1 2 3 4 5 ... 13 >>

Ветер западный
Саманта Харви

Ветер западный
Саманта Харви

1491 год, деревушка Оукэм, затерянная средь английских лесов, отрезанная от центров цивилизации бурной рекой. Ранним утром приходит весть – погиб деревенский богач Томас Ньюман. Убийство, самоубийство, несчастный случай? А может, он и вовсе не умер, а исчез? Священник Джон Рив, которому как духовнику известны многие секреты жителей деревни, хочет разобраться, что же произошло с Ньюманом, человеком не только самым богатым в Оукэме, но и самым трудолюбивым, самым образованным и полным всевозможных идей. И что же будет, если случившееся с ним так и останется загадкой? История, рассказываемая священником, медленно, извилисто движется назад, от финала к ее началу, открывая микрокосм средневекового бытия с его страхами, надеждами, причудливыми верованиями, дикостью и неуютом, – бытия аскетичного и невероятно красочного. Четыре дня Масленой недели полны тревоги, странных теней, тайн и непроясненных вопросов. Священник Джон Рив, воюющий с собственными инстинктами и страстями, с паствой, с самим устройством мира, пытается не только понять, что произошло с его другом, но и осознать, где заканчивается человек и начинается Бог, как дело рук человеческих сопрягается с наивысшей Господней волей.

Саманта Харви

Ветер западный

THE WESTERN WIND by SAMANTHA HARVEY

Copyright © 2020 by Samantha Harvey

Книга издана при содействии United Agents LLP и The Van Lear Agency LLC

© Елена Полецкая, перевод, 2020

© “Фантом Пресс”, издание, 2021

День четвертый

Прощеный (он же Блинный) вторник

17 февраля 1491 года

Камыш

Пусть я прах и тлен, но сплю я сном ангельским. По ночам меня не добудишься, пока я сам не открою глаз. Но в ту ночь, ближе к утру, сон мой разворошил и проткнул оклик, кто-то звал меня испуганно. Задыхающийся, взволнованный шепот проник сквозь решетку:

– Отче, вы тут?

– Картер? – Даже спросонья я узнал его по голосу. – Случилось что?

– Утопленник в реке. У Западных полей. Я… я пошел туда глянуть на упавшее дерево, лежит поперек реки, надо бы убрать. А там в воде человек, его прибило к дереву, отче, будто ветошь какую.

– Мертвый?

– Мертвее не бывает.

В ту ночь я спал на табурете в исповедальной будке, уткнувшись щекой в дубовую перегородку. Беспокойный был сон, отнюдь не ангельский. Я вскочил, наспех расправил помятую рясу. Тьма кругом, то ли ночь, то ли раннее утро; руки и ноги у меня окоченели от холода. Сдвинул перегородку настолько, чтобы можно было выбраться из будки, – которая и не будка даже, а так, самоделка: подпорки, накрытые занавесью, – и в отблеске свечи предо мной предстало раскрасневшееся, насупленное лицо Хэрри Картера.

– Сперва побежал к вам домой, но в кровати никого, – сбивчиво бормотал Картер. – Вот я и подумал, может, вы здесь.

Я хотел сказать ему, что обычно не сплю сидя в будке и сам не очень понимаю, что меня заставило заночевать в церкви. Но, судя по физиономии Картера, в моих объяснениях он вовсе не нуждался, ему хотелось лишь одного – поскорее вернуться к реке.

– Его ведь соборовать надо, разве нет? – спросил Картер и поджал губы угрюмо.

– Ты же сказал, он мертв.

– Но если плеснуть чуток освященного вина в его мертвое горло…

Мертвая глотка вина не распробует, подумал я, но вслух не сказал.

– Если нам удастся хотя бы это, – твердил Картер, – может, его смерть станет почти достойной. А иначе…

А иначе его ждет страшная участь, и болтаться безжизненной ветошью на рухнувшем дереве покажется ему несказанным счастьем. Хэрри Картер желал покойнику лучшей доли и был прав. Так что, выйдя из церкви, мы бросились бегом.

Первое, что я ощутил, – ветер, дул он с востока, порывистый, ледяной. Близился восход, и небо слегка посветлело. Бежали мы по дороге, что вела к Западным полям; большая часть дороги идет через луговину, разрезая ее наискось. По реке мы бы плыли более двух миль. Ветер трепал мой стихарь, и тот дыбился, словно парус, освященное вино плескалось в бутыли, я нес ее в правой руке, а в левой – склянку с елеем; шагу я не сбавлял, хотя ловил ртом воздух, а ляжки мои горели огнем. Совсем как олень, сказал бы мой отец, подмигнув, он всегда был не прочь подстрелить оленя. Что до Картера, молодого, приземистого, крепконогого, его светлые волосы развевались на ветру, штаны на коленях топорщились от засохшей вчерашней грязи – словом, обычный пышущий здоровьем юнец. Он мчался впереди, усердно работая локтями.

Луговина утопала в воде, но не столь глубокой, как раньше, – ветер, судя по всему, сдувал воду обратно в реку. Небо над нами, высокое, с бегущими облаками, поголубеет, когда взойдет солнце, пока же все вокруг, кроме ветра, было мокрым – мощенная булыжником дорога, трава, земля, наши ступни и лодыжки, стволы деревьев, гнезда, а в них неоперившиеся птенцы. Пальцы на моих ногах все равно что лягушки на болоте. Мы добежали до межи у Западных полей, дальше начиналось пастбище с густой сочной травой, и здесь было совсем уж топко – промокшие овцы с дрожащими ягнятами и коровы стадами брели по нескончаемой луже, выискивая почву посуше, где они могли бы кормиться, не захлебываясь водой; лошади Тауншенда, увязнув в грязи, стояли четырехугольником, уткнув морды друг другу в бока, с которых стекала вода. Сухим был только ветер, сухой и жутко холодный, он гнал прочь затянувшиеся дожди.

– Нам туда, – указал Картер на реку, что текла шагах в семидесяти иль восьмидесяти от нас. – Я пометил место топором.

Метка не шибко бросалась в глаза, воткнутое в берег лезвие глубоко ушло в землю, и на поверхности торчал лишь огрызок топорища длиною в ладонь. Мне бы понадобилась еще одна метка, чтобы его обнаружить. Но не Хэрри Картеру с его молодыми глазами, да и ни о чем другом он сейчас не думал, только о топоре и о том участочке на реке, куда прибило старую ветошь – бедолагу мертвеца. Ветер пихнул Картера в спину, и в мгновение ока он оказался рядом с топором, а затем принялся ходить по берегу туда-сюда, поджидая меня.

– Пропал, – с надрывом сказал парень, его голос резал ухо. – Покойник. Он был тут.

“Тут” означало упавшее дерево и его кривую ветвь, за которую зацепилось тело. Река поднялась, вода бешено бурлила и пенилась вокруг этой ветви, ничто бы там не удержалось, ничто. Ни человеческое тело, ни даже коровье. С чего Картер взял, что будет иначе? Но мог ли он как-нибудь предотвратить пропажу? Нет, в одиночку вытащить человека из воды никому не под силу.

– Куда он подевался? – повторял Картер снова и снова. И метался по берегу, будто пастушья собака. Потом замер как вкопанный, уставился на воду и произнес потухшим голосом: – Куда делся покойник? Он был вот здесь.

Мой некогда белый стихарь изгваздался и промок до колен, а сам я испытывал нечто вроде горечи поражения, потому что теперь я был вынужден задать Картеру вопрос, чего надеялся избегнуть. “Увижу воочию, что там на реке, – прикидывал я, – и с меня довольно”. Слова поднялись к горлу и застряли, и сколько бы я ни сглатывал слюну, расшевелить их не получалось. Я крутил головой, смотрел куда угодно, лишь бы не на несчастного Картера, без толку метавшегося по берегу. Куда угодно – вниз, вверх. Вверх, на звезды, меркнувшие на рассвете.

Когда я наконец взглянул на Картера, он стоял ярдах в двадцати ниже по течению по колено в воде, перед зарослями камыша, гнувшегося под напором ветра, – парень словно оцепенел. Подойдя поближе, я увидел, что он держит в кулаке нечто зеленое, кусок ткани или одеяние. Картер медленно приподнял тряпицу. Рубаха.

– Нашел. – Картер дернул рукой, указывая на камыши: – Висела там.

И задавать вопрос, застрявший у меня поперек горла, нужда отпала, ведь рубаха ясно давала понять, кем был утопленник. Мы с Картером оба знали, кому она принадлежала, даже при таком слабом освещении сомнений у нас не возникло: рубаха могла принадлежать лишь одному-единственному человеку. Все прочие в деревне носили рубахи рыжеватые либо коричневые или серые – цвета неокрашенной шерсти и по-овечьи непритязательные. Ни у кого другого не водилось такой добротной полотняной рубахи, ослепительно зеленой, как льняное поле, откуда она и вела свое происхождение. Верно, рубаха изрядно поистрепалась, но все признаки тончайшего голландского изделия были налицо. Однако еще прежде, чем Картер нашел ее, с самого первого мига, когда он обнаружил утопленника, Картер не мог не сообразить, что это Ньюман. Много ли горемычных раздувшихся мертвецов плавает по нашей реке? Много ли людей пропало тремя днями ранее?

Но природе человеческой свойственно отмахиваться от того, что нас страшит, – не из вредности и не по глупости. Разве не даны нам от рождения некие возвышенные упования, что подпитывают надежды наши, даже когда мы сознаём их несбыточность? Из уважения к покойному Картер пытался свернуть рубаху в ровный квадрат – Ньюман жил упорядоченно, и неважно, сколь беспорядочной оказалась его смерть. Рубаха была чересчур мокрой и форму не держала, скользила и вываливалась из рук. Что-то бормоча себе под нос, парень опять ее сложил, усердно орудуя огрубелыми пальцами, и она опять развалилась. Тогда Картер засунул рубаху за пояс штанов и побежал по кромке речного берега, громко выкрикивая имя Ньюмана и то и дело оступаясь в воду, порозовевшую с первым проблеском солнца.

И на что мне теперь освященное вино и елей, хоть в реку выливай! Покойника не только не исповедали перед смертью, так еще и не причастили хотя бы каплей вина, и как ему теперь быть в мире ином, лишенному всякой надежды? Парень был прав: возможно, достаточно было бы смочить вином его рот, губы. И начертать елеем крест на лбу. Одержимый своими демонами, Картер носился по берегу, ветер был злым и неутихающим, ноги наши отсырели, и от занимавшегося дня веяло отчаянием.

Вскоре Картер вернулся – запыхавшийся, удрученный, – присел на корточки.

– Пропал, – повторил он в который раз. – Пропал покойник.

– Он уже на полпути к морю, – сказал я.

Мы оба понимали, что я преувеличиваю, но смысл в моих словах имелся. За деревней, после пяти излучин и двух заводей, река выпрямляется и убыстряется, а в дождливую погоду мчит, как повозка с горы, сминая все на своем пути. Картер кивнул и, съежившись, обхватил себя руками.

Мальчишка, право слово, и добрый в придачу. Мальчишка, которого тем утром сразили наповал. С Ньюманом он был дружен и чтил его как отца, и все три дня, минувшие с исчезновения Ньюмана, Картер тешил себя мыслью: может, его друг и погиб, а может, жив еще, кто знает. В конце концов, тела пока не нашли. А когда мертвец исчезает, следом исчезает и смерть – так, по-видимому, рассуждал Картер, и я был тронут его жизнеутверждающей верой, пусть и возведенной на трухлявом фундаменте.

Река – изворотливая, взбалмошная – накрыла собой мертвеца, чтобы мы не сумели с ним попрощаться как полагается. Не в первый раз топтал я речные берега в поисках тела Ньюмана, но во второй, и оба раза не преуспел. Я по опыту знал: когда природа раз за разом мешает тебе в каком-то деле, самое время призадуматься: это лишь невезение или что-то еще? Однако делиться своими соображениями с Картером я не стал.

– Мужайся, Хэрри, – сказал я и, расчувствовавшись, погладил паренька по голове.

Ветер дул нам в спину, мой стихарь, хотя мокрый и грязный, игриво вздувался колоколом то спереди, то сзади. Камыш льнул к воде и протяжно шуршал. И сколь бы подавлен я ни был, мне понравилось, как властно обращался с камышами ветер.

* * *
1 2 3 4 5 ... 13 >>