Глава 6
Проснулся от духоты. В окошке уже светало и комната просматривалась контурами. Повернув голову увидел спящую девушку. Симпатичная мордашка волосы разметались по всей подушке. Каких то моральных угрызений совести я не чувствовал. Раз такая роль досталась надо нести свой крест оправдывал себя. От моего взгляда девушка проснулась. В глазах испуг, который через мгновение перешел на тревогу. А затем и в лукавую улыбку. Значит ты Аглая спросил я улыбаясь. Она кивнула головой. Тогда принеси вина мне приказал я. Откинув одеяло она подскочила к столу. Сначала сверкнув большим задом, а потом и не маленькими грудями. И все сомнения прошли. Испей вина приказал я. Как же я могу возразила она. Испей настоял я. Аа протянула она и пригубила вино. Затем подошла и протянула мне. Я выпил вина поморщился. Видно вино простояло всю ночь и выветрилось. Отдав ей бокал увидел еще раз ее зад. Она прыгнула под одеяло и укрылась с головой. В той жизни у меня было много девушек и женщин. Чемпион среди универов по боксу все девушки были мои. Без всяких прелюдий вошел в нее и сделал свое дело. После этого снова накрыл сон. Я проснулся от тишины и яркого света, пробивающегося через окно. Сначала даже не понял, где нахожусь всё было слишком спокойным, слишком ровным после вчерашней дороги и ночной суеты. На взгляд было около полудня. Ну ты поспал пробормотал я себе под нос и сел на кровати, потирая лицо. Несколько секунд я просто сидел, приходя в себя, пока память постепенно возвращала события: Москва, аптека, ночная поездка, дом, ужин Я поднялся и вышел из спальни. Коридор встретил меня мягким светом и тихим движением слуг. Дом уже жил дневной жизнью без спешки, но с привычной организованностью. Я прошёл умыться. Холодная вода быстро прогнала остатки сна, и голова стала яснее. В зеркале на меня смотрел уже не уставший путник, а человек, который снова должен что-то решать. Когда я вернулся, в столовой уже накрыли на стол. Слуги двигались тихо, быстро и слаженно: ставили тарелки, расставляли приборы, приносили свежий хлеб, горячие блюда, чай. В воздухе снова появился запах еды и домашнего тепла. Я сел, наблюдая за этим спокойным процессом, и впервые за всё время почувствовал, что можно немного выдохнуть. Я поел спокойно, не торопясь, чувствуя, как после сна возвращается ясность мыслей. Отложив приборы, я коротко сказал: Запрягайте карету. Готовьте всё едем в город. И Аглаю тоже соберите. Слуги переглянулись, но спорить никто не стал. Дом тут же ожил: зашуршали шаги, голоса, команды, начались сборы. Я вышел во двор, проверил, как готовят карету, и только после этого сел внутрь. Сначала я заехал по аптекам докупил ещё лекарств, уточнил составы, взял то, что могло пригодиться в дороге и в поместье. Аптекари уже смотрели на меня с узнаваемой осторожностью, но вопросов не задавали просто выдавали то, что просили. После этого путь лежал в Московский Английский клуб. Здание встретило меня строгим фасадом и ощущением закрытого, своего мира мира, где всё решают не спеша, но окончательно. Внутри было тихо, тепло, пахло табаком, бумагой и дорогим сукном. Я вошёл, снял перчатки и на мгновение остановился, оглядывая зал. Люди здесь жили своей отдельной жизнью разговорами, новостями, договорённостями, взглядами поверх чашек и газет. Я присел ненадолго, обменялся несколькими фразами, узнал нужные сведения. Купец Уильям Грей оказался человеком именно таким, каким его описывали спокойным, внимательным и с той особой улыбкой, за которой скрывается привычка считать наперёд. Я приехал к нему без лишней помпы и был принят сразу. Время как раз подходило к обеду, и он, не раздумывая, пригласил меня за стол. Мы быстро нашли общий язык. Я свободно перешёл на английский, он так же легко отвечал по-русски. Разговор потёк живо, с оттенком лёгкого соперничества каждый старался показать себя не хуже другого. Он откинулся на спинку кресла, внимательно глядя на меня: Что привело вас ко мне, мой друг? Я не стал юлить. Хочу купить в Англии или где возможно котлы и оборудование для винокурни. Он удивился, но не сразу ответил. Сделал глоток вина, поставил бокал. Это сложный вопрос. Винокурни ведь под контролем государства. Я задумался на секунду, потом спокойно сказал: Этот вопрос я решу. Он приподнял бровь, явно отмечая мою уверенность. Вы молоды и дерзки, сказал он с лёгкой усмешкой. Но это рискованная операция. Покупать не запрещено, ответил я. А как построю там видно будет. Ему нравился этот тон разговора. И чем вы можете удивить? спросил он, чуть подавшись вперёд. Я выдержал паузу. Я окончил Геттингенский университет. Учился у профессора Гуфеланда. Он рассмеялся, покачав головой: Эх, молодость. Как же я вам завидую. Я встал, глядя прямо на него, и спокойно произнёс: Я могу вам отрезать руку, а затем пришить её обратно. И сел. Он замолчал. Не испугался но задумался. Смотрел на меня уже иначе. Хорошо, наконец сказал он с улыбкой. Как только у меня оторвётся рука я непременно пошлю за вами. Мы оба рассмеялись. Я поднялся, подошёл к нему ближе. С вашего позволения. Он кивнул. Я внимательно посмотрел ему в глаза, затем попросил показать язык. Несколько секунд и картина сложилась. Я вернулся на своё место и спокойно сказал: Вы умрёте через три года. От печёночной недостаточности. Он замер. Улыбка исчезла. В комнате стало тихо. Я же невольно вспомнил старый анекдот про спор падишаха и Аладина, Аладин обещал научить осла петь за три года, за кусок золота мотивируя тем, что через три года или осел умрет или падишаха убьют и чуть усмехнувшись, добавил: Впрочем за три года многое может случиться. Или болезнь отступит или обстоятельства изменятся. Он всё ещё смотрел на меня, уже не как на молодого выскочку. А как на человека, с которым, возможно, стоит иметь дело, даже если это опасно.
Глава 7
Он ещё долго не отпускал меня. Разговор то уходил в дела, то снова возвращался к медицине, то к Англии, то к России. Я успел осмотреть всю его семью аккуратно, ненавязчиво, как бы между делом и каждому дал короткий, точный диагноз. Это произвело впечатление. Но время поджимало. К вечеру я всё-таки распрощался и уехал. Домой вернулись уже затемно. Поездку в поместье решили отложить до раннего утра лошадей жалко, да и дорога ночью не та. Но покой мне был не нужен. Я решил сделать ещё один визит к графу Людовику Штаренбергу, о котором узнал в Английском клубе. Ехал наудачу, без приглашения. И мне повезло. Меня приняли. Дом был строгий, почти немецкий по духу порядок, тишина, холодная аккуратность во всём. Сам Людовик выглядел больным бледность, усталость в глазах, тяжесть движений. Я сразу понял: это моя удача. Я представился, сказал, что учился в Германии, но без громких имён с немцем осторожность лишней не бывает. Хотите, я могу сделать вам диагноз? вежливо предложил я. Он удивился и с немецкой прямотой ответил: Доктора обычно обещают вылечить. Я улыбнулся, встал из-за стола, за которым сидело всё его семейство, и спокойно произнёс: Я, в отличие от докторов, которых вы знаете, не обещаю лечить, я просто вылечиваю. По столу прошёл лёгкий смешок. Он прищурился, но в голосе уже была заинтересованность: Вы умеете себя подать. Это дорого стоит. Мы продолжили ужин спокойно, будто ничего не произошло. Разговор шёл легко, даже приятно. И только когда я начал прощаться, он вдруг спросил: Так что насчёт диагноза? Я улыбнулся и кивнул в сторону выхода: К вашим услугам. Мы вышли из гостиной и прошли в его спальню. Он усмехнулся: Я думал, вы и там справитесь. Я подошёл к умывальнику, тщательно вымыл руки и, вытирая их, спокойно сказал: Граф, я не занимаюсь спиритизмом. Затем повернулся к нему осмотрел глаза и язык и, чуть понизив голос, добавил: Вы умрёте через три года. Он резко сел в кресло. Глаза его расширились, дыхание сбилось. Тишина в комнате стала тяжёлой, почти осязаемой. Он смотрел на меня долго, не мигая, будто пытаясь понять шутка это, дерзость или приговор. Вы уверены? наконец произнёс он, медленно, почти с усилием. Я не стал смягчать: Да. Он отвернулся, провёл рукой по лицу, затем встал и прошёлся по комнате. Шаги его были неровными, как у человека, у которого внезапно выбили почву из-под ног. И вы так просто это говорите? в голосе уже звучало не возмущение, а тревога. Вы сами просили диагноз, спокойно ответил я. Я не обещаю того, чего не могу выполнить. Он остановился. Причина? Я выдержал паузу. У вас поражение внутренних органов. Процесс уже идёт. Медленно, но неотвратимо. Через три года предел. Он сжал губы. А лечение? Теперь я чуть изменил тон: Есть шанс. Он резко повернулся ко мне. Шанс? Да. Но не обещание. Я подошёл ближе, сел напротив него. Вам придётся изменить всё: питание, образ жизни, привычки. И главное это будет стоить очень дорого.. Он смотрел пристально, почти жёстко. И вы возьметесь? Если вы готовы выполнять всё без исключений. Он усмехнулся, но уже без прежней уверенности: Вы говорите, как человек, который привык, что его слушаются. Я говорю, как человек, который знает, чем заканчивается непослушание. Тишина снова повисла между нами. Он медленно опустился обратно в кресло. И сколько это будет стоить? спросил он уже совсем другим голосом. Я чуть наклонился вперёд: Ваша Жизнь. Он прищурился. В каком смысле? В прямом. Во сколько вы оцениваете свою жизнь. Он закрыл глаза на секунду, затем открыл их снова уже спокойнее. Вы опасный человек, граф, тихо сказал он. Я слегка улыбнулся: Нет. Я просто говорю правду. Он кивнул, будто принял решение. Хорошо. Вы получите возможность доказать свои слова. Я поднялся. Тогда как только винокуренный завод будет стоять у меня в поместье мы начнем.. Я направился к двери, но уже у выхода он окликнул меня: Граф. Я обернулся. Если вы ошибаетесь? Я чуть усмехнулся: Тогда через три года вы мне это скажете лично. И, не дожидаясь ответа, вышел, оставив его одного с мыслью, которая уже не отпустит. Домой я вернулся с чувством победы. Дом уже спал тишина, редкие огни, глухие шаги где-то в глубине. Я не стал никого тревожить и почти сразу уснул. Солнце ещё не взошло, когда во дворе уже запрягали лошадей. Холодное утро, пар из ноздрей коней, тихие команды всё дышало дорогой. Аглая села рядом со мной в карете. Сначала молчали, потом разговорился. Дорога длинная успели обсудить всё: от простых вещей до таких, о которых обычно не говорят вслух. Она оказалась не такой простой, как можно было подумать с первого взгляда внимательная, быстрая на мысль, с каким-то внутренним стержнем. Я слушал и понимал не ошибся. К поместью подъехали уже к ужину. Карета остановилась, и почти сразу из дома выбежала мать. Сын! Я спрыгнул, обнял её, поцеловал. В этот момент всё остальное будто отступило осталась только она, её руки, её голос. Отец вышел следом. Не спеша. Смотрел внимательно, с той самой настороженностью, которую я хорошо знал. Я подошёл, поклонился, поцеловал его. Зачем ты её привёз? спросил он сразу, без лишних слов. Она нужна мне для работы, спокойно ответил я. Он перевёл взгляд на Аглаю, осмотрел её с головы до ног, чуть прищурился. Ты ещё дворовых девок не видел. Я не стал спорить. Просто подошёл ближе и обнял его за плечи. Отец позволь мне принимать свои маленькие решения. Он замер на секунду, потом внимательно посмотрел мне в лицо. Ты изменился, сын. Я усмехнулся: Пять лет учёбы у немцев. А где же твой диплом? тут же поддел он. Скоро будет, отец, ответил я просто. Он явно не ожидал такого ответа. Удивление мелькнуло в его глазах, но он ничего не сказал. Пойдём, только и произнёс он. Мы вошли в дом.
Глава 8
Ужин уже ждал. После ужина я вдруг вспомнил слова отца про дворовых. Я поднялся из-за стола и спокойно сказал: Соберите всех женщин во дворе. Слуги переглянулись, но приказ выполнили быстро. Во дворе, уже в темноте, при свете фонарей, выстроились все дворовые девушки. Кто-то шептался, кто-то смотрел с любопытством, кто-то с тревогой. Отец вышел следом. За ним вся родня. Это ещё что за представление? — тихо спросил он, вставая рядом. Я не ответил. Раздал листочки лопуха и иглы с нитками. Каждая вышьет строчку, коротко сказал я. По ряду прошёл лёгкий шум. Здесь? Сейчас? кто-то не выдержал. Сейчас, повторил я. Они начали. Кто-то уверенно, кто-то неловко, кто-то почти не умея держать иглу. Я стоял и смотрел, не вмешиваясь, лишь изредка подходя ближе. Отец наблюдал за всем этим с явным удивлением. Ты что проверяешь? наконец спросил он. Руки, ответил я. Когда закончили, я собрал листы и стал проверять. Строчка многое говорила: аккуратность, терпение, точность движений, внимательность. Я молча отложил большинство. Выбрал троих. И это были не самые красивые. Отец заметил это сразу. Эти? переспросил он. Я кивнул. Именно. Он прищурился, переводя взгляд с них на меня. Объяснишь? Позже, ответил я. Девушки стояли, не понимая, что происходит. Остальные свободны, сказал я. Толпа быстро разошлась, оставив троих выбранных в растерянности. Я посмотрел на них: С утра будете работать со мной. Они поклонились, ещё больше удивлённые, чем испуганные. Я махнул рукой: Идите отдыхать. Когда двор опустел, отец всё ещё смотрел на меня, словно пытался разгадать. Ты точно мой сын? тихо сказал он. Я устало усмехнулся: Пока да. Темнота сгущалась, дорога давала о себе знать. Я почувствовал, как усталость снова накрывает. Завтра всё объясню, бросил я и направился в дом. Сил на разговоры больше не осталось. Я чувствовал, как возвращаюсь из мёртвых. Не просто очнулся воскрес. Сила поднималась изнутри, густая, тёмная, как болотная вода. Она не текла она давила, распирала, требовала выхода. Я уже не был тем жалким телом, что тряслось в припадках. И больше не собирался играть эту роль. Пусть другие верят. Пусть боятся. Мне это даже на руку. Ночь легла на деревню тяжёлым, сырым одеялом. Ветер шуршал в чёрных огородах, собаки не лаяли только изредка скулили, будто чуяли что-то недоброе.
В окнах редкими пятнами горел свет, и за каждым чьи-то тихие жизни, чужие страхи, мелкие заботы. Я стоял посреди двора и слушал. Дерево скрипело. Земля дышала холодом. И всё это было моё. Пять лет в Германии. Пять лет, где меня ломали и собирали заново. Где я учился не только лечить но и понимать, как человек умирает и почему. И ещё пять лет Россия жила без меня. Спокойно. Слишком спокойно. Теперь я вернулся. Я не просто могу творить. Я могу решать, кому жить. И если кто-то встанет у меня на пути он узнает, что такое настоящая болезнь.
Глава 9
Ночью я слышал шаги. Тихие, осторожные. Чьи-то вздохи за стеной в доме ждали, что я поведу себя как раньше, что полезу к новой прислуге, утону в грязи, как и положено барину. Но мне было не до этого. Я был поглощён собой. Своей силой. Своей значимостью. Утро пришло рано, серое, холодное. И вместе с ним простая, жестокая мысль: Я больше не в своём веке. Здесь не только лечат. Здесь убивают.
Я дворянин. А это значит одна ошибка, один неправильный взгляд, один не тот диагноз и меня спокойно проткнут шпагой или пристрелят, как бешеную собаку. Время дикарей. Время дуэлей. Время, где жизнь стоит дешевле чести. Я ходил в полутьме, босиком по холодному полу, разминая тело, возвращая ему силу.
Каждое движение как клятва. Надо учиться. Надо готовиться. Я не дам себя убить.
Ни шпагой. Ни пулей. Пусть попробуют. На этом адреналине я вышел во двор.
Уже рассвело серое, холодное утро, будто день не хотел начинаться. Я схватил топор. Удар. Ещё. Сухие ветки трещали, как кости. Чурки летели в стороны, тяжёлые, сырые я тягал их, не чувствуя ни рук, ни спины. Тело работало само.
Во мне ещё гудела ночь. Что ж ты с собой делаешь, Кирюшенька испуганно произнесла мать. Я обернулся и вдруг, словно стряхивая с себя это наваждение, схватил её и закружил. Она взвизгнула и засмеялась. Тётка подхватила, закружилась рядом, и на мгновение двор наполнился этим странным, почти безумным весельем. В проёме двери стоял отец. Смотрел. Крестился. Я резко отпустил мать, подошёл к нему. Батенька, а как у нас с дуэльными пистолетами? Он моргнул. Испугался по-настоящему. Есть тихо ответил он. Думая что же это мог сотворить его сынок за одну поездку в Москву. А обучить меня кто-нибудь может? Из дворни или крепостных? Спросил я прерывая его мысли. Он помедлил. Может Есть отставной поручик. Сейчас позову. Сказал он. Мама подбежала. Не дуль ли у тебя сынок испуганно спросила она. Нет маменька успокоил я всех пока нет. Я кивнул и, не остыв, не выходя из этого внутреннего жара, резко повернулся к девкам: Жаб. Лягушек. Живо. Мать и тётка перекрестились. Но девки привычные к тяжёлой работе не спорили. Убежали. Когда вернулись, я уже всё приготовил.
Стол вынесли во двор. Инструменты разложены аккуратно. Я выстроил их перед собой. Раздал иглы. Нити. Скальпель лёг в руку, как родной. Смотрите внимательно. Разрез. Тонкий, точный. Шить будете здесь. Никто не вскрикнул.
Кровь их не пугала. Лягушки тем более. Последние дергали лапками и мешали работать. Они принялись за работу. Мы завтракали рядом. Семья сидела за столом на веранде и наблюдала. Что это? тихо спросил отец, не отрывая взгляда. Препарирование, спокойно ответил я. Так учат в Германии. Врачей. И медсестёр. Да где ж это видано возмущалась тётка. Крестясь Над живностью так издеваться. Отец смотрел на меня долго. Так ты все деньги потратил, Кирилл? Да, сказал я, не оправдываясь. Верну. Скоро. Всё окупится. Поверьте своему сыну. Он молчал.
В его глазах была растерянность. Он не понимал что хуже: прежняя болезнь или это. Но за поручиком всё же послал. Тот явился быстро. Словно ждал. Высокий, крепкий. Усы. Шрам через щёку старый, тёмный. Он остановился, оглядел происходящее и не удивился. Подошёл к отцу. Пётр Семёныч, сказал граф после приветствия, вот сын вернулся из Германии. Ты военный, послужи при нём. Денщиком. Поручик щёлкнул каблуком. Сочту за честь, ваше сиятельство. Я подошёл к нему. Протянул руку. Пожатие крепкое. Настоящее. Он посмотрел на стол, на лягушек, на девок с иглами. И усмехнулся краем губ: Гошпиталь тренируете? Да, ответил я. Сделал паузу. Будем открывать госпиталь. Давай без чинов. По именам. По-братски, сказал я, сразу расставляя границы. Он кивнул.
Спокойно. Привык к барским причудам а тут ещё и заморский вернулся.
Хочу готовиться к дуэлям, сказал я прямо. Не хочу, чтобы меня подстрелили, как куропатку. Понимаешь? Он посмотрел на меня серьёзно. Понимаю, ваше сиятельство. Я остановил его взглядом. Пётр. Пауза. Так точно Кирилл, ответил он, чуть споткнувшись на имени. Вот и хорошо. На чём сейчас дворянство бьётся? Он хмыкнул, будто ему самому это не нравилось: Пистоли. Модно стало. Я усмехнулся холодно. Модно значит, умирать быстрее. Секунда тишины. Тогда так. Подготовь мне эти самые пистоли. И место. Площадку для обучения. Справишься? Он щёлкнул каблуком уже почти машинально: Сумею. Понимаем, Кирилл Александрович. Я посмотрел на него. Понял к такому обращению он ещё не скоро привыкнет. Но это его проблема. Я обернулся к столу. К девкам. Они всё ещё стояли с иглами, с окровавленными пальцами, с сосредоточенными лицами будто не лягушек шили, а свою судьбу. Закончили, а теперь мыть всё, бросил я сухо. Стол скоблить. Инструмент протереть до блеска. Они кивнули. Без лишних слов. Пусть привыкают. Здесь будет не дом. Здесь будет место, где режут, шьют и выживают. Слух о странном барине быстро разлетелся по округе и результат не заставил себя ждать.
Глава 10
Первым привели мальчишку, проткнувшего ногу каким-то штырем. Он весь горел и был в беспамятстве. Рана загноилась, нога распухла и почернела. «Ещё немного и начнётся заражение крови. Впрочем, уже может идти», подумал я. Мальчик сидел неподвижно, уставившись в одну точку широко раскрытыми глазами.
Отец стоял в дверях, не решаясь войти. Что с ним? Что случилось?! вырвалось у него. Мальчика уложили на стол. Штаны срезали иначе никак: нога распухла до состояния бревна. Я наклонился, внимательно осматривая рану. Сквозная. Инфицирована. В местной больнице уже бы ампутировали. Ткани мёртвые. Я выдохнул сквозь зубы. Привезли поздно. Очень поздно. Петр стоял рядом, молча. Я на секунду отвёл взгляд: В Германии таких бы тоже часто не спасли. Но попробовали бы бороться до конца. Я снова посмотрел на рану. Что видишь? спросил я его. Гной и, похоже, инородное тело в ноге, ответил он после паузы. Я кивнул. Значит, чистим. Иначе он умрёт. Я не стал больше обсуждать. Анестезия эфир. Ребёнок ушёл в сон резко, тяжело, как будто провалился. Следи за дыханием, коротко бросил я Агафье. И взялся за скальпель. Дальше всё сузилось до работы. Разрез точный, вдоль мышцы. Очистка. Удаление повреждённых тканей. Мёртвая плоть отделялась от живой тяжело, но предсказуемо как будто тело само показывало границу, где ещё есть шанс. Петр молчал. Это было важно он впервые видел не «барские чудачества», а работу. Я убрал остатки инородного тела. Проверил края раны. «Главное не дать дальше пойти распаду», холодно отметил я про себя. Часть мышцы пришлось удалить слишком далеко зашло. Нога уже не будет прежней. Но он будет жить. Я свёл края кожи, насколько это было возможно. Закрыл рану. Зафиксировал повязку. Тишина во дворе стала густой. Всё, сказал я наконец. И только тогда понял, что руки у меня холодные. Отец, мать и тётка стояли в оцепенении. Дворня замерла у стен, не дыша. Они только что видели, как их ребёнка прямо на столе разрезали, чистили, зашивали. Без молитв. Без паники. Без привычного ужаса. Просто как работу. Тишина после этого была тяжелее крика. Пётр смотрел иначе. Не со страхом с вниманием. С тем холодным уважением, которое бывает у старых вояк, повидавших кровь и смерть, но не видевших такого порядка в хаосе. Он многое видел. Но не это. Я выпрямился, капая кровью с рук..И вдруг поймал себя на простой, почти злой мысли: «Эх не успел пройти ординатуру». Смешно. Неуместно. Но именно это почему-то прозвучало в голове громче всего. Жар спал с лица мальчика. Он был бледен но имел уже вид неумирающего человека. Тишина держалась ещё несколько секунд, будто никто не решался её нарушить. Отец мальчика вдруг сделал шаг вперёд резко, почти спотыкаясь. Он упал на колени прямо у стола. Жив?. выдохнул он. Он жив? Я молча кивнул, не отводя взгляда от повязки. Мать закрыла рот руками и начала тихо плакать не истерично, а как-то неверяще, будто ей показали невозможное. Тётка снова перекрестилась, уже не от страха, а от потрясения. Дворня стояла неподвижно. Никто не шептался. Даже воздух стал плотным. Пётр шагнул ближе. Посмотрел на рану, на аккуратную повязку, на ребёнка, который дышал ровно. Живой тихо сказал он. Чёрт меня возьми живой. Он поднял взгляд на меня. И впервые в его лице исчезло привычное «барин». Осталось только простое, тяжёлое уважение. Кирилл Александрович произнёс он медленно. Вы не барские причуды тут показываете. Пауза. Вы людей обратно из земли вытаскиваете. Я вытер руки о ткань и только сейчас почувствовал усталость. Слишком много крови, слишком много ответственности и слишком мало времени, чтобы привыкнуть к этому миру. И где-то внутри снова кольнуло: здесь нет реанимации и послеоперационной палаты. Только ты. И решение каждый раз одно и то же: жить или умереть. Я поднял взгляд на людей вокруг. Дальше будет ещё лучше, спокойно сказал я. Но с болячками не приходите.. И в этот момент я понял: обратного пути уже нет. Я приказал унести мальчика в амбар. Не трогать. Не мазать. Не засыпать ничем. Послеоперационная реабилитация началась сразу по тем правилам, которых здесь не существовало, но которые я помнил слишком хорошо. И только когда его вынесли, пришла странная мысль. Слишком легко. Как на экзамене. Как в морге на холодном, неподвижном теле. Слишком мало крови. Слишком чисто для такой раны. Я действовал на автомате. И это настораживало больше всего. «Что это мелькнуло внутри. Дар? Или просто память рук?» Я резко оборвал мысль. Не сейчас. Я выстроил девок. Все трое остаются. И Агафья тоже. Медсестёр много не бывает. Что стоим?! Быстро мыть стол, инструмент! Снова пошла суета. Металлический звон, вода, тряпки, шёпот. Жизнь возвращалась в обычный хаос. Ко мне подошёл отец. Он держался иначе. Уже не как хозяин дома как человек, который только что увидел невозможное. Извини, сын, сказал он негромко. Потерял веру в тебя. Думал, там, в Германиях, ты балуешься. А ты дохтур. Он поднял палец вверх, будто ставя печать. Настоящий. Я кивнул и уже на ходу пошёл к кадке с водой, раздавая Агафье короткие команды. Мысли возвращались к привычному состоянию больница, порядок, система. Но реальность здесь была другой. Кувшин. Вода. Всё. Ни антибиотиков. Ни перчаток. Ни стерильности. Ничего. Я сбросил одежду и резко приказал: Штаны и рубаху. Сшить. Помыл руки. Затем тело. И только тогда понял, что стою голый посреди двора. Но никто даже не удивился. Для них это было просто ещё одно странное барское поведение. Баре чудят тихо пробормотал кто-то. Я усмехнулся. Если бы они знали, насколько это не «чудачество».