<< 1 2 3 4 5 6 >>

Полина Рей
БАМС! Безымянное агентство магического сыска


При всей своей бестолковой репутации Настасья Павловна вовсе не собиралась падать на господина Шульца с дерева, как и с любого другого места, впрочем, тоже. Она вообще не собиралась ниоткуда падать, в ее планы входило всего лишь молча и незаметно понаблюдать за Петром Ивановичем, но когда последнее стало невозможно ввиду ее, должно быть, весьма эффектного приземления прямо ему на руки – в которых, к стыду Оболенской, находиться было даже чересчур приятно – Настасья решила, что терять уже нечего, а потому сразу и без обиняков заявила, что отныне составит Петру Ивановичу приятную компанию во всех его делах. Шульц, к досаде Оболенской, подобной чести не оценил, как и ее неотразимой улыбки, а потому нахождение рядом с ним было не слишком приятственным, но по-прежнему необходимым, и в качестве компенсации за подобное неудобство Оболенская вовсю дала ход своему острому языку, желая раздосадовать Петра Ивановича и найти хоть какое-то удовольствие в их вынужденной близости.

Шульц, следует признать, в долгу не оставался. Его остроумие было до того занимательно, что Настасье Павловне стоило большого труда сохранять вид барышни пустоголовой и недружелюбной. В противном случае, один из лучших агентов Аниса Виссарионовича наверняка заподозрил бы, что Оболенская с ним рядом находится вовсе не из глупого девичьего любопытства, а этого допустить было никак нельзя.

Возвращаясь домой вечером того дня, когда они с Петром Ивановичем обнаружили, что Лаврентий Никанорович надругательным образом был отправлен к праотцам ускользнувшим от них злодеем, Настасья Павловна нежданно осознала, что мысли ее самым возмутительным образом заняты боле личностью господина лейб-квора, чем порученным ей делом.

Конечно, Петр Иванович Шульц обладал внешностью наверняка для многим дам притягательной, но было и что-то еще в этом мужчине, что делало агента дядюшки личностью довольно незаурядной. Об этом могло свидетельствовать одно лишь то, что Настасья против собственной воли испытывала к нему неподобающий интерес, чего с ней, признаться, никогда ранее не случалось.

Выданная замуж за Алексея Михайловича Оболенского в девятнадцать лет, свою недолгую семейную жизнь Настасья Павловна провела в мире и согласии с супругом, но при полном отсутствии нежных чувств с обеих сторон. Оболенский, являясь любимцем Александра II, которого весьма забавляли различные изобретения Алексея Михайловича, Галицкими был сочтен за партию весьма блистательную и выгодную. Но, как выяснилось вскоре после венчания, Оболенскому жена была без особой надобности, и в браке этом он искал в ней скорее ассистентку, способную помочь ему в его безумных опытах, нежели любящую и преданную супругу. Настасья старалась выполнять волю мужа, как могла, но им обоим довольно быстро стало ясно, что ни на что иное, кроме как подавать Алексею Михайловичу инструменты, она не годится. И даже при этих несложных обязанностях она нередко ухитрялась путать меж собою его отвёртки, шестерёнки и прочие детали неясного назначения.

Тем комичнее казался тот факт, что в память о неудавшемся супружестве ей досталось последнее изобретение Оболенского да слухи за спиной, что, дескать, сама же Настасья Павловна мужа своего в могилу и свела. Против этих вымыслов говорило лишь то, что, как уже упоминалось, большинство представителей светского общества считали, что ум Настасьи не столь изощрён, чтобы составить коварный план умерщвления супруга, но другая часть дворцовой аристократии возражала на сие в том ключе, что, судя по тому, как Алексей Михайлович отошёл в мир иной, фантазии особой, как и ума, тут и не требовалось. В действительности же все было достаточно закономерно: смелые опыты, которые Оболенский чрезмерно рискованно проводил с электрическим током, в конце концов стоили ему жизни. И не только жизни, но и традиционного прощания, ибо то, что осталось от Алексея Михайловича после чересчур сильного разряда, прошедшего по его телу, решено было хоронить в закрытом гробу.

После гибели супруга Настасья Павловна осталась при дворе и вела свою жизнь достаточно комфортно на назначенное ей, как вдове любимого изобретателя императора, содержание. Нередко ее вдовством пытались воспользоваться молодые щеголи и пресыщенные повесы, но ухаживания их, лживые насквозь, как и они сами, никакого интереса у Оболенской не вызывали. В отличие от совсем не вдохновленного ее обществом Шульца. Ах, будь же он неладен!

Вот уже третий вечер господин лейб-квор привозил ее по ошибке к особняку Шулербургских Оболенских, приняв, судя по всему, за одну из дочерей хозяина этого дома. Настасья переубеждать его в этой ошибке не стала, ибо это как нельзя более удобно было для нее самой – чем позже дорогой дядюшка Анис Виссарионович узнает о ночных бдениях племянницы наедине с его служащим, тем лучше. А может быть, ей столь невероятно повезет, что он не узнает ни о чем вовсе. Главное – не попадаться ему и Шульцу на глаза одновременно.

На счастье Настасьи, дом Оболенских был не более, чем в двух кварталах от жилища Фучика, а потому она могла быстро преодолеть разделявшее их расстояние пешком. Курьезная ситуация случилась лишь однажды – как раз сегодня – когда Шульц столь долго наблюдал за нею, что Настасье пришлось войти в дом и объяснять удивлённому ее появлением в доме слуге местных Оболенских, что она служанка, посланная господином Шульцем испросить у господина Оболенского разрешения навестить его дочь. Выскальзывая из дома своего однофамильца в глухую ночь, Настасья Павловна не могла подавить лукавой усмешки, представляя, как будет выпутываться из этого положения господин лейб-квор.

Незаметно вернувшись в дом Аниса Виссарионовича, будучи уже на подходе к своим покоям, Оболенская заметила, как дверь ее комнаты приоткрылась и обмерла от испуга. Неужто дядюшка заметил ее отсутствие? – только и успела промелькнуть в голове мысль.

Но вместо Фучика из проема двери выглянуло нечто, весьма похожее на пианино, только несколько более скромных габаритов. Состояло оно полностью из клепанного железа, и даже клавиши, видневшиеся через приоткрытую, словно пасть, крышку, были выкованы из алюминия. В целом этот странный инструмент выглядел так, словно состоял из всего, что его создатель нашел на свалке.

Завидев Настасью Павловну, пианино с неожиданной для него резвостью выскочило из комнаты, бочком протиснувшись в проем, и, громко топая, понеслось навстречу Оболенской. Остановило этот акт дружелюбия лишь повелительное поднятие руки Настасьи Павловны, после чего рояль замер, словно зачарованный, так и не донеся вторую ножку до пола.

– Моцарт! – прошептала Оболенская со всей возможной строгостью, – ты слишком громко топаешь. Если привлечешь внимание слуг, Анис Виссарионович непременно узнает, что я привезла тебя с собой отнюдь не из любви к музыке.

Пианино тут же удивительно бесшумно прикрыло восторженно отворенную крышку-пасть и, деликатно поставив вторую ножку на пол, осело на паркет. Послышался едва уловимый, но так хорошо знакомый Настасье Павловне, звук работающих шестерёнок и, когда Моцарт снова поднялся, Оболенская обнаружила, что теперь его ноги напоминают металлические куриные лапы. Прежде, чем она успела что-либо сказать, одна из этих лап приподнялась, нырнула в недра металлического корпуса и принялась рыться внутри бездонного, как всегда казалось Настасье Павловне, чрева. Вскоре, в результате всех этих манипуляций, Моцарт выудил оттуда пару мягких домашних тапочек нежно-розового цвета, которые изящно были нацеплены им в тот же миг на тонкие, но поразительно устойчивые металлические ноги. Покачав головой, Оболенская сказала:

– Порою я боюсь тебя, ей-Богу, ибо ты кажешься куда умнее меня самой.

Моцарт разом как-то неловко ссутулился и смущённо шаркнул металлической лапой в розовом тапочке по полу.

– Ступай же в комнату, – устало произнесла Оболенская, – это был непростой вечер. Пора отдохнуть.

Пианино покорно пошлепало обратно к двери, но на полпути обернулось и слегка приподняло крышку корпуса, выражая этим немой вопрос, легко понятый Настасьей Павловной.

– Да, я расскажу тебе, что случилось, – ответила она и указала на дверь, после чего Моцарт наконец скрылся в темных покоях, а сама Оболенская быстро огляделась по сторонам и, уверившись, что никто не видел скачущего по коридору металлического пианино, также направилась к своей комнате, пробормотав себе под нос:

– Ох и наследство же ты мне оставил, Леша…

Извечный шулербургский смог, рождённый беспрестанным потоком дыма, который выплёвывали в небо многочисленные городские заводы, плыл по улицам, укутывая все вокруг своим едким, туманным покровом. Покоящиеся в его удушающих объятиях дома, мосты и ясноглазые фонари казались сейчас лишь неясными размытыми силуэтами, да и весь мир вокруг был каким-то призрачным и нереальным.

Сидящей в старомодном экипаже Настасье Павловне Оболенской чудилось, что с приходом ночи город словно зажил иной, скрытой от дневного света, жизнью. Погруженная в эту странную, таинственную атмосферу Оболенская вздрогнула, когда грубый мужской голос с нотками нетерпения внезапно окликнул ее, дабы известить, что они прибыли на место. Расплатившись с извозчиком, Настасья Павловна огляделась, хотя разобрать что-то в этом тумане казалось задачей довольно сложной.

Но здание, которое она искала, не заметить было трудно, даже несмотря на смог. Как поведал Настасье дорогой дядюшка Анис Виссарионович, сие до крайности неприличное заведение открыто было в Шулербурге около года назад, но уже пользовалось весьма скандальной и дурной славой. По слухам – сам дядюшка, по его словам, обходил это место десятой дорожкой – здесь давались самые возмутительные представления и демонстрировались весьма развратного толка танцы. Не говоря уж о нарядах тех, кто имел несчастье служить в данном заведении. «Сплошное непотребство!» – восклицал Анис Виссарионович, промокая батистовым платочком вмиг вспревший от активно выказываемого им возмущения лоб. «Это позор Шулербурга!» – добавлял он, взмахивая руками, словно отгонял от себя сам образ этого «возмутительного заведения». А Настасья слушала его молча, гадая о том, что же это за танцы такие да представления дают в загадочном кабаре «Ночная роза».

И вот теперь она стояла перед ним, и свет его огней, различимый даже в плотном удушливом саване тумана, мерцал перед нею, маня к себе яркой вывеской. Само кабаре было выстроено в нехитрой форме круга, с возвышающимся над светлыми стенами зелёным куполом-маковкой. Неподалеку от «Ночной розы» Настасья Павловна, хоть и не без труда, разглядела главный собор города – церковь святого Николая Чудотворца. Такое соседство казалось жестокой насмешкой, лишним свидетельством того, насколько люди в теперешние времена отдалились от Бога. На фоне окружённого огнями кабаре темная громада церкви казалась чем-то чужеродным и посторонним в этом мире, где люди, слишком поверившие в собственные бесконечные возможности и свершения, враз забыли о том, верой во что жили на протяжении веков. И здесь, в Шулербурге, заброшенность соборов казалась ещё более очевидной и пугающей, чем в стольном Петербурге, где государь по большим праздникам все ещё посещал церковные службы.

Поежившись от ощущения чего-то страшного и неминуемого, накатившего вдруг на нее оглушающей волною, Оболенская сосредоточилась на том, что ей предстояло сделать в этот вечер. Крепко сжав в руках казавшийся ненужным и неуместным сейчас веер, Настасья Павловна решительным шагом направилась ко входу в обитель порока, как величал «Ночную грозу» Анис Виссарионович, предостерегая ее от приближения к этому ужасному месту. Но Настасья, подходя к крепкой кованой двери кабаре и вспоминая эти слова дядюшки, думала о том, что ей вовсе не помешает узнать кое-что о том, от чего старался уберечь ее дорогой дядюшка.

Купив на входе билет, Настасья Павловна прошла в ярко освещенный зал, где вполне прилично одетый, вопреки дядюшкиным рассказам, оркестр играл какую-то незнакомую мелодию. Людей в зале было много, преимущественно мужчин, но беглый осмотр показал, что господина Шульца среди них нет. Зная изобретательность Петра Ивановича по истории с лодкой, под которой он прятался, Настасья Павловна рассудила, что искать его нужно вовсе не здесь.

Убедившись, что ее появление осталось почти незамеченным благодаря неприметному темному плащу, капюшон которого скрывал лицо, Оболенская смешалась со стоящей в проходе толпой и быстро скрылась за кулисами. Она решила, что ежели Петра Ивановича нет среди зрителей, то весьма вероятно, что находится он по другую сторону сцены.

Настасья обошла несколько гримерных – какие-то из них пустовали, а в иных можно было застать прелюбопытное зрелище – например, мужчину, натягивающего женские чулки – когда ее разведывательный поход был остановлен внушительной дородной дамой, вооруженной хлыстом.

– Ты кто такая? – поинтересовалась женщина, наступая на Настасью Павловну всей своей немалой массой, по сравнению с которой плеть в ее руке казалась просто невинной игрушкой.

– Я… новая артистка! – выпалила Настасья Павловна первое, что только сумела придумать, в надежде, что подобное объяснение полностью удовлетворит грозную даму. Но последовавшая реакция была прямо противоположной Настасьиным ожиданиям.

– Ты опоздала! – пробасила женщина, уперев руки в бока. – Немедленно ступай в свою гримёрную! Твой выход уже скоро!

– Какая же из них моя? – поинтересовалась Оболенская, судорожно соображая, как же ей ускользнуть от этой страшной женщины.

– Я покажу, – кивнула та столь решительно, что завитые в кудри короткие волосы ее резво подскочили и затряслись перед Настасьей Павловной, едва не вызвав у последней головокружение своим диким хороводом. – Иди вперёд, – скомандовала женщина таким тоном, что Оболенская сразу поняла – придется ее послушаться.

Таким образом она оказалась препровождена в тесную комнату, слабо освещаемую керосиновой лампой, вся нехитрая обстановка которой состояла из стула, туалетного столика с зеркалом, ширмы, да шкапа в углу.

– Твой наряд там, – деловито указала Настасьина мучительница на шкап, – одевайся поживее. Я обожду за дверью, дабы проводить тебя к остальным, покуда ты ещё где не заплутала, – сказала она с какой-то странной улыбкой и вышла, оставив Настасью Павловну мучиться догадками, что же это за остальные и во что она столь нелепым образом оказалась вмешана?

В шкапу было одно-единственное платье, немало озадачившее Оболенскую. Яркого лилового оттенка, украшенное рядами белых пышных оборок, оно было сшито так, что полностью оголяло плечи, а вырез на груди был таким огромным, что Настасья Павловна сильно засомневалась, что платье вообще способно прикрыть оную. Но самым пугающим в наряде была юбка с огромным разрезом, доходившим, судя по всему, до самого бедра, да ещё и более короткая спереди, нежели сзади. При одной только мысли о том, чтобы облачиться в подобный верх неприличия, Оболенская почувствовала, как щеки заливает румянец. А если ее в этом наряде увидит Петр Иванович?.. Господи, да сможет ли она после такого стыда ему хоть раз в глаза взглянуть?

Настасья Павловна встревоженно огляделась по сторонам, словно надеялась, что где-то в комнатушке спряталась от нее потайная дверь, окошко или люк, но все было напрасно. Голые каменные стены оставались холодны к молящему о помощи взгляду девушки. Громкий стук в дверь заставил вздрогнуть, а голос из-за двери прозвучал как приговор:

–Ну, скоро ты там?

– Сейчас, – отозвалась Настасья Павловна, смиряясь с неизбежностью и стараясь не думать о том, какое лицо будет у господина лейб-квора, когда он увидит, что на ней надето. Но, в конце концов, они ведь оба находятся на задании. И случившийся с ней казус нужно рассматривать не как величайшую неприятность, а как настоящий подарок судьбы. Костюм танцовщицы – это ведь просто блестящая маскировка!

Приободрившись подобными мыслями, Настасья Павловна как могла быстро сняла своё собственное платье и натянула на себя неприличное одеяние. Почти тотчас же она поняла, что если станет самостоятельно застёгивать все крючки на спине, то будет делать это до самого утра. Неужели же другие артисты справляются с этим самостоятельно?

– Долго ещё? – прогремел из коридора требовательный бас.

– Не могу управиться с застёжками на спине! – напряжённым от попытки выгнуться так, чтобы что-то рассмотреть в зеркале, голосом, ответила Настасья Павловна.

– Отворяй! – донеслось до нее повелительным тоном из-за двери.

Когда Настасья Павловна впустила громкую женщину в гримёрную, та придирчиво оглядела ее и кивнула:

– Фигура у тебя, что надо! Будешь пользоваться успехом, – и женщина вдруг довольно хохотнула, словно знала нечто очень забавное, но Оболенской неведомое. – Ладно, поворачивайся, – тон ее сменился на ворчливый, – так и быть, помогу тебе разок. Но только один! В следующий раз не опаздывай и одевайся сама, у нас тут не приют благородных девиц, никто тебя одевать, будто барышню какую, не станет! – и женщина снова издала неприятный смешок, от которого по спине Настасьи Павловны – тоже до неприличия обнаженной – прошел холодок.

– Ну все, пошла! – подтолкнула ее женщина к двери, – публика заждалась!

За кулисами Настасья Павловна обнаружила ещё с десяток точно также, как она, одетых девиц, принявшихся при ее появлении о чем-то шептаться и хихикать, прикрывая густо накрашенные губы ладонями. Оболенская гордо выпрямилась, сосредоточившись на мыслях о том, как же ей быть далее, ведь она понятия не имела, что будут показывать на сцене эти девушки.

Из зала раздались аккорды веселой мелодии и артистки, как по команде, яркой стайкой выпорхнули на сцену, увлекая за собою и Настасью Павловну. Ей не оставалось теперь ничего иного, кроме как следить за тем, что они будут делать и пытаться это повторить.

Конечно, Настасья Павловна Оболенская танцевать умела в совершенстве и ни один кавалер, удостоенный быть ее партнёром в этом деле, не мог бы пожаловаться на то, что Настасья Павловна танцует дурно хоть вальс, хоть кадриль. Но к подобным па, какие выделывали ее товарки по сцене, Оболенская была не готова совершенно.

А посему первые движения ее были несколько невпопад, пока она не усвоила – по счастью, довольно быстро – что в данном танце главное – как можно выше задирать юбку и ноги. Настасья Павловна непременно сгорела бы от стыда при мысли о том, насколько сие действо неприлично, но думать ей было в тот момент решительно некогда. Охваченная всеобщим неистовством, она кружилась по сцене, вздергивая вверх пышную юбку и активно трясла ногами, облаченными в туфли на невиданно высоком каблуке, грациозно выбрасывая вперёд то одну ногу в черном чулке, то вторую. И до того увлеклась сим действом, что едва не забыла о том, что ей нужно разыскать среди присутствующих господина лейб-квора. Продолжая демонстрировать алчущей публике свои стройные ноги, Настасья Павловна ещё раз оглядела зал в поисках Шульца и вдруг краем глаза уловила подозрительное движение у кулис. Кинув в ту сторону взгляд искоса, Оболенская в ужасе замерла.
<< 1 2 3 4 5 6 >>