Но я не могла ничего ответить, только мотала головой из стороны в сторону и что-то мычала как глупая коровушка. Аня, крепко поддерживая, вела меня к своей избе. Наконец, отдышавшись, я остановилась.
– Нет, Аня, он не бил меня и даже не обидел. Он просто ушел. Понимаешь, я стояла и глядела… как он уходит!
Аня всплеснула руками:
– Да кудаж это он, пес шелудивый, уходит?! Как же ж он посмел-то, стервец?! От вас – уйтить?
Я вздохнула:
– А вот так, Аня… посмел. Я сама заставила его так поступить, я его предала. Я опять оставила его одного. – Обхватив голову руками и горько усмехнувшись, я добавила: – Как же по-дурацки я сделана, как глупо устроена моя голова… По собственной воле разрушаю себе жизнь, никто меня не заставляет. И, что самое прискорбное, хочу этого… но только первые пять минут. А потом не знаю, что делать. Аня! – взмолилась я, простирая руки к своей подруге, будто от нее зависела моя судьба. – Помоги, подскажи, как мне теперь жить?
Я взирала на нее с надеждой, словно она непременно должна была найти ответ на мой вопрос. Аня, тревожно наблюдая за мной, молча слушала бессвязные речи. Сглотнув слюну, словно в горле ее пересохло, она уверенно и твердо сказала:
– В перву очередь, барышня, вам бы успокоиться не помешало. Пойдемте ко мне, посмотрите-ка, вы вся дрожите. А там тепло, печка, ваш любимый хлеб с молоком. И Кузенька маленький заждался, давно он вас не видывал, вот обрадуется мальчонка… пойдемте.
И она увлекала меня за собой, что-то еще говоря своим спокойным низким голосом. Я послушно шла за ней. Мне было всё равно, куда идти, главное – не оставаться в доме. Не желала я видеть свою комнату, которую еще недавно варварски разгромила. Не могла пока встречаться с отцом, со слугами. Под их сочувственными взглядами я бы чувствовала себя скверно. Я ненавидела жалость и не выносила, когда меня жалели: я считала, что это презренное чувство унижает мое достоинство.
Аня крепко держала меня за руку, и мы быстрыми шагами двигались по деревенской улице. От прохладного воздуха мне стало немного спокойнее. «Может, за границу уехать или сбежать куда-нибудь от горячо любящих меня родственников? От разрывающей душу любви, которую я ни получить никак не могу, ни забыть… Нет! Нет! Не могу я пока ничего решить». Что делать, я не знала, и покорно шла за Аней, гнала мысли прочь. Не хотелось мне ни о чём думать. Я просто наблюдала за тем, как они пляшут в голове, унося меня то к Федору, то прочь от него.
До Аниного дома оставалось уже совсем немного. Проходя мимо скотного двора, я споткнулась, Анюта быстро подхватила меня и поставила на ноги. Подняв глаза, я увидела Егора. Он стоял в нерешительности, не зная, то ли уходить, то ли поздороваться. Поборов робость, кучер всё же двинулся нам навстречу.
– Здравствуйте, барышня! Какой же я радый снова увидеть вас в добром здравии да в хорошем самочувствии.
Отчего-то его слова больно кольнули меня: захотелось ответить.
– Разуй глаза, Егор, разве ж я «в хорошем самочувствии»? На всём белом свете ты вряд ли сыщешь более страдающего человека, чем я. Да я чувствую себя так, что умереть сейчас мне кажется высшим из наслаждений!
Егор оторопело смотрел то на меня, то на Аню, теребя пуговицу на кафтане, и без слов спрашивал: «Что это с ней такое?» Заметив его взгляд, я ответила:
– Ничего, Егорушка, иди. Не преграждай мне дорогу, а то наша встреча может быть опасной для тебя, ты ведь знаешь.
Пожав плечами, он в недоумении пошел вдоль скотного двора. И я опять увидела спину уходящего мужчины. И даже засмеялась этому совпадению.
Аня с тревогой смотрела на меня как на болезную и тянула за собой:
– Ну хватит, барышня, а то мы всю деревню переполошим, дворовые сбегутся смотреть, как вы тут спектаклю разыгрываете… На что вам это нужно? Пойдемте в дом.
На улице было грязно, я то и дело наступала в лужи, но это рождало внутри лишь полное безразличие к происходящему. Стоя у крыльца, Аня подбадривала меня, заставляя подняться. Я отчего-то робела, страшась внести смуту в этот теплый гостеприимный дом. Всплыли отчетливые воспоминания о первом моем появлении в этой семье и о том переполохе, который я тут устроила. Аня подталкивала меня сзади, чтобы я шла быстрее.
– Ну ей Богу, барышня, чего ж вы как коза упрямая? – восклицала она, – подымайтесь же…
Я посмотрела на Анну с удивлением и крикнула ей в самое ухо:
– Аня, а что ты орешь-то? Чего распаляешься? Не видишь разве, мне плохо! У меня ноги не идут.
От неожиданности Аня вздрогнула, поправила платок и, приложив ладонь к звенящему от резкого окрика уху, ухмыльнулась:
– Как орать на меня, так силы у моей барышни завсегда найдутся, а как ноги пошибче переставлять, сразу и сил нетути. Гляньте, прям щас дух испустит. Ну куда это годится?
Я не торопилась входить, стояла и смотрела на тихий деревенский пейзаж. Снег почти растаял, и я вдыхала сырой воздух, суливший скорый приход тепла. Над крышами из печных труб поднимался дымок, источая приятный запах сгоревших дров. Около колодца гремела ведрами крестьянка. Ловко прицепив их на коромысло, она мерным шагом двинулась к избе. Навстречу ей выбежали два подростка, легко подхватили полные ведра и, смеясь, вбежали в дом. Происходящее вокруг было приятно взору, но уже не отзывалось той радостью, как раньше, не пела душа при взгляде на аккуратные домики, словно из сказки. Увиденное лишь слегка отогрело мою оледеневшую душу.
Почувствовав на себе чей-то взгляд, я обернулась и вновь увидела Егора. Он незаметно смотрел на меня с крыльца стоящего поодаль домика его жены. По возвращении из Тютюревки Егор всё же женился на своей Катерине, и я была рада за него. Катюша – статная деревенская девушка с добрым сердцем и такой же роскошной косой, как у моей Аньки. Они с детства дружили с Егором и давно были просватаны.
Я подмигнула ему и улыбнулась, что не укрылось от внимательного Анькиного взгляда. Она шумно засопела, резко толкнула меня вперед, и я ввалилась в открытые двери. Аня вошла следом и обратилась к матери, которая вышла нас встречать:
– К нам барышня изволили зайтить.
Мать всплеснула руками и низко поклонилась, бормоча себе под нос о великой радости, посетившей ее дом. Отчего-то слова ее показались мне неискренними, и я уже было хотела открыть дверь, чтобы удалиться… Но тут Аня, видя мое замешательство, недовольно зыркнула на мать и, взяв меня за руку, провела в комнату и усадила поближе к печке.
– Мам, ну я в толк не возьму, что с этой хворой делать. Ты только глянь на нее: точно кукла тряпичная. Может, ты присоветуешь, что сделать-то, чтобы она в себя пришла? Полюбуйся-ка на нее: взгляд, точно у коровушки, котора белены объелась. Улыбка дурацкая и глазюки пустыя.
Мать, возившаяся возле печки, обтерла руки о передник и, оглядев меня с ног до головы, промолвила:
– Ну что, деточка, тошно тебе? Али хворь какая приключилась? Ты не робей, сказывай.
Внимательно посмотрев на женщину, я заметила в ее глазах неподдельный интерес и участие. Мягкий голос тронул мое сердце и, грустно улыбнувшись, я, точно оправдываясь, ответила:
– Да, матушка, плохо. Так плохо, что смерть избавлением покажется. Не знаю, куда деться от боли, душу гложущей. Что сделать, чтобы легче стало, ума не приложу.
Присев напротив на скамеечку, она со вздохом взяла мою руку и погладила. Я не отдернулась. И даже сухость и немного неприятная шершавость ее ладони не вызвали во мне отторжения. От женщины исходили тепло и материнская ласка, и это подкупало меня.
– Рано тебе, деточка, убиваться-то, – наконец заговорила она. Голос ее был тих и вкрадчив, – совсем ведь молоденькая еще, не пожила еще на этом свете, так что ж ты раньше времени на тот свет-то заспешила? Погодь пока помирать-то, еще поживешь, голуба!
Я смотрела на нее, и тихая грусть, тоска по родной матери охватили мое сердце.
– Нет сил, матушка, жить на этом свете… Не хочу-у-у… И смысла больше нет, весь вышел.
Анька выронила пустой горшок, и он с грохотом покатился по полу. От негодования ноздри ее раздувались, как у норовистой лошадки. Она хотела что-то сказать, но мать жестом остановила ее и опять обратилась ко мне:
– Как нету смысла? Ты такие слова, деточка, никогда более не говори. Жизнь тебе Богом дадена, что ж ты ею раскидываешься?! Али смысла не видишь в Божьем промысле?!
Я посмотрела на нее пустыми глазами и спокойно спросила:
– А есть он, Бог-то, матушка? На земле я его точно не наблюдаю. Может, на небе он и видит нас оттуда? А меня он видит, или я сокрыта от его взора? Почему позволяет так страдать? Или так им задумано?
Женщина покачала головой, погладила меня по щеке и ласково сказала:
– Ну что ты, Наташа?! Бог милостив, поди разберись в его промысле. Один Господь ведает, за что и кому испытания посылать. Не Бог, деточка, наказывает: человек путь свой выбирает… Поди милого сама выбрала, никто не неволил? Не гневи Господа, девочка, страданья твои светлые, от любви.
Я посмотрела на нее с опаской и подумала, что вряд ли она сама верит в то, что говорит. Но ее голос был тихим и настолько успокаивающим, что мне не хотелось ей перечить.
– От любви, матушка… будь она проклята!
Всплеснув руками, будто отмахиваясь от моих слов, она запротестовала:
– Будет тебе, Наташа-а-а! Негоже так говорить! Не надобно, не оскверняй свою душу, не черни ее. Чистые-то страдания – они душу очищают. Какое ты большое чувство познала… так и неси его в себе без проклятий. Осчастливил тебя Господь…
Посмотрев на нее удивленно, я отметила про себя: «Что деревенская тетка может знать о любви?.. о возвышенных чувствах?..»