Отречёмся от старого мира. Кодекс русского революционера
Петр Лаврович Лавров
Кто мы? 19 век
«Отречёмся от старого мира, отряхнём его прах с наших ног!» – слова этой песни, написанной Петром Лавровым на музыку «Марсельезы», были широко известны в дореволюционной России.
П.Л. Лавров (1823-1900) – русский социолог, философ, историк, публицист и революционер. Призывая к борьбе против старого мира, «погрязшего во лжи и несправедливости», Лавров полагал, что нравственная личность неизбежно вступает в конфликт с несправедливым обществом. Он призывал к установлению строя, основанного на добровольном союзе свободных людей, и показывал пути достижения этой цели.
В данной книге «кодекс революционера» П.Л. Лаврова дополнен для сравнения подобными же кодексами двух других видных представителей революционного движения в России: М.А. Бакунина и С.Г. Нечаева.
В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.
Петр Лаврович Лавров
Отречёмся от старого мира
Кодекс русского революционера
© Лавров П.Л., 2023
© ООО «Издательство Родина», 2023
П.Л. Лавров
Идеалы русских революционеров
Социализм и борьба за существование
Среди трескотни речей политиков и шепота переговоров дипломатов, среди грома кровавых войн за округление границ, среди борьбы за обогащение биржевых и промышленных волков, вырывающих друг у друга из пасти куски награбленных капиталов, среди хныканья религиозных сект «не от мира сего», обделывающих тем не менее самым ловким образом свои «мирские» дела, среди рутинного повторения сотнями тысяч вчерашних дел, вчерашних слов, вчерашних мыслей, потому лишь, что это все – вчерашнее, привычное, раздается все громче и громче между новыми поколениями проповедь рабочего социализма: «Нет политики вне рабочего вопроса. Нет разделения между людьми вне разделения между трудящимся пролетарием и праздным эксплуататором. Всеобщая конкуренция должна смениться всеобщею солидарностью. Вера в рай или в ад не от мира сего должна смениться верою в реальное блаженство всемирного братства работников. Отряхнем от себя прах старого мира и завоюем новый».
Совершенно естественно, что эта проповедь вызывает со всех сторон враждебные крики, вопли раздраженных клеветников, насмешки и ругательства людей привычки и рутины.
Так как социалисты признают себя естественными врагами капитализма и мракобесия, естественными врагами современного хищнического государства, то они нисколько не могут возмущаться, когда их осыпают ругательствами и клеветою те, которым они сами объявили непримиримую войну, те, которым они сами не дадут и не могут дать пощады.
Но когда против них восстают будто бы во имя последнего слова науки, той самой науки, в которой они видят самую верную опору своих требований, самую лучшую помощь для своей борьбы, для своей победы над старым миром, то социалисты не могут пройти мимо, оставив без ответа нападение, которое может временно поддержать дух их врагов, внести временно колебание в ряды их приверженцев.
Они нравственно обязаны оценить и опровергнуть положения, выдающие себя за научные истины.
* * *
Рассмотрим некоторые из этих положений.
«Если бы личная собственность была где бы то ни было уничтожена, – пишут убежденные дарвинисты (Georg Seidlitz. Die Darwinische Theorie, 2-е изд. 1875 г., стр. 192), – как о том мечтают социал-демократы и коммунисты, то тем самым атрофировался бы необходимый общественный инстинкт и всякая цивилизация, как бы она ни была высока, опустилась бы вследствие регрессивного преобразования… между тем как одновременное прекращение всякой конкуренции должно бы иметь следствием быстрое атрофирование умственных и всех других способностей.
Подобное состояние могло бы где-нибудь быть вызвано искусственно, но оно скоро исчезло бы в присутствии более цивилизованных соседей, как исчезают индианцы перед североамериканцами. Поэтому нам нечего бояться призрака коммуны… естественный подбор устранит его быстро и представляет самое могучее средство для решения всех социальных вопросов».
«Кто прав? – спрашивает другой (Robert Byr. Der Kampf ums Dasein, т. V, стр. 261 и след.). – Все борются друг с другом и все правы… Борьба за существование есть естественное состояние человечества… и потому она – наша задача, я готов бы сказать – наша религия.
Все борются: бедняк, требующий коммунизма, богач, его осуждающий, ум, ищущий развития, заржавелый аристократ, духовный, солдат, республиканец, ищущий удобств конституционалист, монарх; все они правы: дело идет о их существовании.
Дело идет о том, кто победит. Кто бы ни победил, он должен идти вперед по трупам побежденных: таков закон природы. Кто колеблется в испуге, тот сам отнимает у себя шансы существования.
При этом основном законе, конечно, невозможно примирительное решение. Борьба бесконечна. Эта великая борьба обусловливается двумя положениями… что цель оправдывает средства… и исключением любви…
Бейтесь и боритесь, губите друг друга и поднимайтесь друг над другом… Боритесь за существование сознательно или бессознательно, силою или хитростью, с мужеством или с трусливым упорством; следуйте вечному побуждению, господствующему над вами от рождения до смерти, но не лгите, что вы любите друг друга».
«Социальная демократия, – пишет третий (Fr. v. Hellwald. Kulturgeschichte, 1875, стр. 785 и след.), – сражается своим способом и с таким же правом, как монархисты, республиканцы или демократы. Ее победа, как можно ожидать, потрясла бы основания нынешнего нравственного порядка, даже подвергла бы сомнению самое его существование, но если бы она имела место, то была бы лишь торжеством старого начала: сила выше права…
Никакие законы и учреждения в мире не могут помешать, чтобы в человеческом обществе одной доле не выпала роль жернова, другой – роль зерна… Каково бы ни было решение социального вопроса, человеческие бедствия и рабство никогда не исчезнут из мира. Между людьми происходят перестановки, прежние страдальцы сменяются новыми страдальцами, изменяется форма, но сущность остается все та же».
Если бы действительно результаты, приведенные в этих цитатах, можно было считать результатом вполне научным, то социализм был бы нелепою и вредною фантазией. Если бы непременным последствием устранения частной собственности и борьбы за кусок хлеба было бы «атрофирование умственных и всех других способностей», то учение социализма было бы учением регресса. Если бы борьба всех против всех была естественным состоянием человечества, если бы все борющиеся партии были одинаково правы, а любовь, связующая людей, была бы навсегда призраком, то социалистическая проповедь о царстве справедливости и любви была бы безумием.
Если бы цель социального переворота, к которому мы стремимся, заключалась лишь в том, чтобы «прежних страдальцев» заменить «новыми страдальцами», то переворот этот не имел бы права назваться социальным. В таком случае теперь дело бы шло опять лишь о том, кто захватит власть и кто будет эксплуатировать других, как об этом лишь шло дело при всех политических переворотах.
Если социализм не есть борьба за нравственное право против вопиющей несправедливости, если бы он не был учением братской любви, связующей всех рабочих и долженствующей связать все человечество; если бы социалистический строй не мог и не должен был сделаться средою высшего развития всех личных способностей, – то слово социализм не имело бы никакого смысла.
Не особенно трудно доказать, что эти страшные выводы, обрекающие социализм на позор и на самоубийство, суть не только не «последнее слово науки», но представляют сами призрак, к которому достаточно подойти поближе, чтобы убедиться в его нереальности.
* * *
Борьба за существование есть закон органического мира, и многие мыслители доказывают ее присутствие даже в мире небесных тел или в области слов и звуков человеческого языка. Но если все органическое ей подвластно, то тем не менее ее фазисы изменяются, она принимает иные формы и наконец в своем развитии переходит в процесс, который столь же мало похож на первобытные явления этой борьбы, как совершенное насекомое мало похоже на личинку, из которой оно развилось.
Борьба за пищу, борьба за элементарные условия бытия происходит сначала в мире живых существ самым наивным образом, без раздражения и ненависти, из одной необходимости. Борются за обладание почвой семейства организмов; борются за средства жизни с большим ожесточением роды и виды одного семейства; с наибольшим напряжением оспаривают друг у друга почву, воздух, пищу особи одного и того же вида. При этом жертвы неисчислимы; природа полна трупами; из 20 видов гибнут 9, из 357 особей – 295, а то и четыре пятых всего числа.
Однако и в этом первобытном фазисе одним из орудий в борьбе за существование является общежитие (еще не общественность); для того чтобы иные растения не погибли в борьбе против врагов, они должны появиться группами, обществами. Отдельные особи гибнут все без исключения; имеют надежду выжить лишь члены более многочисленных групп.
И вот в мире животных вырабатывается культурное общество пчел и муравьев, вырабатываются привязанности среди птиц и млекопитающих. Борьба за существование не прекратилась, но в ней возникли явления, не имеющие никакого сходства с прежними явлениями.
Общество насекомых борется на смерть со всем окружающим, но в среде общества нет вовсе борьбы ни между особью и обществом, ни между особями самого общества; каждая особь идет в битву, пренебрегая опасностью и собственным благом, из-за общей цели; каждая особь помогает другой в общем деле. Орудием борьбы за существование общества является солидарность его членов.
Все это стоит еще на степени унаследованного инстинкта, лишено почти всякого сознательного, личного побуждения, соединено с рабством всех пред унаследованными формами культуры, с порабощением, хищничеством, жестоким истреблением части населения (например, трутней), но тем не менее существует уже инстинктивная солидарность, взаимная помощь определенного круга особей, и это отрицание борьбы за существование между особями является самым могучим средством для благоденствия их солидарной группы.
Среди птиц и млекопитающих аффект связал семью или стаю. Стремление к эгоистическому наслаждению переработалось в самоотвержение за детенышей, за самку, за товарищей, и опять в борьбе за существование семьи или стаи победа обеспечена наибольшею силою аффекта, связующего особи, силою любви, правда, животной, большею частью преходящей, но тем не менее вызывающей подвиги самоотвержения, вызывающей полное отречение от борьбы за существование против тех, к которым особь привязана. И вся жизнь, все развитие породы обусловлено этою любовью матери к детенышам, самца к самке, товарищей стаи друг к другу. В этом фазисе развития мира организмов борьба за существование перешла в прочувствованную солидарность между особями одной группы.
Из приматов наконец выработался человек. Он повел борьбу за существование со всем окружающим миром животных и растений, повел борьбу и в среде человеческого рода теми орудиями, которые для него приготовил животный мир, но он внес в эту борьбу и кое-что новое.
За кусок хлеба дрались голодные, когда ничто не обеспечивало каждого из них от голодной смерти. Это была борьба всех против всех, подобная той, которая имела место в первом фазисе существования органического мира. За эгоистическое наслаждение боролись дикие жуиры на островах Тихого океана, под портиками Древнего Рима, в салонах Парижа и в передних Зимнего дворца.
За личное обогащение борются до сих пор промышленники, биржевики, спекуляторы, не зная даже той инстинктивной солидарности с подобными себе, которая существует в муравейнике; продавая жен и детей, разоряя друзей, на что не был бы способен попугайчик, которого держит в клетке животное «высшего развития».
Буржуазия возвела этот фазис борьбы за существование в систему. Она выработала теорию беззастенчивого эгоизма до тонкости. Она положила всеобщую конкуренцию в основу науки (!) об общественном богатстве.
Она с радостью ухватилась и за труды Дарвина как за научное оправдание своей жизненной практики; зачерпнув грязными руками из источника науки воду, которая в ее руках сделалась грязною, буржуазия с восторгом объявила, что ее грязь присуща научной истине; и ее ученые, сознательно или бессознательно оправдывая сущность буржуазного строя, пришли наконец к тем торжественным «последним словам науки», которые мы с отвращением только что выписали для читателей.
Жалкие школьники не заметили, что из великих открытий Дарвина они уловили лишь один, самый низший фазис борьбы за существование и что сам животный мир до человека уже довел эту борьбу до иных, высших фазисов. Мы не сомневаемся, что жизненная теория современной просвещенной буржуазии не возвысилась над формою жизни самых низших существ органического мира; но может ли это относиться к социализму, который именно потому борется с буржуазией?
Подобно муравьям и пчелам люди выработали инстинктивную солидарность как оружие в борьбе за существование общества. Они шли автоматически умирать за племя, за предание отцов, за царей, которых никогда не видели и бытие которых отзывалось на их жизнь лишь страданиями, за государство, которое высасывало из них последнюю копейку. И эта инстинктивная солидарность была могучим оружием в борьбе общества. Она поддерживала бытие групп, которые давно должны были бы развалиться. Она доставляла торжество преданиям, потерявшим всякий смысл.
Она облекала ореолом славы державы хищников, которых трудно даже назвать людьми.