Спи со мной. Грёзы
Натали Стердам
Я ненавижу, когда ко мне прикасаются. Я сплю с мужчинами в их снах. Но однажды я встретила того, кто так же, как и я, умеет проникать в чужое сознание. Он безумнее всех, кого я знаю. И притягательнее…
Содержит нецензурную брань.
Натали Стердам
Спи со мной. Грёзы
Пролог
– Прыгай!
Я слышу крик. В нем нет страха – только настойчивая уверенность. Смотрю на бурлящую внизу лаву, вдыхаю едкий запах ядовитых испарений, которые пропитывают легкие изнутри, инстинктивно зажмуриваюсь, когда яркие снопы искр взрываются под ногами чудовищным и радостным фейерверком. Меньше всего я хочу прыгать в кипящее жерло, позволяя горячим потокам воздуха обжигать кожу в коротком полете навстречу раскаленной магме. Дело не в том, что я боюсь: мне не раз приходилось шагать, раскинув руки, с крыш небоскребов, верхушки которых буравили облака, или падать в водоворот засасывающих в свои глубины темных волн. Я не хочу делать этого сейчас, потому что он останется здесь один. Один против того, кто привел к этой грани нас обоих.
– Давай же!
Оглядываюсь на него. Вьющиеся зеленоватые волосы выглядят еще сюрреалистичнее в отсветах извергающегося вулкана. В прищуренных глазах – пламя, и это не метафора. В них сияет настоящий огонь, способный обжечь… или даже испепелить.
Он прав, но я все равно не решаюсь бросить его. Сжимаю кулаки, до боли впиваюсь ногтями в ладони, отступаю от обрыва, готовая встать рядом и принять то, что произойдет, лишь бы этот утомительный побег наконец закончился. Лишь бы мы столкнулись с тем, что случится после, вдвоем.
– Черт, Ли, ты невозможна!
Я успеваю заметить резкое движение в свою сторону, и в следующее мгновение он оказывается прямо за мной. Сильные руки то ли обнимают, то ли обхватывают с целью обездвижить. В нос ударяет знакомый запах шафрана – легкий, пряный, сладкий и терпкий одновременно. Его запах. Горячие пальцы сплетаются с моими. На секунду я забываю, в какой опасности мы находимся. Мне невыносимо хочется стать с ним одним целым – до прерывистого дыхания, нескромных стонов, срывающихся полукриков. Я чувствую на своей шее его губы и слышу негромкий шепот: «Не скучай без меня, обещаю, мы скоро встретимся…» А потом он толкает меня в спину.
Глава 1
Игла легко скользит по коже, вбивая в нее пигмент. Фиолетовый, синий, красный – мне нравятся любые цвета, если они возникают из-под жужжащей тату-машинки, которую держит Олав. Этот бородатый рыжий парень в повернутой козырьком назад черной кепке – мой лучший друг. Если у мизантропов вообще могут быть друзья.
Олав вытащил меня из жуткой дыры, в которую я попала десять лет назад. Мне было шестнадцать, я ненавидела жизнь, и жизнь в кои-то веки отвечала взаимностью, пусть и весьма сомнительной. Дешевый алкоголь, драки с одноклассниками, снова алкоголь, потом травка, порошок, таблетки. Если бы Ули Эдель снимал свою «Кристину»[1 - Речь идет о фильме «Я Кристина» немецкого режиссера Ули Эделя о подростках, употребляющих наркотики на берлинской станции метро Zoo.] в Норвегии, я бы вполне могла сыграть главную роль в скандинавской версии истории про детей со станции Зоо. Разве что проститутка из меня получилась бы отвратительная – не выношу чужие прикосновения.
Я бунтовала, как могла, против идеального общества, в котором выросла. Меня тошнило от дежурных улыбок, культа здорового тела и вылизанных до блеска улиц Осло. Меня тянуло в трущобы. В заброшенные места. В прошлое, которое было максимально непохоже на мое настоящее. Я распечатывала снимки нью-йоркской подземки 80-х и завешивала ими все стены в комнате, просыпалась среди расписанных уродливыми граффити вагонов и засыпала под изучающим взглядом черных парней. Попав в объектив, они стали частью эпохи. Я завидовала им, отказываясь принимать свою жизнь здесь и сейчас.
Случайная встреча на трамвайной остановке спасла меня от перспективы сторчаться в одиночестве на полу школьного туалета. «Есть сигарета?» «Бери. Но ведь на самом деле ты ищешь не никотин…» Олав оказался чертовски прав.
Он показал мне, что может быть по-другому, познакомил со своими приятелями – байкерами и татуировщиками, которые больше всего в мире ценили крутые мотоциклы и хорошую музыку. На семнадцатый день рождения они подарили мне пленочную камеру, с которой я не расставалась следующие три года, пока не разбила, снимая норвежские фьорды. Можно сказать, что моя карьера фотографа началась, когда я достала ту камеру из подарочной упаковки под вопль толпы брутальных байкеров: «С днем рождения, Ли!»
Я перестала думать о наркотиках. Под звуки Led Zeppelin и Deep Purple грезила о личном Harley-Davidson. В конце концов, о чем еще может мечтать девочка, как не об огромном черном байке мощностью 120 лошадиных сил?
В тот же период я увлеклась татуировками. С первой, посвященной мексиканскому культу смерти Санта Муэрте, возникли проблемы. Олав наотрез отказывался делать ее мне, тогда еще несовершеннолетней, пока я не приведу маму. Он был слишком умен, чтобы доверять письменным разрешениям от родителей. Собственно, именно поэтому мы дружим до сих пор.
Мама не сказала ни слова против: оценив все плюсы и минусы, она пришла к логичному выводу, что женское лицо-череп на моей правой лопатке – куда более безобидный каприз, чем плавящийся в ложке героин. Спасибо, ма, ты всегда искренне пыталась понять меня, несмотря на то, какие мы разные.
Конечно, на одной татуировке я не остановилась – на теле появлялись все новые и новые рисунки. Я знала, как ощущается боль от иглы на бедрах, пояснице, ребрах, руках, лодыжках. Она была разной, в отличие от того, кто ее причинял. Единственным человеком, которому я доверяла свою кожу, был и остается Олав. Поэтому сегодня, всего на день, я прилетела в Италию, куда он переехал год назад с женой и двумя детьми. Чего не сделаешь ради хорошей татуировки в исполнении лучшего друга?
К слову, Harley-Davidson я все-таки купила пару лет назад на гонорары от фотосессий: выяснилось, что журналы со-всемирно-известными-названиями готовы неплохо платить за качественные снимки. Особенно той, кто всегда находит необычные лица и уникальные кадры, показывает привычные вещи с нового ракурса и выезжает на съемки в любые точки земного шара, будь то Аравийский полуостров или сомалийская пустыня. Я сделала себе имя, и сейчас, если главному редактору крупного издания требуется фотограф, он звонит Ли Хансен – мне.
Снова возвращаюсь взглядом к руке, над которой трудится Олав. Наблюдаю за тем, как на предплечье возникают четкие ровные линии.
– Спасибо, что нашел для меня время.
На секунду он прерывается. Голос звучит непривычно серьезно.
– Ли, после того, что ты для нас сделала, я – твой вечный должник.
– Брось… – Невольно морщусь, чувствуя, как игла вновь проникает под кожу.
– Не скромничай. Понятия не имею, как тебе удалось выбить квоту на операцию Андреасу, но если бы не ты…
Ему тяжело говорить об этом, и я понимаю, почему. Когда твой ребенок серьезно болен, каждый день превращается в бомбу замедленного действия. В тот период она грозила рвануть в любой момент, и только срочная операция могла спасти старшего сына Олава. Проблема заключалась в том, что квоту на операцию пришлось бы ждать минимум полгода, в то время как у Андреаса не было и нескольких месяцев.
Я помогла ему, впервые использовав свой то ли дар, то ли проклятие ради другого человека. Обычно в чужие сны меня приводит примитивное желание переспать в воображаемой реальности с симпатичным и более чем настоящим парнем, с которым я познакомилась на вечеринке или на улице. Декорации при этом могут быть любыми: джунгли Амазонии, Букингемский дворец, площадь Святого Петра в Риме. Да хоть затерянная в океане Атлантида – никаких ограничений. Воспоминания о таком сне можно стереть, а можно позволить счастливчику запомнить весь процесс в мельчайших деталях, чтобы пощекотать нервишки при следующей встрече. Очень удобно, если ты – остро реагирующий на физический контакт интроверт со здоровым либидо: не надо ходить на бесконечные свидания, отвечать на одни и те же вопросы, переживать, если парень пропал после первого секса. К тому же иллюзия обеспечивает стопроцентную защиту от ЗППП. С какой стороны ни посмотри, сплошные плюсы.
Если говорить о ситуации с Олавом, то проникнуть в сон главного министра здравоохранения и убедить в том, что квота незамедлительно должна быть выделена двенадцатилетнему Андреасу Линдбергу, оказалось совсем несложно. Стоило всего лишь предстать перед министром в образе ангела, передающего волю небес. В ту ночь я узнала две вещи. Первая: некоторые государственные чиновники искренне верят в бога. Вторая: нимб мне к лицу.
– Я рада, что Андреасу лучше. Как проходит реабилитация?
На лице Олава появляется счастливая улыбка, и я, не сдержавшись, улыбаюсь в ответ: даже самые суровые мужчины преображаются, когда речь идет о семье.
– Знаешь, переезд в Неаполь был отличной идеей. Климат намного лучше, чем в Осло, теплое море в получасе езды на машине. Единственное, чего мне не хватает в Италии – лакрицы.
Олав тяжело вздыхает. Я наклоняюсь к нему и громко шепчу:
– Старушка Ли привезла кое-что своему любимому мастеру…
– Да ладно?! – Он опять отрывается от моей руки и смеется. – Ли, ты просто ангел!
В голове всплывают большие белые крылья, к которым я никак не могла привыкнуть, и ошалевшее лицо министра напротив. Ох, Олав, ты даже не представляешь, насколько ты прав.
Неожиданно по радио звучит песня, которую я никогда не слышала. Она кажется такой знакомой, будто я сама написала ее – написала и забыла. Меня не покидает ощущение, что повторяющаяся рефреном мелодия – это переложенный на музыку ритм моего собственного сердца. Она так прекрасна, что я закрываю глаза в попытке прочувствовать глубже каждую ноту, каждую рифму. Слушая сильный мужской голос с легкой хрипотцой, я вдруг вспоминаю отца и странную колыбельную, которую он сочинил для меня.
Если спишь ты крепко-крепко,
Не пугайся, моя детка,
Не кричи, не плачь, не бойся,
Успокойся, успокойся…
Баю-баюшки, мой свет,
Расскажу тебе секрет.
Когда станет очень страшно,
Ты запомни, это важно,
Ключ всегда откроет дверь
Только, главное, поверь.
Баю-баюшки, мой свет,
Расскажу тебе секрет…
Мне становится мучительно больно… Как всегда, когда я думаю о нем. Отец пропал, едва мне исполнилось шесть. Я ненавидела его, уверенная в том, что он бросил нас специально. Наверное, именно его исчезновение послужило спусковым крючком для последующей депрессии и разгоревшегося внутри протеста против целого мира.
После знакомства с Олавом я не сразу нашла в себе силы рассказать о том, что произошло, но он понял меня и дал надежду, которая помогла выбраться из тьмы: «А что, если твой отец оставил вас не по своей воле?» Завязав с наркотиками, я начала искать его… и продолжаю до сих пор. Мама качает головой. Она не верит, что он найдется. Олав считает, что шансы есть. Что насчет меня? Я уже запуталась, но почему-то не хочу сдаваться и прекращать поиски.