Перед ним открылся огромный круглый холл, по разные стороны от которого расползались бесчисленные коридоры. Стейн, не задумываясь, свернул в тот, что был ближе всего. Шаги гулким эхом отдавались в ушах, разлетаясь по замку, и, споткнувшись о стены, возвращались обратно. Впереди показалась крутая винтовая лестница, ведущая, видимо, в одну из башен. Стоило только Стейну подняться, как первая же из комнат оказалась спальней. Пол и стены, увешанные гобеленами, были залиты солнечным светом. Посреди комнаты, параллельно окну, стояла большая кровать с балдахином. Стейн тут же бухнулся на ложе, как был, в ботинках и плаще, пыльных от долгой дороги. Пружины жалобно застонали, но для Стейна этот звук был подобен звуку колыбельной. Он свернулся калачиком на жёстком матрасе и заснул.
***
Миновало несколько месяцев с тех пор, как он обосновался в замке. Серые замковые стены и одиночество сводили с ума, мешали спать по ночам и одолевали видениями днём. Чтобы совсем не сойти с ума, он перетащил в замок все книги и свитки, что только смог отыскать в ближайших деревнях. И вот теперь…
Стейн швырнул книжку в камин и схватился руками за голову.
– Чтоб ты провалилась, старая ведьма! Помрёшь ты, карга старая, и в Хелингарде для тебя не найдётся пристанища. – мстительно шептал он, меряя широкими шагами комнату.
Бумажные страницы, шипя, скукоживались под напором огня. Вскоре от них осталась лишь зола. Стейн плюхнулся в кресло возле камина и вытянул вперёд длинные ноги. Ярость, бушующая в груди, мешала трезво мыслить, и всё, что он сейчас мог – проклинать жрицу, разрушившую его жизнь.
Что свитка с пророчеством, за которым его послали на поверхность, не существует, он начал догадываться совсем недавно. Первые несколько лет Стейн упорно исследовал книжные лавки, обивал пороги монастырей и с жадностью вслушивался в сплетни, звучащие в тавернах, лишь бы найти хоть намёк на пророчество, сулящее то ли беду, то ли радость загадочному ребёнку. Ребёнку, который вполне мог оказаться его дочерью. И только сейчас, когда прошло больше десяти лет с тех пор, как его нога ступила за порог подземелья, он вдруг уверился в том, что пророчество было лишь предлогом, чтобы выставить его из Регстейна.
Он вдруг вспомнил, как медленно и очень аккуратно разворачивал свиток пергамента, потягивая табак из старой трубки, покрытой мелкими трещинками. Свиток тоже выглядел очень старым, поэтому Стейн старался не повредить пергамент неосторожным движением. Читать в тёмном полумраке подземелья было почти невозможно, не помогали даже факелы, от которых чада было больше, чем света, но выбора у него не было. Венди бы никогда не простила ему, если бы он вышел на поверхность. А так хотелось. Он безумно соскучился по солнцу, греющему макушку, и небу над головой вместо сводов низких пещер. За те почти десять лет, что он провёл в Регстейне, он побледнел и осунулся, и даже веснушки, которые так любила его тётушка, были теперь почти не заметны на его лице. Тётушка бы расстроилась? Наверно, нет. Не после того, что он сделал в ту последнюю встречу перед тем, как уйти за Венди в подземелье.
– Пап, – Ри снова дёргала его за подол рубахи, как делала всегда, если он, по её мнению, слишком долго не обращал на неё внимание. И этим она была вся в Венди. В последнее время в его голове слишком часто вспыхивали тревожные мысли, копошащиеся туго сплетённым клубком змей. Он пытался не обращать на эти мысли внимания, выкинуть из головы – не помогало. Каждую минуту, стоило ему остаться наедине с самим собой, они снова и снова вертелись в голове, вспыхивая под плотно сжатыми веками. В Эйрин нет ничего от него. Совсем. С каждым годом она всё больше и больше становится похожей на мать: те же глаза, требовательно смотрящие на тебя, те же иссиня-чёрные волосы, струящиеся по спине точно так же, как в тот вечер, когда он впервые увидел свою жену. Та же власть над ним и его жизнью. Может быть, если бы не дочь, он бы давно собрал свои скромные пожитки, умещающиеся в небольшой деревянный ящик, почти сгнивший в сыром тёмном углу подземелья, и ушёл туда, где светит солнце.
– Пааап, – маленькая ручка стукнула кулачком по его колену, не дождавшись ответа. Колено рефлекторно дёрнулось, а он чуть не выронил из рук трубку. Такая настырность тоже была у дочки от матери. В этом он не сомневался.
– Да, малышка, – он отложил свиток и поднял Ри на руки, поудобнее устроив на своих коленях, – скучно тебе?
– Нет, – она изо всех сил замотала головой из стороны в сторону. Её чёрные волосы растрепались и больно хлестнули его по щекам, – а что ты там делаешь? – спросила она секундой спустя, уставившись на него наивными голубыми глазами. Видеть, как в его ребёнке становится всё больше от Венди и всё меньше от него – было просто невыносимо. Разве это справедливо? Он променял жизнь под солнцем на это жуткое место, которое ненавидел всей душой… А ему не позволяют вмешиваться в дела общины, не позволяют помогать хоть в чём-то и выходить на поверхность, и даже дочка – и та ни на, хотя бы, самую маленькую часть не принадлежит миру людей. В ней нет ничего от того мира, который он так сильно любит, хоть и понял это так поздно.
– Дай, – она требовательно протянула ладошку и вцепилась цепкими пальчиками в пергамент. Тонкая иссохшая бумага порвалась, стоило только к ней прикоснуться, – ой!
– Ри!!!
– Прости, папочка, – она резко отпустила свиток, части которого тут же разлетелись по тому, что тут называлось комнатой, мягко спланировав на влажную землю. Ри прижала к щекам руки и скривила губы, готовясь заплакать. В сердце неприятно кольнуло. Как бы Стейн не ненавидел пещеры, ставшие для него тюрьмой, от которой тошнило с каждым днём всё больше, дочку он любил до потери пульса.
– Иди ко мне, Ри, – он прижал её к своей груди, ласково гладя по спутанным волосам. В этих дёрганных, судорожных движениях заключалась вся его нежность, – я люблю тебя, малышка. Папочка всегда тебя будет любить.
Стейн подтянул колени к груди и уставился невидящим взором в окно. Сквозь решётчатые окна было видно, как на улице бушует непогода. Молнии длинными и резкими росчерками раскрашивали небо, оставляя после себя белёсы полосы. Казалось, будто чья-то невидимая рука выписывает на чернеющем полотне письмена. Стейн поёжился. В замке, где он до сих пор оставался один, царили холод и сырость, подобные тем, что обитали в подземелье. Он мёрз жутко, но находил утешение в том, что чувствует себя почти так же, как и его семья, потерянная безвозвратно.
Сильные порывы ветра, гудящие вокруг башни, где находилась его комната, сквозняками прорывались сквозь щели в каменных стенах. Тепло, идущее от камина, не помогало. Мужчина потёр окоченевшими пальцами замёрзший нос и пододвинулся поближе к огню.
«Интересно, как там малыш Альв?» – вдруг подумалось ему. Своего названного сына он не видел с тех самых пор, как похоронили Гретту. Сначала Стейну не хотелось бередить свежие раны. И нет, он страдал не от смерти женщины, которая поделилась с ним едой, кровом, теплом и несколькими годами жизни. Его испугало то безразличие, с каким он принял её смерть. То равнодушие, что поселилось в его сердце. Та скорость, с которой он забыл и о Гретте, и об Альве, снова переключившись на поиски пророчества и входа в подземелье, где его ждала настоящая семья.
– Папа?!
Стейн, услышав подростковый голосок, даже не шевельнулся. Откуда в такую погоду в этом одиноком и проклятом богами месте, что он избрал своим новым домом, взяться ребёнку?
– Папа, ты где? – снова прозвучало еле слышно.
– Я схожу с ума, что ли? – пробормотал себе под нос Стейн, сильнее укутываясь в клетчатый плед. Поленья в камине затрещали, пожираемые языками огня. Вверх взметнулось яркое пламя.
– Пап, ты здесь?
Дверь со скрипом приоткрылась. Подуло сквозняком. Языки огня сплелись в причудливом танце. Стейн оторвал завороженный взгляд от камина и обернулся к двери. Прямо напротив него стоял рыжий мальчишка с пытливыми и смешливыми карими глазами.
– Папа, – он уставил руки в боки и, смешно склонив голову на бок, строго продолжил, – долго ты ещё будешь так на меня смотреть?
Глава 5
– В далёкие-далёкие времена, когда боги спускались на землю и ходили меж людей, близ человеческих деревенек появилось мрачное и величественное подземелье. Говорят, это случилось, когда небо, влюблённое в скалы, потянулось в поцелуе к устам любимой. Гром и молнии ударили в скалистые вершины – нежность высокого и безмятежного неба оказалась слишком сильна для хрупких вершин. Дрожь прошла по каменным сводам до самого основания. Так и появилось подземелье – дитя несчастной любви скал и неба.
– Мам, – девчушка пухлой ладошкой откинула на спину длинные чёрные волосы, – а почему любовь была несчастной? Скала разлюбила небо?
Женщина посмотрела в наивные глаза дочери и мягко улыбнулась.
– Нет, малышка. Скалы любили небо. И любят сейчас. И будут любить до скончания веков.
– Тогда ничего не пониманию, – девчушка смешно нахмурила брови в детском негодовании. Женщина только улыбнулась – не так часто ей удавалось побыть с дочкой. Обязанности круга семи занимали почти всё время, и малышка росла одна. Ей было только три года, но в ней уже угадывались бесстрашие, сила и свободолюбие. Те черты характера, которые должны быть в каждой жрице. Она и сама когда-то была молода… Женщина еле слышно вздохнула и повернулась к дочери.
– Венди, милая, – женщина поближе придвинулась к дочке, укутала её в тёплое одеяло и продолжила, – когда от невинного поцелуя сотряслась земля, и камни посыпались с вершин, и ливень, грозящий потопом, хлынул с неба – боги разозлились и запретили небу и скале приближаться друг к другу. С тех пор скалы стремятся ввысь, а небо – роняет слёзы, не имея возможности приблизиться к любимой. Тогда люди проклинают богов, боясь сильных дождей и камнепада, и даже не догадываются, что это просто скалы и небо тоскуют друг по другу.
– А почему мы живём не на земле, как другие, а под землёй? – Венди закусила кончик волос и внимательно уставилась на мать.
– Когда люди стали хаять богов, те перестали отвечать им. И люди обозлились. Посевы больше не всходили на полях их, скот обуяла хворь, а небо, не сдерживаемое богами, всё чаще и чаще рыдало, затапливая дома. И только ведьмы всё так же с почтением вспоминали о том, кто даровал жизнь этому миру. Наши травницы научились использовать в пищу и для целебных настоев то, что давала природа. В дождь мы танцевали босиком под бьющими наотмашь струями, а животные нам были не кормом, но друзьями. Оттого и не было нужны нам клясть богов. Люди же, озлобленные и почти сломленные происходящим, переключились с богов на нас. Долго-долго длилась битва. Нас оставалось всё меньше и меньше, пока мы не решили уйти подальше от людей. Тогда и вспомнили про Регстейн. Знаешь, как переводится его название?
Малышка только отрицательно покачала головой, так и не вытащив волосы изо рта. Она завороженно прислушивалась к каждому слову матери, словно боялась пропустить хотя бы звук.
– Каменный дождь.
– Это потому что дождь от неба, а каменный от скалы? Как будто они вместе плачут о своей любви? – тихо спросила Венди.
– Да, моя маленькая. Я думаю, что поэтому. Ведьмы вспомнили, как появился Регстейн, и решили уйти туда, скрывшись от глаз людей. С тех самых пор, вот уже несколько веков подземелье – наш дом.
– Только холодно тут, а там, говорят, – девочка отпустила прядь и ткнула пальцем в потолок, – всегда светло и тепло. Нечестно же.
– Зато здесь, – женщина почти повторила жест дочери, только ткнула пальцем не вверх, а себе под ноги, – мы в безопасности. А ещё, не забывай, это дитя несчастной любви и с нами делится маленькими и вредными карапузами.
Венди заливисто засмеялась и принялась пинаться, когда мать начала щекотать её под рёбрами. Одеяло, сбившись, скатилось на каменный пол. Две женщины – маленькая и большая – раскраснелись от смеха и счастья находиться, наконец, рядом.
– Мама, а мне подземелье тоже деток подарит?
Девочка, успокоившись, положила голову маме на колени и задумчиво уставилась в потолок. Её голубые глаза, напоминающие льдинки, невидящим взглядом скользили по сводам пещеры, останавливаясь на каждой трещинке. В этот момент Венди была ещё больше похожа на свою мать. Она казалась её маленькой копией.
– Да, малышка, обязательно подарит. Когда придёт время, оно позовёт тебя. Это будет значить, что ты готова.
– А если я не услышу?
– Не переживай, Венди. Этот зов ты не спутаешь ни с чем другим.
***
Если бы кто только знал, как сильно билось сердце, отдаваясь в ушах оглушающим грохотом. Эйрин провела тонким запястьем по лбу, стирая с него маленькие капельки солоноватого пота. Она нервно оглянулась.
Её окружало мрачное подземелье. «Подземелье ведьм», – её губы скривились в привычной еле заметной усмешке, пока Эйрин наблюдала за сверстницами, каждая из которых стремилась первой добраться до финиша. Каждый год, когда в маленьком отверстии над пещерой показывалась красная луна, все девушки, достигшие семнадцати, отправлялись в подземелье за ребёнком, даже если у них не было пары. Теперь пришла и её очередь.