойтись как уполномоченным, так и местным римским властям. Но что самое обидное, римляне от Никомеда знали о грандиозных приготовлениях Митридата к войне с ними, но предпринять что-либо пока против него не могли, а царский посол Пелопид просто молол языком, предъявляя требования, которые уполномоченные не могли выполнить, поскольку сами решили воевать. Наконец Аквилию и компании надоела эта пустая трата времени, и они просто выставили за дверь посла, надавав ему туманных ответов и неясных обещаний. Но дело уже было сделано и время для понтийского царя было выиграно, – Митридат к войне был готов и нанес удар первым!

* * *

И ударил царь Понта не куда-нибудь, а опять по Каппадокии. Войско под командованием его сына царевича Аркафия, талантливого военачальника и отличного кавалерийского командира, вторглось в страну, и Ариобарзан, которому было не привыкать, снова ударился в бега. Как только посланцы сената и римские военачальники в Анатолии узнали об этом, то они сразу же отправили Пелопида назад к Митридату, а чтобы разговорчивый грек не мутил народ на обратном пути, то его сопровождал конвой. Сами же стали спешно набирать новые войска в Вифинии, Галатии и Пафлагонии, «не дождавшись решения сената или народного собрания относительно столь значительной войны»(Юстин). Митридат сделал ход первым и теперь с нетерпением ждал – а чем же ответят его римские оппоненты?

Гроза надвигается

Итак, с войной было решено, и не было теперь в мире силы, которая могла бы ее предотвратить. В том, что с Римом придется воевать, Митридат не сомневался никогда. Если бы война не началась сейчас, то она все равно бы началась через пять, десять, даже двадцать лет. Столкновение было неизбежно, к этому вел весь ход предшествующих событий и римский натиск на Восток рано или поздно должен был наткнуться на ожесточенное сопротивление. И если относительно Митридата можно говорить, что столкновение с Римом было для него вынужденной необходимостью, то относительно Республики этого сказать нельзя. Само существование могучего и стабильного государства в Малой Азии было для них как кость в горле, их устроили бы мелкие и раздробленные государственные образования, постоянно раздираемые внутренними противоречиями и конфликтующие между собой. Аппиан конкретно указал причину войны, отметив, что римляне «с подозрением смотрели на страну, подвластную Митридату, становящуюся очень крупной, и желали таким образом разделить ее на несколько частей».О том же самом говорил и Митридат, и это происходило в тот момент, когда понтийские фаланги победоносно маршировали по Малой Азии, а римляне везде терпели сокрушительные поражения. «Затем Митридат сказал, что поистине римляне преследуют царей не за проступки, а за силу их и могущество» (Юстин). Не в бровь, а в глаз! В целом, царь Понта, один из умнейших людей своего времени, очень верно раскусил сущность римского государства, этого народа-хищника: «Ведь у римлян есть лишь одно, и притом давнее, основание для войн со всеми племенами, народами, царями – глубоко укоренившееся в них желание владычества и богатств» (Саллюстий). Эта тема получит дальнейшее развитие в письме Митридата к парфянскому правителю Аршаку, где Евпатор даст блестящую и очень точную характеристику римскому натиску на Восток, всем и чаяниям, и надеждам этого народа-хищника. «Или ты не знаешь, что римляне, после того как Океан преградил им дальнейшее продвижение на запад, обратили оружие в нашу сторону и что с начала их существования все, что у них есть, ими похищено – дом, жены, земли, власть, что они, некогда сброд без родины, без родителей, были созданы на погибель всему миру? Ведь им ни человеческие, ни божеские законы не запрещают ни предавать, ни истреблять союзников, друзей, людей, живущих вдали и вблизи, ни считать враждебным все, ими не порабощенное, а более всего – царства… Они держат наготове оружие против всех. Больше всего ожесточены они против тех, победа над кем сулит им огромную военную добычу; дерзая, обманывая и переходя от одной войны к другой, они и стали великими» (Саллюстий). Невозможно не согласиться со столь блистательной характеристикой своего врага, которую дает Митридат в изложении Саллюстия, из нее видно, что царь прекрасно понимает, что другого выхода, кроме войны у него нет. Сыновья волчицы понимают только один разговор – разговор с позиции силы, недаром Гай Марий при личной встрече говорил Митридату: «Либо постарайся накопить больше сил, чем у римлян, либо молчи и делай, что тебе приказывают» (Плутарх). Поэтому Митридат знал, что разговор на равных с сыновьями волчицы возможен только в одном случае, если перед этим могучий понтийский кулак в кровь разобьет наглую римскую морду. Уважают только сильных, и он заставит Рим себя уважать!
<< 1 2 3 >>