<< 1 2 3 4 5 6 >>

Полина Рей
БАМС! Безымянное агентство магического сыска


Свежий воздух был необходим и Шульцу. Это он понял, когда они с Настасьей Павловной вышли в сад, и Пётр Иванович подставил лицо ночному ветерку. Все эти латунные порошки, жидкая амальгама в склере и сломанные пальцы начали порядком ему надоедать. Вынув из кармана нечто похожее на плоский диск с шестерёнками, на деле оказавшийся весьма полезным изобретением, Шульц повернул на нём крохотный рычажок, и отпустил с руки. Диск взмыл наверх, застыл на несколько мгновений, после чего исчез из виду.

– Прелюбопытная, надо сказать, вещица. Телепарограф. Видели такие, Настасья Павловна? – не без самодовольства спросил Шульц, охлопывая себя по карманам. После чего понял, что сигары были оставлены им в кабинете агентства. А жаль…

– Ах, не видела и видеть не хочу, – потирая виски и прикрыв глаза, выдохнула шёпотом Оболенская, чем вызвала у Шульца лишь пожатие плечами. – Вы же доставите меня домой, господин лейб-квор?

Тон девицы никак не вязался с произнесёнными словами, и если бы Пётр Иванович возжелал – непременно указал бы на это Настасье Павловне.

Но он так устал… Эти трое суток практически без сна, кофию и удобной постели… Хоть лейб-квор и начал привыкать к подобному, ему теперь желалось только одного – комфорта.

– Доставлю, Настасья Павловна. Сейчас за мной прибудет паромобиль, я прикажу сделать крюк, чтобы высадить вас у вашего дома.

Он сделал паузу, всматриваясь в черты лица докучливой девицы, в которых вдруг начал находить свою, удивительно притягательную, но неуместную прелесть. Весь облик Оболенской был словно соткан из вызова – того самого, коего так чурались в модных гостиных Шулербурга. Но который неизменно притягивал всё внимание несчастного Шульца.

– Что же ваш батюшка? – неожиданно даже для самого себя задал вопрос Пётр Иванович. – Ужель ещё не объявил ваши розыски?

Ответом ему стал надменный и суровый взгляд Оболенской, в котором, к радости своей, Шульц увидел и растерянность. Тем лучше. Напомнить девице, имеющей слишком неуместную тягу к приключениям, что за сие можно получить наказание – лишним не будет. Настасья Павловна на вопрос Петра Ивановича не ответила. А вскоре прибывший фельдмейстер избавил её от неловкости, которую она непременно бы испытала от слишком затянувшейся паузы в разговоре.

– Идите к паромобилю, Настасья, – неожиданно пренебрегая официальностями, тихо проговорил Шульц, подталкивая Оболенскую в сторону прибывшего экипажа. – Я скоро.

Паромобиль был чудо как хорош! Буквально намедни их агентство закупило три таких агрегата, один из которых достался нынче Шульцу в качестве средства передвижения. Он же и отвлёк ненадолго Настасью Павловну от дальнейших препирательств, чем и воспользовался лейб-квор, подтолкнувший девицу к распахнутой дверце. Споро доложив всю диспозицию прибывшему фельдмейстеру и заручившись его позволением отбыть наконец домой, Шульц занял место в кабине управления подле Оболенской.

С паромобилями Пётр Иванович умел обращаться не хуже, чем с породистыми кобылками. Они требовали руки твёрдой и уверенной – это Шульц знал наверняка.

– Что ж… отправляемся, Настасья Павловна, – проговорил лейб-квор, давая ход мощному агрегату. И услышав короткое, но ёмкое «ох» Оболенской, прибавил пару, «выплывая» на Твердоостровский проспект.

Дальнейший путь проделали молча. Оболенская предпочла Шульцу любование ночными улицами. Здесь, в северном квартале роскошь особняков соседствовала с мрачными пейзажами нищеты и трущоб. Только будучи в нездравом уме можно было позволить себе поселиться в этом районе, оттого факт, что в подобном месте приобрёл недвижимость сам великий князь, вводил Петра Ивановича в некое подобие ступора. Впрочем, рассуждать об этом, даже мысленно, было не его ума дело.

Отбросив все подобные измышления, Шульц сосредоточил внимание на дороге, изредка бросая быстрые взгляды на Оболенскую. Они были знакомы всего ничего – полных три дня, за которые Настасья Павловна успела порядком ему надоесть. И настолько же – привлечь к себе внимание.

Сейчас, когда девица сидела смирно, чуть опустив голову и нервно сжимая ладони, лежащие на коленях, прикрытой плисовой юбкой, она казалась ангелом, сошедшим с небес и готовым исполнить волю того, кому была призвана в услужение. Но Шульц знал – всё это обман, химера, и стоит произнесть хоть одно неосторожное слово – как Оболенская превратится в истинную фурию.

Так и добрались до её поместья. Улицы города здесь были более светлыми, а особняки по обеим сторонам Мерьяславского проезда – высокими и из белого камня. Таким был и дом Настасьи Павловны. Весь его нижний этаж был ярко освещён, и жёлтые лучи, льющиеся от газовых фонарей, пятнами расплывались по изумрудным лужайкам сада.

– Что же, настала пора прощаться, – произнёс Пётр Иванович, останавливая паромобиль у чугунных ворот ограды, немым стражем опоясывающей территорию особняка. – Я провожу вас, Настасья Павловна.

Он почти взялся за хромированную ручку дверцы, когда услышал голос Оболенской:

– Нет-нет! В том нет нужды. До встречи, Пётр Иванович.

И не успел Шульц опомниться, как гибкая фигурка выскользнула из паромобиля и вскоре исчезла из виду, сливаясь с темнотой ночи.

Первая потребность догнать и вернуть себе – совершенно неуместная и ненужная – была с досадою изгнана Петром Ивановичем. Кто он такой, чтобы докучать докучливым девицам?

С силой сжав челюсти, Шульц проследил взглядом за тем, как ненамного – всего на расстояние, чтобы впустить стройную девицу внутрь – приоткрывается входная дверь особняка, после чего дёрнул рычаг паромобиля. Агрегат взревел, и Пётр Иванович самодовольно улыбнулся. Пусть у Оболенской теперь и будет объяснение с отцом, откуда Настасья Павловна возвращается в столь поздний час – ему всё равно.

Вырулив на оживлённую даже средь ночи улицу, Шульц взял направление вовсе не к себе домой. Непременно нужно было доставить материалы в штаб агентства. И пренебрегать своими обязанностями лейб-квор не собирался ни ради кофию, ни ради отдыха. Ни ради девиц. Пусть даже без них его жизнь и не будет настолько полной, как хотелось бы.

***

– И что же ты, Петя, думаешь по этому поводу? – попыхивая сигарой, привезённой из-за границы, вопросил Анис Виссарионович в третий раз.

Несвойственное фельдмейстеру панибратство, что высказывалось Фучиком только когда он пребывал в высшей степени возбуждения, заставило Шульца слегка искривить губы в улыбке, которую лейб-квор всё же не смог сдержать. И хоть она была крайне неуместна, Пётр Иванович, почувствовал, как напряжение, сковывавшее его члены, пожалуй, с той самой минуты, как он увидел подле особняка «странного человека», понемногу отступает.

– Я думаю, господин фельдмейстер, что необходимо донести до великого князя по всей форме мой доклад, который я непременно напишу сегодня же ночью, и предупредить о том, что над императорским домом нависла угроза.

Фучик вскочил с места, замахавши руками на Шульца, будто тот сказал величайшую глупость, чем заставил Петра Ивановича озадаченно посмотреть на фельдмейстера. Что же это выходит? Анис Виссарионович не придаёт значения тому, что дело приняло такой оборот? Сначала кучер племянника великого князя был найден сыскными в сквере, на берегу пруда. После – был так же умерщвлён лакей в летнем доме княгини, куда сама великая чета перестала наезжать с неделю назад. И вот теперь почил в бозе чудаковатый Лаврентий Никанорович, князева седьмая вода на киселе. Старик этот отличался буйным нравом и нетерпимостью к тому, чтобы возле него в доме находилась хоть одна живая душа. Слуги Лаврентия Никаноровича поселялись в отдельном флигеле, обязанности свои выполняли споро и стараясь не попадаться хозяину на глаза. Этим и воспользовался «странный человек», беспрепятственно проникший под сень дома.

– Что ты, голубчик? Как же можно великого князя, да такими глупостями от дел отрывать? Отбыл он уже в столицу, здесь только Её Высочество остались. И та под присмотром родственницы. – Он немного помолчал, покивал сам с собою, после чего добавил: – Явится штабс-капитан завтра утречком за новостями, я ему коротко всё и обскажу.

– Так что же, Анис Виссарионович, вы меня от бумажной работы избавить хотите? – нахмурив брови, поинтересовался Шульц.

С одной стороны, он был рад подобному исходу, намереваясь предаться сначала размышлениям о деле «странного человека», а после – отдыху. С другой – пренебрегать обязанностями, что легли на его плечи, когда ему поручили дело такой важности, не намеревался.

– Полно, Петенька. Тут и без крючкотворства есть, чем время своё занять. Отчёт твой я принял, сейчас ещё сыскные приедут, а уж они лодырям квартальным из Охранного ни крошечки там не оставят, и можно пока расходиться.

Фучик потёр руки, будто ему удалось сорвать знатный куш, неожиданно подмигнул Шульцу, и, мурлыкая что-то себе под нос, вышел из кабинета Петра Ивановича, куда явился сразу же, стоило лейб-квору переступить порог агентства.

Шульц пожал плечами, ослабил ворот наглухо застёгнутого жилета, отошёл к окну, опершись возле него рукою и выглянул в тёмный проулок. Мысли его нежданно приняли отличный от важности дела семьи великого князя оборот, сосредоточившись на Оболенской.

Эта юркая девица, из семьи весьма уважаемой, свалилась ему на голову в буквальном смысле этого слова, в тот момент, когда он занимал свои диспозиции для слежения за особняком. Какой чёрт дёрнул Настасью Павловну залезть на дерево, где она с комфортом и разместилась на одной из нижних ветвей, и для чего ей понадобилось наблюдать за домом великого князя, где гостил Лаврентий Никанорович – сохрани, Господь, его грешную душу! – Шульц вызнал не сразу. Поначалу его и вовсе этот вопрос волновал в самую последнюю очередь, ибо Оболенская падала сверху беззвучно, но неотвратимо, аккурат в тот момент, когда Пётр Иванович собирался спрятаться под старой лодкою, на счастье его лежащей неподалёку от особняка. Как он успел заметить летящую прямо ему в руки Настасью Павловну – тогда он ещё не знал имени этого сошедшего с небес «ангела» – и как подхватил её возле самой земли – до сих пор оставалось загадкой даже для него самого.

Однако «ангела» это происшествие, похоже, не смутило. С бойким видом Оболенская тут же сообщила ему, что теперь она будет наблюдать за домом вместе с ним, на все расспросы о том, что же интересного столь юная особа могла узреть в унылом времяпрепровождении таинственно молчала, но знатно пикировалась с ним, чем развлекала – и, чего греха таить, отвлекала – лейб-квора в его занятиях первостатейной важности.

А важность эта заключалась в том, чтобы не упустить момент, когда в особняк проникнет тот самый «странный человек». В том, что это случится непременно – Шульц не сомневался. Все его наблюдения за главным подозреваемым и его передвижениями по Шулербургу буквально кричали о том, что рано или поздно он предпримет попытку проникнуть под сень сиятельного дома.

Шульц и отвлекался долее чем на полчаса от наблюдений за домом князя лишь четырежды за последние трое суток. В первый раз когда Лаврентий Никанорович отбыл на ужин к барону N – роскошные балы, устраиваемые в его поместье, гремели своей славой по всему городу и заканчивались лишь под утро. И ещё трижды, на срок более краткий.

Потому после слежки чувствовал такую усталость, что справедливо опасался проспать сутки напролёт, стоит ему только оказаться в постели, а не под лодкой в компании Оболенской.

Кстати, о последней. Пётр Иванович боялся признаться сам себе, но он испытывал ту степень досады, что и существовать позволяет безо всяких серьёзных неудобств, но которую, в то же время не замечать невозможно. Что же теперь – они с Настасьей Павловной больше не будут проводить время вместе? От чего-то сей факт решительно не нравился Шульцу. Дочерьми Павла Александровича Оболенского до сей поры он не интересовался, да и знакомство с отцом семейства почти никакого не свёл, потому последующие их приятельственные отношения с Настасьей Павловной – если таковые будут иметь место – выглядели бы, по меньшей мере, странно. Этот-то факт и раздосадовал Петра Ивановича.

Поморщившись от собственных измышлений – далёких от того, чем ему следовало бы занять свой ум – Шульц огляделся, после чего вышел из кабинета, решив, что если судьба будет к нему благосклонна – или, скорее, неблагосклонна – завтра же они с Оболенской увидятся на представлении в «Ночной розе». О том, что девице из семьи уважаемой вовсе нечего делать в таком месте, он старался не думать.

А зря.

***

Настасья Павловна Оболенская – в девичестве Галицкая, а среди близких просто Настенька – имела в свете и среди всего своего окружения репутацию особы крайне милой и обворожительной, но, увы, ума весьма недалёкого, что, впрочем, некоторыми представителями мужской части общества считалось не меньшим достоинством, чем ее красота и прекрасные манеры. Кроме того, данная характеристика Оболенской чаще всего была только на руку, посему и заблуждение сие в людях она всячески активно поддерживала.

Благодаря всем этим блестящим качествам, никто Настасью всерьез никогда не воспринимал, что и позволяло ей прекрасно справляться с возлагаемыми на нее порой очень ответственными поручениями.

Вот и сейчас дорогой дядюшка по материнской линии беззаботно выложил ей все необходимые сведения, стоило только доверчиво улыбнуться и слушать его, буквально заглядывая в рот. Последнее могло показаться делом не слишком приятным, ибо дядюшкины зубы так пожелтели от беспрестанно перемалываемого ими табака, что представляли собой зрелище не слишком эстетическое, но на подобные мелочи Настасья давно привыкла внимания не обращать. И хотя дядюшка был слишком умён, осторожен и профессионален, чтобы выдать ей все подробности того, что она хотела знать, и его расплывчатых полунамеков Оболенской было достаточно, чтобы понять, что она идёт по верному следу.

Склонившись над вышиванием, Настасья покорно кивала после каждой фразы Аниса Виссарионовича Фучика – а именно он сидел сейчас перед нею и с гордостью рассказывал о важном деле, порученном его агентству, кажется, впервые за все существование оного – если, конечно, не считать делами крайней важности расследования о пропавших курах у помещика Заславского (говоря, как на духу, Оболенская от него, будучи на месте кур, тоже непременно сбежала бы, а потому и состава преступления в данном деле не видела) или потерянные женой все того же Заславского свадебные чулки, на которые мог покуситься разве что сумасшедший – так вот, если не считать всех этих весьма захватывающих расследований, обычно агентство дорогого дядюшки ничем интересным не занималось, а потому догадаться, что на сей раз ему поступил заказ из ряда вон выходящий, не составило Оболенской труда. Игла беспорядочно мелькала в ее руках, и занятая размышлениями Настасья даже не замечала, что именно вышивает, пока, не взглянув через какое-то время на канву, не обнаружила, что вышедший из-под ее пальцев рисунок теперича разобрать было довольно трудно, дабы понять, что же это такое на нем изображено. Совершенно приличный по первоначальной задумке натюрморт теперь напоминал, в лучшем случае, черта из повести Гоголя, ворующего с неба луну, за которую вполне могло сгодиться яблоко, коему и не посчастливилось лежать рядом с кувшином, внезапно принявшим черты этого самого гоголевского черта.

Вздохнув с досадою, Оболенская отложила вышивание и взглянула на Фучика с извинительной красноречивой усталостью в темных больших глазах. Намек им был мгновенно понят, а потому вскоре она уже находилась в отведенных ей дядюшкой покоях, но вместо сна готовилась покинуть дом следом за Анисом Виссарионовичем, с облегчением возвращающимся в дорогое его сердцу агентство с чувством выполненного перед племянницей долга гостеприимства. У Оболенской же цель была совсем иная – ее путь лежал к особняку дальнего родственника великого князя – Лаврентия Никаноровича , где проводил сейчас своё расследование старший лейб-квор дядюшкиного агентства – Петр Иванович Шульц.

Знакомство с последним, надо сказать, не задалось с самого начала.
<< 1 2 3 4 5 6 >>