<< 1 2 3 4 5 6 7 >>

Питер Акройд
Венеция. Прекрасный город


В каждом столетии случалось по несколько наводнений, но в последние годы они стали чаще и мощнее. В 1920-х их было триста восемьдесят пять; в 1990-х – две тысячи четыреста шестьдесят четыре. В ноябре 1966-го наводнение достигло почти двухметровой отметки. Сирокко дул два дня, запирая темную грязную воду в лагуне. Тогда многие решили, что настало время гибели Венеции.

Когда идет дождь, вода накапливается в каменных желобах церквей и домов, бежит по трубам, по водоводам, пока не достигнет подземных водоемов под каждым campo. Здесь вода фильтруется сквозь массу песка, прежде чем попасть в колодезную шахту. Она пресная и чистая. Pozzi  (колодцы) были повсеместно. В середине XIX века в городе оставалось шесть тысяч семьсот восемьдесят два колодца, византийских или готических по конструкции.

В XV веке был затоплен огромный колодец в середине площади Святого Марка. Две обширные общедоступные цистерны были сооружены во внутреннем дворе Дворца дожей, и оттуда bigolanti (водоносы) разносили свой драгоценный груз. Это были крестьянки из Фриули в ярких юбках, белых чулках и соломенных или фетровых шляпах; они ходили по Венеции с медными ведерками, выкрикивая: Acqua – acqua fresca! (Вода – свежая вода!) Это был печальный, хотя и мелодичный, клич.

Для города, построенного на воде, вода сама по себе священна. Это то, что в Евангелии от Иоанна названо живой водой. Навесы над колодцами были богато декорированы в знак важности содержимого. Их украшали фрагменты алтарей, религиозные скульптуры, камни старинных храмов как символ духовного присутствия. Византийские навесы над колодцами были украшены скульптурными изображениями религиозных символов, включая крест и пальмовое дерево, они представляли собой мраморные цилиндры, какие можно было встретить в любом восточном городе. На готических навесах над колодцами, напоминавших капители больших колонн, были изображения – и натуралистические, и гротескные.

Имеются сообщения о чудесах, происходивших с помощью колодцев или рядом с ними. Во время чумы 1464 года некоего монаха спасла от смерти кружка воды из находившегося поблизости колодца, которую подал ему всадник. Всадник впоследствии был опознан как Святой Себастьян. С тех пор этот колодец стал известен как колодец Святого Себастьяна.

Но колодцы зачастую пересыхали. Венеция, стоящая на воде, время от времени нуждалась в воде. После штормов в колодцы проникала соленая вода. В этом случае к рекам Боттенига и Брента посылали корабли, чтобы привезти запас пресной воды. К концу XIX века на материке для обеспечения города питьевой водой были выкопаны артезианские колодцы.

Вода была сутью жизни, колодец служил основой заведенного социального порядка в приходе. Железная крышка, закрывавшая отверстие каждого колодца, открывалась в восемь утра, поэтому у колодца в течение всего дня толпились люди. Этот сюжет на фотографиях старой Венеции встречается наиболее часто. Колодец определял дружеские отношения и интенсивность общения в приходе. Вода всегда оказывается великим объединителем и уравнителем, и во многих отношениях Венеция считалась эгалитарным городом. Колодец был символом общественной пользы, зримым символом мудрого управления городом.

Но, разумеется, вода является жизнью и дыханием венецианской жизни и в совершенно ином смысле. Венеция наполнена водой, как тело страдающего водянкой, все ее части взаимопроницаемы. Вода – единственный путь для общественного транспорта. Это чудо текучей жизни. Все в Венеции следует рассматривать в отношении к ее водяной форме. Вода проникает в жизнь людей. Они «текучи», кажется, что они противятся ясности и точности. Когда наиболее богатые венецианцы строили виллы на материке, то всегда выбирали места как можно ближе к реке Бренте. Венецианский живописец Тинторетто любил писать текущую и льющуюся потоком воду, это в какой-то мере отражало его дух. В работах Джорджоне и его школы постоянно встречаются колодцы, пруды и озера, свежая и бегущая вода. В мифах и фольклоре вода всегда ассоциируется с глазами и с лечением глаз. Разве удивительно в таком случае, что Венеция – самый привлекательный для глаза город мира?

Постоянное присутствие воды порождает и беспокойство. Вода тревожит. На прогулках следует быть осторожным и внимательным. Все непрестанно меняется. Зачастую черная или кажущаяся клейкой темно-зеленая вода выглядит холодной. Ее нельзя пить. Она бесформенна. У нее есть глубина, но нет объема. Как утверждает венецианская поговорка, «на воде нет пятен». Вода из-за бесформенности служит метафорой человеческого подсознания. Карл Юнг в эссе «Видения Зосимы»  (1945–1954) говорит, что дух спрятан в воде, как рыба. Венецию часто изображают в виде рыбы. Эта дивная вода, настоянная на духе, представляет собой круговорот рождений и смертей. Но если вода – образ подсознательной жизни, то она дает убежище странным видениям и желаниям. Близкий контакт Венеции с водой потворствует сексуальным желаниям; говорят, вода расслабляет мышцы, так как человек перенимает ее повадку, и разжижает кровь.

Но Венеция, кажется, застыла в раздумье над своим отражением в воде. Она всматривается в него в течение многих столетий. Поэтому постоянно возникает ассоциация между Венецией и зеркалом. Это первый город, который стал производить зеркала в промышленном масштабе, к XVII веку венецианцы изготовляли самые большие зеркала в мире. Зеркальное стекло было создано в конце XV века. Два величайших венецианских художника, Джованни Беллини и Тициан, изобразили молодых женщин, разглядывающих себя в зеркале. В обоих случаях одно зеркало висит позади головы, а другое поднесено к лицу. Обе картины датируются 1515 годом, всего семь лет назад правительство Венеции получило лицензию на изготовление зеркал на острове Мурано. Эти художники рекламировали венецианские товары широкого потребления или скорее разделяли характерную для венецианцев приверженность к предметам роскоши. Но в то же время они средствами живописи показывали контраст между истинной и зеркальной поверхностью, двойственность, которую в окружавшем их мире они вполне осознавали. Молодая женщина могла быть самой Венецией, задумчиво разглядывающей собственное отражение.

Образ в зеркале может в каком-то смысле служить гарантией подлинности и целостности. Корень нарциссизма кроется в страхе фрагментации, который можно успокоить видом отражения. Дева Мария в «Книге Мудрости» прославляется как «незамутненное зеркало Бога»; а Венеция всегда ассоциировала себя с Мадонной. Но, разумеется, изображение в зеркале это фальшивое «я»; оно статичное, отвлеченное, неуловимое. Считается, что венецианцы всегда осознают собственное отражение. Они всегда умели показать себя и устроить маскарад. Они всегда играли роль. Одним из любимых развлечений венецианской публики в XVIII веке было рассматривать друг друга в театральные бинокли.

В этом городе царит двойственность, и, возможно, потому там процветают двуличность и двойные стандарты. Путешествуя по недавно построенной железной дороге, Рихард Вагнер намеревался «поглядеть вниз с дамбы на отражение Венеции, поднимающееся из воды внизу», но его спутник «вдруг уронил шляпу, когда в восторге высунулся из окна вагона». Отражение вызывает восторг, потому что кажется таким же реальным и живым, как то, что отражается. Когда смотришь вниз, на воду, у Венеции, кажется, нет иного фундамента, чем отражение. Видно только отражение. Венеция и отражение Венеции нераздельны.

На самом деле это два города, и каждый существует лишь тогда, когда на него смотрят.

Глава 3

Зеркало, зеркало

Для Венеции характерна неизменная приверженность внешней стороне вещей. Слова о том, что в городе лишь фасады домов заслуживают украшения или отделки, стали общим местом. Большая часть готических фасадов представляет собой именно ширму, не имеющую отношения к внутреннему устройству зданий. Это одна из самых странных особенностей города, в некоторых отношениях напоминающего декоративную ракушку. Богатые штукатурные и лепные работы могут скрывать разрушающуюся кирпичную кладку. Рёскин рассуждает о «двуличности» собора Святого Марка, где внутренняя и наружная отделка совершенно разные. Город выстроен из кирпича, но замаскирован мрамором.

Совершенно не имеет значения, что за великолепными фасадами венецианские дома зачастую холодные, грязные и неудобные. Подобным образом у владельцев домов показная расточительность сочетается со скупостью и мелочностью при ведении домашнего хозяйства. Таковы были привычки венецианцев. К примеру, не принято было приглашать гостя в дом, внутреннее пространство ограничивалось родственниками и самыми близкими друзьями. В XVIII веке английский поэт Томас Грей заметил, что в домашней жизни венецианцы «экономны до неприличия».

Честь и доброе имя в венецианском обществе были столь же важны, как и в любом другом, но мерилом чести было то, что называлось bella figura; так сказать, искусство соблюдать внешние приличия. Одним из важных двигателей венецианской жизни была – и до сих пор остается – боязнь критики. Все должно делаться по правилам, в соответствии с установленными образцами. Эти образцы могут скрывать должностные преступления и коррупцию, но важно, что они неизменны. Это напоминает фасад-ширму венецианского дома.

Двойные императивы видимости и зрелища, замысла и выставления напоказ пронизывают любой уровень и любой аспект венецианского общества. Рассказ XVI века об обанкротившемся банкире из Риальто мимоходом объясняет, что «этот рынок и город Венеция по природе очень склонны прельщаться видимостью и доверять ей». Венецианские живописцы смакуют роскошную внешнюю сторону мира. Архитектуру Венеции отличают уловки и показная роскошь, подобно театральным декорациям. Венецианская музыка всегда была сосредоточена скорее на внешних эффектах, чем на внутренней логике. Литература Венеции была ораторской по своей природе – и в театре, и в народной песне. Ни один другой город-государство в Италии не был так сосредоточен на проблемах риторики и стиля. Характерно, что венецианские потолки – фальшивые, подвешенные где-то под балками. В XVIII веке выставление напоказ, зрелище сделались способом маскировки разложения и провала политического курса. Этот неизменный характерный признак помогает понять сущность города и его жителей.

Современная реставрация многих венецианских зданий – свидетельство неблагополучия, создание в большей степени видимости, чем реальности. В пристрастии к видимости реставраторы создали нереальный город, имеющий весьма слабое отношение к своему прошлому и к своему настоящему. Архитекторы и дизайнеры сосредоточены на том, чтобы повторить эстетические очертания города, но они скорее воображаемые, чем реальные, результат ностальгии и стремления выдать желаемое за действительное. На практике они переделали или модифицировали архитектурный язык прошлого, чтобы он подходил к их собственному заранее составленному мнению относительно того, как в действительности должна выглядеть Венеция. Желобки и кирпичная облицовка были удалены, горизонтальные линии выпрямлены и подчеркнуты, окна изменены, чтобы соответствовать сооружению, балконы сужены ради всеобщей гармонии, мансарды убраны, а барочные детали заменены готическими. По каким-то причинам яркие оттенки красного и желтого стали встречаться в городе там, где их раньше не было. Такой стиль известен как ripristino  (создание подделок).

Вот характеристика общего недуга современной Венеции, впервые высказанная немецким социологом Георгом Зиммелем в начале XX века. Он отмечал, что город представляет собой «трагедию поверхности, оставшейся без основания». Это не делает Венецию поверхностной. Напротив. Внимание к поверхности без глубины создает тайну и непостижимость.

Столетиями Венеция была известна производством стекла, теперь доминирующей промышленностью на острове Мурано. В чем привлекательность стекла для морского города? Стекло – материальное море. Море, ставшее твердым, его прозрачность схвачена и обездвижена. Как будто набираете в ладони море и превращаете в парчу. Венеция подходящее место для этого. Писатель Георгиус Агрикола написал в XVI веке об изготовлении стекла в Венеции, что стекло образуется из «легкоплавких камней» и «затвердевших соков» – подходящая метафора положения Венеции между водой и камнем. Песок становится прозрачным. Песок не венецианский, его привозили из Сирии, а потом из Фонтенбло во Франции. Венецианские стекольщики были самыми умелыми в мире.

Стеклодувы работали в лагуне со времен римлян. В Венеции найдено стекло, относящееся к IV–VII векам, а обнаруженная на Торчелло печь VII–VIII веков свидетельствует об условиях производства, характерных для римлян. В народной традиции всегда утверждалась непрерывность производства стекла на островах, и действительно опыт и навыки передавались там из поколения в поколение. Но большая часть знаний почерпнута стеклодувами из византийских и исламских источников. Это еще один пример равновесия, которое поддерживала Венеция между двумя мирами.

В документе 982 года впервые назван по имени один из стеклодувов, некий Доменико. Венецианская гильдия стеклодувов образовалась в XIII веке. В том же веке из страха перед пожарами мануфактуры по производству стекла были перенесены на остров Мурано. Там они расцвели. Однако в каком-то смысле стеклодувы были узниками государства. Они не могли перемещаться ни в какую другую часть Италии. Раскрыть какой-либо секрет венецианского производства стекла значило навлечь на себя смерть. Любого работника, бежавшего на материк, выслеживали и при возможности насильно возвращали. Так подчеркивалось значение этого ремесла для венецианской экономики, а, может быть, и нечто большее. Изготовление стекла было жизненно важно для экономических успехов города.

Было бы абсурдным предполагать, что рабочие на Мурано считали себя притесняемыми или вынужденными работать в атмосфере страха, однако угроза государственного наказания красноречиво свидетельствовала о постоянном присутствии государства во всех аспектах венецианской жизни. Это общество ни в каком смысле не было свободным. Оно было островным и потому закрытым.

Венецианские стеклодувы производили кубки и кувшины для умывания, бутыли и фляги, бусины и чаши, лампы и оконные стекла, кувшины и линзы, а также целый ряд декоративных предметов из cristallo, поддающейся обработке разновидности стекла, обладающего прозрачностью и блеском горного хрусталя. Мастера могли изготовить настолько тонкое стекло, что, как говорили, оно разлеталось на куски при соприкосновении с ядом. Рабочие Мурано создавали стекло молочного цвета, имитирующее структуру льда, стекло с вкраплениями кристаллов меди. Разновидности стекла напоминали мрамор, металл или фарфор. Начиная с XV века венецианское стекло становилось все более искусным и украшенным. В тот период, когда Венеция сделалась поставщиком роскоши любого вида, оно приобрело статус роскоши. Изготовленные предметы становились все бесполезнее и дороже. В 1500 году один из современников писал о производстве муранского стекла: «Не существует драгоценного камня, которого не могло бы имитировать производство стекольщиков в прекрасном состязании человека с природой».

Венеция уже была втянута в это состязание, прекрасное или напротив, много веков назад. Вот еще одна причина ее замечательной приспособленности к такому ремеслу. Английский писатель и путешественник Джеймс Хауэлл в середине XVII века поражался, как огонь печи может «превратить маленькую кучку темной пыли и песка в такое драгоценное чистое вещество, как хрусталь». Но разве Венеция не проделала подобное превращение с самой собой, разве она не возникла из темной пыли и песка своих начал? Из этой пыли и песка появился хрустальный город. Мосты, церкви и дома поднимались и становились все просторнее. Приезжая в Мурано посмотреть на искусную работу стеклодувов со шпателем и пинцетами, путешественники постигали природу и становление этого прозрачного города.

Часто говорят, что лагуна напоминает расплавленное стекло. В самом деле, стекло стало метафорой самой Венеции. Существовала поговорка: «Первая красивая женщина, которая когда-либо была создана, была из венецианского стекла».

Стекло прозрачно, невесомо, оно проницаемо, оно проводит цвет и свет. У стекла нет объема, оно все – поверхность, идущая рябью или волнами, где внутреннее и внешнее – одно и то же.

Венецианские живописцы учились у сограждан, работавших у печей. Они учились смешивать цвета, создавать ощущение текучих, расплавленных форм. Живописцы буквально заимствовали материал у мастеров стекольных дел. Они смешивали крохотные кусочки стекла со своими красящими пигментами, чтобы передать мерцание и прозрачность, которые видели в окружающем мире. Стекло светится, оно покрыто пятнышками пены, покрыто рябью и волнами, оно обладает огромным прозрачным спокойствием, в нем есть более темные прожилки, оно текуче. Стало быть – стекло, как и Венеция, родом из моря.

II

Город Святого Марка

Глава 4

Пришествие святого

В ранней истории Венеции произошло очень важное событие. В 828 году туда привезли то, что считается мощами великого евангелиста, самого Святого Марка, и это полностью изменило характер и статус города. Рассказ об этом в основе своей оставался неизменным в течение веков.

Речь идет о венецианских купцах – представителях класса, который с самого начала играл ведущую роль во всех делах венецианского государства. Буоно с Маламокко и Рустико с Торчелло поехали по торговым делам в порт Александрию. В чужой земле они разговорились со священниками церкви Святого Марка, отвечавшими за сохранность мощей святого мученика, помещенных в древний саркофаг. Священники сетовали на гонения, которые католикам приходилось терпеть от сарацин, и опасались, что их прекрасную церковь могут ограбить и даже разрушить. Венецианцы выслушали их с большим сочувствием. А затем предложили священникам вернуться вместе с ними в Венецию. По словам купцов, священники могли бы взять с собой мощи Святого Марка, и это пошло бы в счет платы за путешествие. Несмотря на некоторые опасения, священники согласились.

Сняв шелковый покров, мощи Святого Марка вынули из саркофага, заменили другими, менее известного святого. Потом мощи Святого Марка поместили в сундук, спрятав под слоем свинины и капусты, и пронесли на борт венецианского корабля. Мусульманские чиновники, захотевшие осмотреть сундук, увидев свинину, закричали: Kanzir! Kanzir!  (Ужас! Ужас!) и прекратили досмотр. А после выхода из порта мощи, для безопасности, завернули в парус и подвесили к нок-рее. Когда же корабль вышел в открытое море, священный груз в окружении свечей и кадил положили на палубе.

Таким образом евангелист был благополучно перевезен в Венецию, но еще во время путешествия по Средиземному морю совершил ряд чудес.

Все благоприятствовало его прибытию. Таинственным образом Марк дал знать своим хранителям, что хочет, чтобы его отнесли во Дворец дожей, а не в кафедральный собор, возводившийся на Оливоло. Мощи поместили в пиршественном зале.

На том месте, где сейчас находится базилика Святого Марка, была построена часовня. Ее воздвигли на месте фруктового сада.

Приверженность Святому Марку вскоре превзошла приверженность предыдущему святому, Теодору, и в его честь была построена огромная базилика. Дворец дожей нуждался в святыне, чтобы укрепить собственную легитимность, и, как можно предположить, святыня нуждалась во дворце, альянс между ними мгновенно повышал и статус дожа, и силу общины. Если находился кто-то настолько безрассудный, чтобы усомниться в рассказе о Божественном трофее, согласно позднейшему венецианскому историку, нужно было «дать ему приехать в Венецию и увидеть прекрасную церковь монсиньора Сан-Марко, и посмотреть на фасад этой прекрасной церкви», на мозаики, правдиво изображающие всю эту историю. Возможно, такое свидетельство нельзя представить суду, но оно в достаточной мере доказательно для благочестивых верующих. Мозаики – лишь самый явный пример культа Святого Марка. На большой арке, над правыми хорами базилики, можно найти сцену погрузки мощей Марка, там же корабль, плывущий в Венецию, там же сцена встречи мощей в городе.

Мозаики конца XII века светятся благодаря тому, что изготовлены согласно византийской традиции. Мозаика – это филигрань на серебряной поверхности Венеции.

С самого начала культ Святого Марка был столько же светским, сколько религиозным. Он сделался иконой и эмблемой Венеции  (вместе с крылатым львом – символом евангелиста Марка), но всегда ассоциировался скорее с дожем, чем с епископом. Явное похищение мощей не представляло собой проблемы. Вскоре возникла легенда, что Марк, прежде чем сделаться епископом Александрии, был епископом Аквилеи, города, расположенного к северу от лагуны. В любом случае факт, что перемещение было совершено с благословения самого Марка, доказывал милость последнего. Желание Господа исполнилось. Иначе похищение не было бы успешным. Это один из тех нуждающихся в доказательстве доводов, которые так трудно опровергнуть.

В XIII веке был добавлен другой пласт этой истории. Утверждали, что Святой Марк однажды искал убежища от бури и чудесным образом укрылся на острове Риальто. Здесь, на месте будущей Венеции, ему явился ангел и провозгласил: Pax tibi, Marce. Hic requiescat corpus tuum. (Мир тебе, Марк. Твое тело когда-нибудь упокоится здесь.) Разумеется, ни одного исторического свидетельства о том, что евангелист когда-либо посещал лагуну, не существует.

В любом случае, первоначальный вариант легенды вызывает много вопросов, не в последнюю очередь относительно фантастической цепи событий, которая привела к translatio  (переносу) Марка. Что это своего рода похищение, кажется несомненным. Что святые мощи нашли приют в Венеции, тоже несомненно. Они могли быть или не быть мощами Святого Марка. Это могли быть любые древние мощи, окутанные благочестивым обманом не хуже любого иного покрова. Похоже, на деле купцы были посланы в Александрию дожем именно с заданием заполучить мощи. Их перемещение в Венецию должно было поднять как священную власть дожа, так и значение Венеции. Венеция и Марк могли соперничать с Римом и Петром. Интересно, что Марк в свое время был секретарем Петра, и Петр ссорился с Марком из-за его непослушания и недостаточного благочестия; те же обвинения выдвигались против Венеции некоторыми Папами. Со времени translatioу Венеции начались самые сложные отношения с Римом, никогда не уступавшим в религиозных делах первенства Понтифика.

Из этого translatio вытекало еще множество последствий. Присутствие святого, как считалось, защищало Венецию от нападения или блокады и, таким образом, поддерживало веру в провозглашенную ею собственную неуязвимость. Венеция прожила, невредимая, до времен Наполеона. Благословение святого должно было также объединить острова лагуны под властью Венеции, и эта политическая и социальная перемена действительно произошла в течение двух или трех веков. Ходили слухи, что голова евангелиста осталась в Александрии, но венецианцы настаивали на целостности мощей. Целостность мощей служила также отражением аналогичной природной взаимозависимости островов лагуны.

Было важно и то, что святой прибыл по морю. Море стало настоящей стихией Венеции, и не было лучшего способа освятить его, чем представить сверкающим путем Божественного покровителя. На мозаиках базилики подчеркнут образ корабля на волнах. В более поздней легенде трое святых – Марк, Георгий и Николай, – взяв у рыбаков лодку, утихомиривают затеянный демонами шторм в лагуне. Сходя с лодки, Марк дарит рыбаку золотое кольцо, которое тот, в свою очередь, передает дожу. Власть над морем передается от святого к рыбаку, а потом к вождю. Это один из основополагающих мифов о Венеции, связанный с постоянной борьбой города с водой.

Здесь есть и связь с вопросом свободной торговли, от которой зависела Венеция. Во времена переноса мощей Марка на торговлю христиан и сарацин было наложено эмбарго византийского императора. Но вопреки запрету два купца перевезли священный груз из Александрии, возможно, тем самым расчистив путь для менее драгоценных грузов – товаров широкого потребления. Это было выпадом против императора и хорошим предзнаменованием для купцов. Если не можешь заниматься сельским хозяйством, как говорили венецианцы Папе, который выражал недовольство тем, что они торгуют с неверными, тебе остается ловить рыбу. И святых. Говорили, что когда в Александрии открыли саркофаг, город наполнился восхитительным ароматом, похожим на аромат «сладких пряностей». А венецианские торговцы славились торговлей пряностями.

Мощи были залогом независимости Венеции. Прежний хранитель города, Святой Теодор, был явно византийского происхождения. Заменив Теодора Марком, Венеция обеспечила себе контроль над собственной судьбой. Святой Марк стал синонимом Венеции. Кажется, что половина венецианцев до сих пор получает при крещении имя Марко. Красный флаг Святого Марка стал венецианским штандартом. Крылатый лев везде. Удивительные, если не чудесные, события 828 года гарантировали сущностную и окончательную автономию Венеции.

В 976 году в Венеции в ходе восстания против правящего дожа произошел большой пожар. Собор Святого Марка уничтожил огонь. Можно было бы предположить, что мощи тоже погибли в огне. На самом деле они, по всей вероятности, были «утеряны» до 1094 года, когда по странной случайности часть колонны упала, открыв останки евангелиста. Было действительно чудом, что они уцелели при сильном пожаре. Вопреки всему – святой остается с нами. До самых последних лет сообщается, что его останки лежат под высоким алтарем Святого Марка. Летом 1968 Папа Павел VI вручил некий фрагмент мощей евангелиста делегации иерархов Коптской церкви, но утверждал, что остальное по-прежнему в Венеции. Большой палец Святого Марка, как и золотое кольцо, которое он дал рыбаку, до сих пор хранятся в сокровищнице базилики. Древние кости продолжают жить в воображении людей.
<< 1 2 3 4 5 6 7 >>