– Пересаживайся назад! Ишь… растерялась.
Я покорно села сзади. Папа хлестнул лошадей.
Мы подъехали к дворцу, нас пропустили в парадные ворота. Отец первым сошел на землю и подал мне руку.
– Чего ты? Кол проглотила? Ну, спускайся, али одеревенела? Наташка! Не узнаю тебя, быстрее давай! Ждут нас.
– Да кто-о-о?
– Сейчас увидишь!
Я схватила отца за руку и легко спрыгнула на мостовую. Взяв с собой хлыстик и подхватив юбку, засеменила за ним. На мне были высокие сапожки, и я почему-то всё время смотрела под ноги, боясь споткнуться. Папа оглянулся. Ему доставлял удовольствие мой растерянный вид.
– Вот, Наташка! Всегда бы ты такой была: робкой, боязливой… – улыбался отец, – не решалась лишнее спросить. Ишь как сразу правила вспомнила: в двух шагах за мной держишься – по этикету…
Я молчала, сопела себе под нос и думала только: «Ну погоди, папенька, домой вернемся, я тебе всё припомню! Ух-х! В какое смущение вверг меня! Вся красная стою, как матрешка деревенская, аж щёки горят!»
Мы поднялись по ступенькам, тяжелые двери перед нами распахнулись. Папа что-то сказал караульному, и нас пропустили.
Я шествовала по широкой мраморной лестнице, устланной коврами, и мне казалось, что свет льется отовсюду: не только из двух рядов огромных окон, но и из ложных окошек с зеркалами. Лестница была поистине огромной: я подняла голову, и она тут же закружилась. Вместе с нею кружились статуи и причудливая позолоченная лепнина. Потолок казался еще выше за счет росписи плафона. На верхней площадке, словно изваяния, возвышались огромные колонны из какого-то необыкновенно красивого камня…
Лестница привела к началу парадной анфилады. При некоторых дверях навытяжку стояли бравые часовые в парадных мундирах. Нас то и дело обгоняли спешащие придворные, одетые по-европейски: в пудреных париках и изысканных платьях, в шитых золотом камзолах, украшенных драгоценными камнями и сверкающими орденами.
Нам тоже надо было торопиться, но это было выше моих сил. Слишком поразительным было всё, что я видела, огромным, сверкающим, ярким: мозаичные полы, живописные потолки, зеркала во всю стену… Роскошь слепила меня. Я вертела головой из стороны в сторону. Возможно, излишне резко: ноги подкашивались и отказывались двигаться. Пришлось замедлить шаг, чтобы перевести дух.
Отец заметил, что я порядочно отстала, вернулся, схватил меня за руку и потянул за собой:
– Ну пойдем! Пойдем! Что ж я тебя как глупую корову волоку?
– Пап… – тихо прошептала я, – папа… а можно я посмотрю, где она спит?
– С чего это вдруг, Наташа? Кто ж тебя пустит-то?!
– Пап… – не унималась я, – хоть одним глазком. Ну пожалуйста…
– Нет! – отец дернул меня за руку. – У нас совершенно другие дела.
– Пап, а ты ее видел?..
– Конечно, видел!
– А она правда…
– За-а-амолчи! – шикнул на меня отец, осторожно оглядываясь по сторонам. – Еще услышит кто! Речи твои беспутные! Замолчи! Доведет нас до греха язык твой!
Он прикрикнул на меня и за руку потащил вперед. А мне так хотелось задать ему столько разных вопросов! И все о ней! Но папа не давал даже рта раскрыть.
Наконец мы остановились у одной из дверей, и папа попросил доложить о нашем прибытии.
– Да-да, пусть проходят! – раздался до боли знакомый голос, но я не сразу догадалась, кому он принадлежит.
Лакеи распахнули створки, и мы вошли в огромную залу. Покрытой золотом лепнины здесь не было. Высокие потолки, большой камин, всё покрыто полированным камнем. Огромный диван, кресла и чайные столики. А еще письменный стол и на возвышении – парадное кресло. В этом кресле, напоминавшем трон, – так высока была его спинка – сидел граф.
– А-а-а, гости дорогие! Проходите… – встал он нам навстречу. – Ну-у! Лаврентий, чарки нам, скорее! Смотри, какой дорогой друг ко мне пожаловал да с какой прекрасной барышней!
Он широко распростер объятия и улыбнулся.
– Ба-а-арышня… как я рад вас видеть! Расцветаете! Всё пуще и пуще! – громогласно сказал он. – Как розовый бутон!
Мы подошли ближе, а Орлов вновь уселся на свой трон, указав нам расположиться на диване.
– Больно худа она у тебя, Валерьяныч. Не кормишь, что ли?! – улыбнулся он. – Смотри, одни мослы торчат. За кого мы ее такую замуж-то отдадим, кто ж на кости-то позарится?
Я зло сверкнула глазами в его сторону. Увидев, что я в бешенстве, граф засмеялся:
– Да полно тебе, полно… Не злись на дурака, не сердись! – сказал он примирительно. – Ведь с любовью говорю! Ну-ка, поди поближе!
Он с легкостью спрыгнул со своего высокого кресла и сам подошел ко мне, взял за руку.
– Дай хоть посмотрю на тебя! Ну-у, отойди-ка на два шага, а то толком и не разглядеть.
Я отошла, насупившись из-за такого бесцеремонного обращения.
– О-о! Валерьяныч! А чего это она у тебя в штанах ходит? Да в сапожищах… Куда собралась-то? Замуж? Или на войну? Чего-то я никак в толк не возьму, на тебя глядючи…
– Да ну-у, – отмахнулся отец, – Григорий Григорьевич… что вы, ей Богу? У нас опосля визита к вам конная прогулка намечается… Для удобства это всё… Для удобства. Она же не вертихвостка какая придворная, а дочка моя! Негоже ей на фрейлин равняться.
Я стояла и вертела головой, смотря то на одного, то на другого и не понимая, что происходит. О чём они говорят?.. Какие фрейлины? Какое «замуж»?.. Куда я попала? Зачем меня сюда привели?! И что со мной сейчас будут делать? Не верила ни одному, ни второму, так как не знала их истинных намерений, и это пугало меня.
Граф прищелкнул языком, обошел вокруг:
– У-у-ух… хороша-а! Хороша получилась! Волосищи-то какие отрастила… Так и ходишь, что ли, лохматая? Прям как в детстве, Наташка, ей Богу! Никто космы твои разодрать не мог, так и шлялась вечно нечесаная! Э-э-эх… вот еще кляксу на нос поставить, и словно не было всех этих годочков!
Я ничего ему не отвечала, только фыркала.
– Н-у-у… не фыркай! Не фыркай! – усмехнулся граф, – не кошка!
Он отошел, опустился обратно в кресло, положил руки на подлокотники. Длинные пальцы обхватили львиные головы на них. Я смотрела и не узнавала: он казался каким-то очень величественным, пока… Пока не открывал рот. Я внимательно рассматривала его, словно видела впервые. Он был красив лицом, статен телом, одет по-царски. Драгоценные ордена украшали парадный камзол. И звезда! На его груди была большая бриллиантовая звезда, точно такая же, как на портрете, висевшем на стене. Я захотела подойти поближе, чтобы рассмотреть это великолепие. Граф усмехнулся, заметив мой интерес к своей персоне.
– Ну чего ты там щуришься? Увидала что? Так спроси-и… Не обижу-у – всё покажу!
Я двинулась было вперед, но отец поймал меня за руку и одернул, отмахнувшись от графа.
– Да не надо! Не надо ей тут ничего показывать! И неча ей никуда смотреть! Мы, Григорий Григорьевич, к тебе по делу пришли! Давай, не путай мне девочку! И так голова у нее некрепкая, – отчего-то горячился отец. – А ты еще пуще расслабишь.
Глядя на нас, граф не выдержал и расхохотался:
– Валерьяныч, ты не меняешься… Ни с летами, ни с зимами… Всё такой же брюзга противный! Ну хоть выпей со мной, авось повеселее станет да попустит тебя беспокойство. Посмотри вон, Наташка вся побледнела, башкой вертит, думает, не на казнь ли ее привели. Али ее родной папенька прям здесь сей же час замуж выдаст! – граф засмеялся и хлебнул из чарки.