Я поняла из его слов, что у них свой уклад, своя внутренняя торговля, которая скрыта от взоров столичных чиновников и дворян. Они словно маленькое государство в нашей огромной империи.
Мы продолжали медленно ехать, на пути нам встречались люди. Женщины и мужчины были нарядно одеты, завязанные особым образом красивые платки закрывали у баб голову и плечи. Мы двигались вверх по единственной очень широкой улице, по обеим сторонам которой стояли дома, а в самом конце была площадка с колодцем. За колодцем, замыкая улицу, на возвышении виднелся большой дом, окруженный солидным забором. Дом, конечно, не был размером с нашу усадьбу, но это была крепкая изба, построенная на совесть. Бревна аккуратно проконопачены, на окнах крашеные ставни и красивые резные наличники. Вход во двор указывали ворота со смешными вензельками. Я сразу поняла, что это его дом, ничего другого мне и в голову не пришло.
Мы остановились возле ворот, мужичок спрыгнул и сказал:
– Ну что, барышни, приехали, слезайте. Сейчас постучимся, покликать хозяев надобно, негоже в такой дом самим переться, без приглашения.
Я сошла с саней и удивленно посмотрела на мужика:
– Кому это негоже? Вам негоже? А мне гоже!
Глава 56. В доме Федора
Решительно распахнув ворота, я остановилась, увидев женщину и не зная, пройти дальше или окликнуть ее. Она стояла ко мне спиной, низко наклонившись, и что-то тянула из большого чана. Приглядевшись внимательнее, я увидела, как она выдергивает какие-то веревки, и даже не поняла, что это. Они поддавались с трудом, но она упорно продолжала дергать, всё время сплевывала и бранилась, видно, была недовольна.
Я хотела подшутить, подойти к ней потихоньку и неожиданно обнаружить свое присутствие. Она почувствовала, когда я двинулась в ее сторону. Не поворачиваясь, слегка распрямилась, закинув одну руку на спину, а вторую уперев в колено, и визгливым голоском кликнула:
– Параска, ты чё ли?
Я хихикнула, услышав смешное имя, и подумала, что так только хрюшек зовут. Приняла подобающий вид и важным голосом ответствовала:
– Нет, меня зовут по-другому.
Она резко выпрямилась и повернулась ко мне, как расправленная пружина, словно испугалась чего-то, но старалась не подать виду. Я увидела женщину с высушенным солнцем и ветром лицом, испещренным маленькими морщинками. Казалось, что на ее лице сетка. Глаза ее были черными, и они злобно буравили меня. Она напомнила мне ведьму из детских книжек. Серый пуховый платок сполз с головы. Зачесанные назад седеющие волосы были заплетены в косу, смотанную на затылке в пучок. Разглядывая меня, она уперла руки в бока и недружелюбно спросила:
– А ты хто така будешь? Как вошла у ворота? Отвечай чичас же! Как ты посмела войти сюда без спросу?!
Я тоже поставила одну руку на бедро, приняв агрессивную позу, и едва заметная улыбка заиграла на моем лице. Мне не страшны были ее вопросы, я совершенно не испугалась ее злобного, скрипучего голоса. Она издавала странные гортанные звуки, словно кто-то давил ей на горло, и от этого оно начинало шипеть и скрипеть, как что-то механическое и очень противное.
Я не почувствовала в ней той силы, которая была так заметна в Вере, когда я увидела ее впервые. Передо мой стояла обычная крестьянка, имеющая большой дом, ну и, может быть, чуть больше добра и зерна, чем у остальных жителей деревни. Да, она не была моей крепостной, но всё же относилась к простому сословию. Мне было непонятно, почему эта женщина, видя перед собой барышню, осмеливается указывать, что мне делать. Я усмехнулась про себя: «Ничего подобного, со мной такой номер не пройдет, никогда!» Улыбаясь, я и ответила, стараясь подчеркнуть свою беспечность:
– Кто я? Барышня, – сказала я очень просто, – из Петербурга. Зачем пришла? Тебе не скажу. Мне твой сын нужен.
Я даже не спросила, есть ли у нее сын! Я знала, что Федор – именно ее сын. Они были похожи своими черными глазами, и я видела в ее лице такое же выражение, как у Федора, очень мне знакомое. Женщина ощетинилась, как сторожевая собака, которая не пускает в дом чужаков:
– Я ще раз вопрошаю тоби, девка, хто ты така? Назовись, как твое имя? Нема мени дила, с якого городишки ты сюды приихала.
Я вспомнила слова Аркадия, что мать Федора родом из донских казачьих селений, речь ее отличалась каким-то неестественным для этих мест говором. Долгая жизнь в здешних краях наложила на ее говор свой отпечаток, но, когда она волновалась, а это было заметно, южнорусские слова проскакивали всё чаще.
Я в первый раз в жизни назвалась подлинным именем:
– Я графиня Наталья Григорьевна Орлова. Я проделала очень долгий путь для того, чтобы увидеться с твоим сыном.
Я знала, что, даже если он рассказывал обо мне, то мог говорить о «Наташеньке», возможно, о «Наталье Дмитриевне», но никак не о графине. Он не знал моего истинного титула, не мог даже догадываться о нём.
Мой ответ произвел на хозяйку должное впечатление, такое, как на чернь производит появление царя во дворе – она оцепенела в шоке. Женщина замерла, ее подбородок начал дрожать, она не знала, куда спрятать руки и что делать дальше, поэтому залепетала что-то радушное приторно-слащавым голоском. По тому, как быстро сменился ее тон, я поняла, что она боится и ждет, что кто-то вот-вот нагрянет за Федором.
– Ва-ва-ваша светлость! Как же вас занесло в такую-то глушь? За-зачем вам понадобился Феденька, али вин шось натворив такэ, чего и я не знаю?
Я усмехнулась, посмотрев ей прямо в глаза:
– Лукавишь, старуха, всё ты знаешь! Где он? Где твой сын, отвечай!
Она вдруг бухнулась передо мной на колени и стала голосить как по покойнику, нараспев, мотая головой из стороны в сторону:
– О-о-ой, не забира-а-а-ааайте у мене мою кровинушку, надежу мою единственную. Не хотел он зовсем свершать убивство. То вышло случайно! Ой-й-й-й-й! Возьмите отца лучше, он сказывал, что эту вину за его понесет.
Она схватила меня за сапожок. Я стряхнула ее руку и сказала:
– Встань! Не хочу я забирать его! Где он? Скажи мне, я битый час не могу от тебя добиться. В доме?
Она подняла голову, но продолжала стоять на коленях. Потом услышала, что я не собираюсь его забирать, прекратила вопить, будто никогда и не плакала, и проворно встала на ноги.
– Дак вин пошел на большую воду, купаться!
– Куда-а-а?! – не поняла я. – В такую погоду – купаться?
– Купаться в холодной воде в святые дни – оно полезно. Очиститься сбирався от грехов, день больно подходящий. – И продолжила всё так же нараспев. – Пойдем, девонька, в дом, подождешь его там. Окажите Божескую милость…
– Да, конечно, – ответила я, – подожду.
Я махнула Анне, она вылезла из саней, взяла наши сумки и котомки. Я попросила, чтобы лошадей отвели на конюшню, накормили и напоили. Из дома вышел мужик и стал распрягать – молча, искоса поглядывая на меня. Аркадий почтительно поздоровался с матерью Федора, поговорил немного с мужиком, развернул сани и отправился в обратную дорогу.
– А это ж хто будеть? – спросила хозяйка, указывая на Анну.
– Это прислужница моя, – Анька фыркнула, но ничего не сказала.
Мы пошли за матерью Федора. Наблюдая за ее поведением, я с самого начала отметила, как быстро меняется ее настроение. Мне она показалась лицемерной, умеющей быстро подстраиваться под ситуацию: «Видно, бабушка, приняла ты меня за важную птицу, пришедшую по душу твоего сына. Когда ты поймешь, кто я на самом деле, мне кажется, вряд ли ты будешь такой покладистой, как сейчас». Но мысль эта была мимолетной и сразу меня покинула.
Мы поднялись на крыльцо и вошли в дом, миновав сени, попали в большую светлую комнату. Она была неплохо обставлена – мебель крепкая, добротная, но всё вокруг было слегка замызгано, виднелся налет пыли. Я не стала обращать на это внимания: за время нашего путешествия я видела столько всякой грязи, что неопрятность этого дома совсем не вывела меня из равновесия. Из дальнего угла выплыла фигура и подошла к нам. Это была молодая девушка небольшого роста. Больше всего меня поразило ее лицо: у нее была сросшаяся бровь, густая и черная, а над губой слева – то ли родинка, то ли бородавка, настолько огромная и противная, что невольно приковывала взгляд. Я еще подумала: «Платком бы, что ли, повязалась, чтобы людей не пугать».
Она подошла почти вплотную ко мне, но обратилась к матери:
– Мама, хто это? Чё они тут делають?
Фекла не ответила ей, а задала встречный вопрос, и они стали перебрасываться короткими фразами, словно не замечая нас. Мать журила дочь за то, что та оставила работу и без дела слоняется по дому, а дочь дерзила в ответ, жалуясь, что та совсем замучила ее, взваливая «непосильный воз» на «хрупкие плечи». Язык Параски был настолько корявым, что я подивилась: подобного не встречалось нигде за всё время моего путешествия. Голос звучал грубо, она коверкала слова, словно не в большом доме жила, а вчера из лесу вышла. Она сразу вызвала у меня неприязнь, а ее неопрятный внешний вид – тошнотворное чувство брезгливости: «Грязнушка бородавчатая», – обозвала я ее про себя.
Я стояла и боролась с подступающей тошнотой: как только она открыла рот, из него противно запахло, и меня передернуло: «Создал же Бог урода! Зачем-то ведь ему это нужно было… Я бы такую девку даже на дворе не оставила. Ее в огород вместо пугала ставь, не ошибешься». Я смотрела на нее и никак не могла избавиться от противных мыслей. А она всё вопрошала:
– Мама, та шо ж вы мовчите? Я усэ просю, просю, а вы мовчите.
– Та, дочка, то ж графиня из городу, к Феденьке пожаловала за якой-то надобностью. – Она говорила, а сама искоса проверяла, не разгневалась ли я. – Что ты, Парашенька, причепылася?
– Графиня? – Парашка выкатила глаза. – На кой ей наш Федька?
– Парашенька, – ласково-льстиво бормотала мать, – мабуть, вона чем-то Феденьке помочь хоче, – и опять поглядывала на меня. – Кажись, вона ниче плохого ему не желаеть, так ведь, барышня?
Она посмотрела на меня и неловко присела, изображая реверанс, потом пошатнулась и чуть не свалилась на пол. Я усмехнулась про себя, но ответила: