<< 1 2 3 4 5 6 7 >>

Питер Акройд
Венеция. Прекрасный город


Существует еще одно напоминание об этом святом, встречающееся по всему городу. Лев Святого Марка – эмблема Венеции; его можно встретить в виде барельефа или статуи, каменного и бронзового. Львов можно обнаружить на Дворце дожей и на часовне дожа, львы стоят перед венецианской верфью, они охраняют дворцы и общественные места. Каждое общественное здание Венеции когда-то несло на себе изображение этого зверя. Крылатый лев стоит на колонне у гавани. Лев был символом – религиозным и политическим. Лев означает власть и патернализм. Он также символ справедливости. Эти ассоциации связаны между собой.

Религиозные коннотации льва как спутника евангелиста ясны. Но лев может быть и жестоким. Он может быть агрессивным. Это способ символизировать мощь Венеции, если ее рассердят. Надпись, датированная серединой XV века, гласит: «Смотри на крылатого льва! Я смиряю землю, море и звезды». Льва Святого Марка часто изображают с задними лапами в воде, а передними на суше, что означает претензии Венеции на господство и над морем, и над материком.

Глава 5

Прибежище

Венеция воспринимается как большой корабль на море. Из-за непрерывного движения воды иногда возникает впечатление, что почва Венеции тоже движется, наподобие палубы корабля. В XIX веке Ральф Уолдо Эмерсон писал в дневнике о пребывании в Венеции: «Кажется, будто ты все время на море».

Образ государства как корабля известен, но приобретает особую уместность в городе, который чуть ли не плывет. Говоря о руководстве республикой, Франческо Фоскари, дож, правивший Венецией в начале XV века, интуитивно прибег к языку моря. Он рассуждал о парусах и снастях, о ветре и течении так, что чувствовался его опыт моряка-практика. Этот язык венецианцы понимали хорошо. К примеру, проводилась аналогия между строительством в городе и постройкой корабля. Видя перед собой уже построенный корабль, трудно представить, как он выглядел, имея только шпангоуты и киль. Подобным образом нелегко определить, какова изначально была Венеция.

Острый треугольный мыс Доганы, или таможни, находится на острове Дорсодуро, рядом с Большим каналом, его часто сравнивают с носом корабля. На соборе Санта-Мария делла Салюте, сразу за мысом Доганы, статуя Девы Марии одета в форму capitano da mar  (адмирала венецианского флота). Венецианские здания часто сравнивают с кораблями из-за их очертаний, с кораблями, превратившимися в камень и поставленными на мертвый якорь. Деревянные крыши некоторых венецианских церквей имеют forma di galea (форму корабельного корпуса). Круглые отверстия в домах Венеции похожи на иллюминаторы.

Самая важная аллюзия приберегается напоследок. Корабль был когда-то убежищем для поселенцев. Корабль Венеции с самого начала был приютом для изгнанников и путников, открытым городом, с готовностью ассимилирующим всех, кто появляется в его границах. По словам путешественника XV века, в Венеции «большинство людей иностранцы», а в следующем столетии некий венецианец писал, что кроме аристократов и граждан, «все остальные иностранцы, и очень мало венецианцев». Его замечание касалось преимущественно лавочников и ремесленников. В 1611 году английский дипломат сэр Дадли Карлтон описывал Венецию как «микрокосм, а не город». Венеция была создана больше на манер orbis, чем urbis. И такой она оставалась на протяжении всей своей истории.

Здесь наряду с многообразием жителей материковой Италии жили французы и славяне, греки и фламандцы, евреи и немцы, восточные люди и испанцы. Некоторые улицы были названы в их честь. Здесь были представлены все страны Европы и Леванта. Это замечали все путешественники: выйдя на площадь Святого Марка, они словно оказывались у подножия Вавилонской башни. Ни в одном порту мира не было столько чужеземцев. На многих картинах XIX века в толпе среди строгих костюмов и цилиндров венецианских джентльменов видны длиннополые суконные кафтаны еврейских торговцев, алые фески греков, тюрбаны и халаты турок. Можно сказать, что венецианцы моделировали собственную идентичность в постоянном контрасте с теми, кто находился под их защитой.

Немцам была обеспечена их собственная миниатюрная Германия на подворье, известном как Фондако деи Тедески, близ Риальто, где было два больших помещения для еды и восемьдесят отдельных комнат. За немецкими купцами наблюдало и следило правительство, но говорили, что «они любят город Венецию больше, чем свое отечество». В XVI веке здесь в огромных количествах селились фламандцы. Собственный квартал с православной церковью был у греков. После падения Константинополя в 1204 году и после сдачи города туркам в 1453-м последовал новый приток византийских греков – среди которых были солдаты, моряки, художники и интеллектуалы, ищущие покровителей. Свои кварталы были у албанцев и армян. В конце концов на острове Сан-Ладзаро был построен армянский монастырь, куда Байрон ездил изучать армянский язык, чтобы наряду с чувственными удовольствиями Венеции тренировать ум. В Венеции была колония турецких купцов, они владели дворцом Фондако деи Турки, где имелась школа с изучением арабского языка.

Венеция была местом, где процветал космополитизм. Но Венеция раскрывала пришельцам свои объятия не из альтруизма или щедрости. Без иммигрантов она не выжила бы. Некоторые из них вступили в брак с местными жителями и поднялись до ранга граждан.

Разумеется, иммигранты не были хорошо защищены. Тысячи бедняков ютились в дешевых жилищах, деля угол с соплеменниками. Они сосредоточивались в беднейших кварталах. Многие приехали сюда, спасаясь от Балканских войн или от невыносимой бедности, некоторые бежали от эпидемии чумы. К XVI веку в результате этого наплыва Венеция стала самым густонаселенным городом Италии. Иммигранты выполняли малооплачиваемую работу для города и даже работали гребцами на шлюпках военных судов. Они делали то, чем сами венецианцы занимались неохотно.

В XIV веке Петрарка прославлял Венецию как «единственное убежище свободы, справедливости и мира, единственное прибежище добра в наши дни». Город-порт, естественно, воспринимался как убежище, укрытие. Пьетро Аретино, который бежал из Рима и обрел безопасность в Венеции, формулировал это иначе. В адресе дожу в 1527 году он пишет: «Венеция принимает тех, кого все остальные избегают. Она помогает подняться тем, кого все остальные унижают. Она оказывает гостеприимство тем, кого в других местах подвергают гонениям». В этом открытом городе существовала терпимость, неизвестная в других регионах. И начиная с XVIII столетия город стал пристанищем для тех, кого Генри Джеймс называл «свергнутыми, потерпевшими крах, разочарованными, уязвленными или даже просто скучающими». «Свергнутые» были отличительной чертой Венеции. Сюда уезжало множество свергнутых европейских правителей. В 1737 году в городе жили пять изгнанных монархов, одним из них был юный Чарлз Эдуард Стюарт.

Венеция была прибежищем и для тех, кто пал духом, для странников и изгоев. Она стала домом для лишенных собственности и изгнанных. Ее пропитанной влагой, меланхоличной натуре подходили люди, познавшие печаль. Город стал прибежищем для тех, кто не был уверен в законности своего происхождения или в своей истинной идентичности и, возможно, для тех, кто хотел вообще забыть о том или другом. Он был как мать, бесконечно податливый и сговорчивый. Здесь было безопасно, как в утробе матери. Жители отличались благовоспитанностью и мягкостью. Венеция была городом транзита, где легко можно было затеряться в толчее, городом на границе между различными мирами, здесь благосклонно принимали тех, кто «не подходил» для своих родных мест.

К примеру, в XIX и начале XX века город стал притягателен для гомосексуалистов, которых привлекали местные мальчики и гондольеры. Сюда приезжали обманщики и мошенники всех сортов, разорившиеся финансисты и проигравшие политики, опозоренные женщины и авантюристы, алхимики и шарлатаны. Людей без корней притягивал город без корней.

Венеция была пограничной зоной между верами. Католичеством и православием. Исламом и христианством. Поэтому здесь было так много религиозных реформаторов разного толка. Здесь в середине XVI века возник тайный синод анабаптистов, а немецкая община приютила лютеран. Венеция всегда сохраняла дистанцию от Рима и защищала независимость своей Церкви от посягательств Папы. Таким образом, она стала, теоретически, ареной религиозных обновлений. Был даже период, когда английское правительство полагало, что эта республика готова объединить свои силы с Реформацией. Как выяснилось, суждение было ошибочно.

Если ты потерпел крах, то Венеция – самое подходящее место, чтобы о нем забыть. Здесь ты в буквальном смысле обособлен, отделен от внешнего мира, поэтому его пренебрежение или просто невнимание больше не могут тебя ранить. Венеция была бегством от современности во всех ее видах. И, как всякий открытый порт, она гарантировала анонимность. В Венеции изгнанник мог расстаться со своей идентичностью или скорее мог обрести новую идентичность, соответствующую плавучему городу. Он мог стать таким же текучим и неуловимым. Скажи мне, кто я. Но не кем я был. Это справедливо до сих пор.

Пожалуй, в том, что город, который охотно предоставлял убежище иностранцам и изгнанникам, дал миру слово «гетто», есть ирония. Кажется, что гетто, маленькая островная община, естественно возникает в венецианских условиях. Венецианское гетто сделалось Венецией в миниатюре. И это поможет нам понять природу самого города.

Евреи стали селиться в городе самое позднее в XII веке. В 1152 году их число достигло тринадцати сотен. Жить в самой Венеции им не дозволялось, и они селились рядом, на Спиналонге  (цепь из восьми островов), впоследствии переименованном в Джудекку. Два столетия спустя евреи получили разрешение селиться в городе. Место для их кладбища было отведено в песках Лидо и ограждено частоколом, чтобы защитить мертвецов от «гнусностей» венецианцев. Евреи всегда были объектом предубеждений и истерии основного населения, движимого предрассудками или жаждой отнять богатство у чужаков. Евреям были запрещены все профессии, за исключением медицины, и все виды коммерческой деятельности, кроме ростовщичества, их осуждали за это занятие, но им не оставалось ничего иного.

В начале XVI века еврейские жилища были разбросаны по всему городу. В тот период поражения в битвах с другими итальянскими городами на материке заставил венецианцев думать, что причиной неудач стала излишняя терпимость в своей среде части горожан к убийцам Христа. Гнев Божий обратился против Его избранного города, что усиливало тревожность, которую, судя по всему, венецианцы испытывали всегда. 29 марта 1516 года евреи были заключены в первое гетто. Оно было расположено на границе северного района, известного как Каннареджо, в удалении от священных мест города. В местности, отданной для поселения евреев, прежде располагались мастерские для литья пушек. Глагол, обозначающий литье металла, – gettare. Существительное, обозначающее отливку, – getto. К этой территории были добавлены два прилежащих квартала. Так сложился комплекс гетто.

Идея была не нова. Немецкие купцы уже были приписаны к своим кварталам, где находились под надзором и где с них без труда можно было взимать налоги. Туркам вскоре предстояло последовать за ними. Подобная политика разделения и отгораживания была опробована в венецианских средиземноморских колониях. В основе управления Венецией лежал прагматизм. Разумеется, такой прагматизм под другими небесами, в других культурах мог стать убийственно грубым. Венецианцев всегда заботило определение и создание пространства. В таком случае – что может быть более естественным, чем изобретенное ими гетто? Однако идея не была самой милосердной из возможных. Священное государство в некоторых отношениях превращалось в рационалистическое. Где-нибудь еще эта комбинация могла оказаться фатальной.

Венецианское гетто обладало особыми, характерными чертами. Оно было, или сделалось, бедным и переполненным. Окруженный стеной маленький остров с одним мостом, связывающим его с остальной Венецией. Обитателям гетто разрешалось покидать его, когда на рассвете на колокольне Святого Марка звонил колокол Marangona, но с закатом они обязаны были вернуться. В этот час мост поднимался. Евреи оказывались запертыми на ночь.

Пространство было настолько ограничено, а наплыв обитателей настолько велик, что дома в гетто становились все выше и выше, до восьми-девяти этажей. Здания разделялись на квартиры, в каждой жило четыре-пять семей. Рассказывали, что некоторым приходилось спать в разное время суток, поскольку на полу было слишком мало места. Райнер Мария Рильке в «Сцене из Венецианского гетто»  (1900) рассказывает историю одного многоквартирного дома в гетто, который поднимался все выше и выше, пока его обитатели не увидели море. Это весьма значимая венецианская легенда.

На самом деле все окна смотрели во внутренний двор. Визуального контакта между иудеями и христианами не должно было существовать. Считалось, что иудеям не пристало видеть святыни, которые проносят по близлежащим христианским улицам. В этом – отражение латентной тревоги венецианцев. И неслучайно снаружи здания казались каменными утесами. Ворота у моста днем и ночью охраняли стражники. Соседние набережные были обнесены стенами. Две лодки патрулировали близлежащую зону. Гетто напоминало крепость или тюрьму. Да и сам город стал в некотором роде тюрьмой для своих обитателей.

Евреи должны были носить знак принадлежности к своей нации. Сначала это был круг из желтой ткани размером с яблоко, который нашивали на грудь уличной одежды; затем это стала желтая шляпа, затем красная. Сексуальная близость между иудеями и христианами была запрещена. Любой иудей, застигнутый с христианкой на месте преступления, нес кару: ему отрезали яички.

К концу XVI века стали раздаваться жалобы, что гетто «днем и ночью служит убежищем ворам и распутникам, там все время вспыхивают ссоры, стычки с применением оружия, раздаются угрозы». Но в то время подобное можно было сказать о любом городе. Три столетия спустя Теофиль Готье проклинал гетто как «зловонное, продажное место». Но в тот период такому описанию соответствовала большая часть Венеции. Гетто отражало природу этого большого города, и в этом микрокосме в микрокосме все выглядело более выпукло и ярко.

В гетто были подпольные игорные дома, так же как в большом городе, где проигрывались или выигрывались огромные суммы. Гетто давало приют людям многих языков и наречий – испанцам, португальцам, грекам, итальянцам, немцам, левантийцам – как и город.

Гетто было жестко организовано и контролировалось еврейской верхушкой, которая следовала примеру венецианских аристократов. На праздник Пурим евреи надевали маски и костюмы совершенно венецианского фасона. Этот праздник считался еврейским карнавалом. Обитатели гетто отличались умением петь и играть на музыкальных инструментах, как, впрочем, и венецианцы. К началу XVII века в стенах гетто была даже Музыкальная академия. Евреи устраивали изысканные театральные представления. Множество еврейских женщин одевались по последней моде – в бархат и плюш, вельветин и кружево. Они были насквозь венецианизированы, то есть настолько, что строгие раввины порицали их за мотовство и чувственность. Гетто сделалось второй Венецией.

В этом одна из загадок города. Он без труда повторял себя во всех самых разных своих районах и учреждениях; его природу и структуру бесконечно воспроизводили, возможно, неосознанно преклоняясь. Каждая из общин в составе Венеции, будь то ремесленная гильдия или мастерская, становилась республикой в миниатюре. Город был настолько силен, что его образ стал притягательной парадигмой. Тысячи городов, сливаясь, составляли город Венецию, подобно тому, как тысячи языков пламени создают костер.

Сами евреи не презирали гетто. Оно стало их домом, убежищем, тем, чем Венеция была для первых поселенцев. Оно сделалось для евреев местом отдохновения. Испанские и португальские евреи, к примеру, были счастливы найти здесь пристанище. Гетто превратилось в центр иудаики и центр еврейских издательств в Европе. Здесь было средоточие раввинической культуры. Несмотря на дурную репутацию, гетто оставалось для евреев основным местом молитвы и духовности, размышлений над священной судьбой самой Венеции. Оно же защищало от вспышек антисемитизма черни.

В течение дня в гетто находились и иудеи, и христиане, на самом деле гетто таило в себе некую прелесть для части венецианского общества. Правительство Венеции пыталось не допускать участия граждан, скажем, в представлениях в Пурим, но растущие протесты заставили отказаться от подобных попыток. Некоторые венецианцы к тому же регулярно посещали синагоги, слушая известных или особо одаренных раввинов. В свою очередь, раввины ходили на проповеди в венецианские церкви. Между евреями и венецианцами существовала более глубокая близость, чем они хотели бы признать. У них имелось много сходных черт. Для тех и других очень важны были обычаи и церемониалы. Венецианских аристократов часто описывали как степенных и исполненных достоинства, подобным же образом говорили о еврейских старейшинах. И к венецианским торговцам, и к евреям относились с вульгарной предвзятостью. Их обвиняли в «ненасытной алчности» и в «сговоре с целью всех разорить». Остальной мир верил, что Венеция необычайно богата, хотя любой ценой старается скрыть это. Против евреев подобные обвинения выдвигались во все времена. К венецианцам и евреям в мире относились одинаково. И тех, и других ненавидели.

Но при всех издержках в Венеции были терпимы к евреям, как нигде в Европе. К евреям относились терпимо, возможно, потому что они приносили доход. Не следует забывать о принципе коммерческого расчета, пронизавшем жизнь Венеции. Евреям разрешалось открывать торговые заведения только при условии уплаты высоких пошлин. Торговля, которая пришла в Венецию благодаря еврейским купцам и лавочникам, приносила огромную пользу венецианцам. Родня венецианских евреев зачастую отправляла в этот город свои капиталы. Во времена частых кризисов на гетто ложилось бремя высоких налогов. В первые десятилетия XVII века считалось, что общий доход, полученный от гетто, равнялся примерно 220 000 дукатам, сумма гораздо большая, чем любая собранная в венецианских заморских материковых колониях.

Но важны не только налоги и дукаты. Есть и нечто более возвышенное. Знаменательно, к примеру, что и венецианцев, и евреев отличали священное почитание Закона и святая вера в свой народ. И те и другие были озабочены судьбой родной территории как общинного наследия. И те и другие полагали, что их Своды законов представляют собой договор между Богом и людьми. И те и другие чтили своих предков и с необычайным уважением относились к обычаю и традиции. Евреи знали, что зависят друг от друга, и общественная жизнь считалась даже более священной, чем частная, – из-за общей цели и необходимости самосохранения. Разве это не напоминает венецианское государство? Эти две культуры были отражением друг друга.

Глава 6

Вопреки природе

Некогда в Венеции было множество садов. В XVI веке их насчитывалось пятьсот, уютно расположившихся в городе и живущих своей свежей, полной чудесных ароматов жизнью. Однако Казанова в XVIII веке замечает, что «сад в Венеции редкость». В середине XX века, судя по подсчетам, их сохранилось всего шестьдесят. С тех пор это число могло уменьшиться. Но в Венеции все еще есть сады, уединенные и тихие, защищенные стенами и воротами, зеленые оазисы в каменной жизни города.

В прежние времена в маленьких садах росли лиственницы, кипарисы или лавры. В больших садах были разбиты цветочные клумбы, посажены аллеи фруктовых деревьев, на которых висели клетки с певчими птицами для создания иллюзии идеальной природы. В большинстве садов имелись храмы, фонтаны, тщательно спланированные веранды. По улицам и площадям плыл аромат фруктов, жасмина и вечнозеленых вьющихся роз.

Любовь венецианцев к цветам можно сравнить только с их любовью к зданиям. Здесь были разносчики-продавцы гладиолусов и тубероз, других цветов, выращенных на материке.

Описывая их в 1623 году, сэр Генри Уоттон создал новое английское слово florist  (цветочник). Оно легко вошло в словарь. В день Святого Марка у молодых венецианцев было в обычае дарить возлюбленной розовый бутон. В запечатленных на холсте изображениях Венеции XV века видны бесчисленные горшки гвоздики, загромождавшие подоконники. Но вкусы меняются. В первые десятилетия XX века цветком Венеции стала аспидистра. Здесь был все же один местный цветок. Fiore di barena  (цветок отмели, что на лагуне), одевающий болота фиолетовым плащом. Он оставался символом тех времен, когда Венеция была всего-навсего частью дикой, нетронутой природы.

В самой лагуне были острова-сады. В XV веке преобладали виноградники и монастырские сады. Остров Джудекка до последнего времени был раем для садов. На острове Торчелло росли виноградные лозы и гранаты, олеандры и акации, фиги и бузина; он обладал плодородной почвой, подходящей для маиса и артишоков. Когда-то оливковые деревья росли по всей Венеции. Остров Кастелло, где стоит кафедральный собор, некогда назывался Оливоло. Оливковое масло было прибыльным товаром.

Но в городе не имело смысла возрождать или обновлять роскошество флоры. Ведь венецианцы предпочитают растительности мрамор. В Венеции место природы заняла архитектура. Она намекала на природу самым благочестивым и утешительным образом. Это одна из тайн венецианского строительства. Камень зданий приобретает форму листьев и ветвей. Сотни колонн Святого Марка составляют священный лес. Дерево становится камнем. Камень становится деревом. Большие дома можно также сравнить с коралловыми рифами.

Чтобы воссоздать природу, необходимо искусство. Среди венецианских живописцев начала XVI века существовала мода на пасторальные сцены. Но мир природы изображался без жизни, нетронутым и ненаселенным. Здесь есть овцы. Есть живописные сельские дома. Есть леса и родники. На переднем плане нимфы и пастухи. Однако внутренняя реальность сельской жизни остается нераскрытой. Трава изображается, как, скажем, если бы это был бархат. Правда, на венецианских мануфактурах производили бархат, напоминающий траву.

Природную жизнь города скорее можно было вообразить, чем увидеть. Почувствовать под слоями камня. Байрон называл Венецию «самым зеленым островом своего воображения» – парадокс, который мог создать только он. Героя новеллы Томаса Манна «Смерть в Венеции»  (1912) – Густава Ашенбаха – посещает видение: «Ландшафт… тропические болота… подобие дебрей первозданного мира, с островами, топями, с несущими ил водными протоками». Это Венеция в ее первоначальном виде. Но такого города больше никто не увидит.

Какие животные населяли этот каменный город? Когда-то здесь паслись овцы и быки. Бродили лисы и даже волки. По улицам Венеции двигались кони и мулы. В 1177 году мул вез на себе Папу Александра III по улицам Венеции, а в 1361 году дож с одиннадцатью аристократами въехали в город верхом на лошадях. Венецианцы с давних времен славились искусством верховой езды и не оставили этого занятия по сей день. В 1310 году для подавления заговора против дожа на площади Святого Марка собрались восемьдесят всадников. На этой площади происходили спортивные состязания. Присутствовавший на одном из таких выступлений Петрарка заметил, что венецианцы своим искусством верховой езды и владением оружием могли бы сравняться «с самыми жестокими воинами мира». До запрета эдиктом 1359 года устраивались скачки по мосту Риальто. Одними из основных звуков в городе были стук копыт и лошадиное ржание. Однако это не продлилось долго.

В 1611 году английский путешественник Томас Кориат записывает, что во всем городе встретил только одну лошадь. В конце концов, вышел указ о запрете появления лошадей в городе. Там просто не хватало места, а распространение каменных мостов со ступеньками стало следующей помехой.

Лошади в Венеции были так редки, что в 1789 году миссис Трейл видела вереницу горожан, выстроившихся в очередь, чтобы посмотреть на чучело лошади. А к XVIII веку над венецианскими аристократами смеялись из-за того, что они умели кататься только в гондоле. Это показывает, что при отсутствии практики природное умение исчезает. В городе можно увидеть лишь лошадей, застывших в металле. Четыре бронзовых коня на фасаде Святого Марка, трофей войны из Константинополя, – символ города, где естественная жизнь заканчивается.

В Венеции были и остаются популярны кошки и собаки. Когда-то город был полон сторожевых и охотничьих собак, их использовали в лагуне. Но спустя столетия в Венеции остались относительно небольшие, комнатные собачки, вполне соответствующие городскому пространству. Собакам нравится, в частности, запах старого камня. У них явно выраженное ощущение территории, как и у венецианцев. Венецианские живописцы любили собак. Их присутствие на холсте нравилось Карпаччо. На одной из его самых известных картин, которая теперь находится в Сан-Джорджо дельи Скьявони, маленький терьер выжидательно смотрит на Святого Иеронима  (или, возможно, Святого Августина), застывшего в молитвенном экстазе. Естественное ошеломленно смотрит на сверхъестественное. Карпаччо также рисовал собак на страже, собак спящих, собак на верандах и собак в гондолах. Собаки принадлежали не только аристократам. Почти в каждом номере местной газеты Gazetta Veneta в XVIII веке содержатся объявления о потерянных собаках. Венецианцы держали собак как один из символов большого мира природы, мира, которого они лишились в борьбе за выживание. В современных vaporetti собак перевозят в намордниках.

Котов в Венеции воспринимали как «маленьких львов». Они – часть этой территории. От природы они ленивы. Но и наблюдательны, и могут провести большую часть дня просто глядя вокруг. Но коты, в отличие от большинства пород собак, не любят воду. В разных районах города и по сей день встречаются группы одичавших кошек. Они наводняют Рыбный рынок. Их можно увидеть на карнизах, на ступеньках, под мостами, на площадях. Особенно много кошек на campo Сан-Лоренцо. Разумеется, они полезны тем, что ловят крыс. Крысы – одно из проклятий Венеции, хотя они на удивление редко упоминаются в литературе об этом городе. В Венеции существует поговорка: «В каждом доме есть крыса», что означает примерно то же, что «В семье не без урода». Но поговорку можно воспринимать и буквально.

Именно успехи кошек в борьбе с этой напастью скорее всего породили венецианское суеверие: тот, кто убьет кошку, в течение года умрет, а с тем, кто покалечит кошку, произойдет несчастье. Это не останавливало закоренелых ненавистников кошек. В республике бывали внезапные таинственные вспышки отравлений и существовал странный ритуал, в котором кошку, привязанную к доске, венецианская толпа убивала, «бодая» головой.

Тем не менее в республике всегда воспевали животных и птиц. Живопись позднего Средневековья и раннего Возрождения полна изображений животных. Карпаччо и Кривелли, Тинторетто, Веронезе, Беллини рисовали котов и собак, соколов, оленей и фазанов. Тициан изображал белых кроликов. В любом случае, существовало желание постичь мир природы, который в действительности был недосягаем, и чем он был неуловимее, тем горячее его любили.
<< 1 2 3 4 5 6 7 >>