Татьяна Витальевна Устинова
Мой личный враг

Лада с Александрой переглянулись.

– Блеск! – восхитилась Лада. – И как это сделать?

Но Маша не заметила иронии. Захваченная новой идеей, она повернулась к подругам, глаза у нее блестели.

– Пока она считает, что ты преследуешь этого козла, житья тебе не будет. Как все истерички с маниакально-депрессивным синдромом, она может убедить себя в чем угодно.

Все-таки Маша закончила почти медицинский институт и в терминологии разбиралась здорово.

– Ну, ну!.. – поторопила нетерпеливая Лада.

– Нужно убедить ее, что он тебе совершенно не нужен, только и всего. Что тебя от него тошнит. Что ты не можешь видеть его мерзкую гладкую рожу. Что последний бомж тебе милее и роднее, чем этот… типус.

– Замечательно! – похвалила Александра. – И как же мне это сделать?

– Побыстрее выйти замуж! – провозгласила Маша и с торжеством поглядела на ошарашенных подруг. – Ну, в смысле, развестись, конечно, сначала.

– Конечно, – согласилась Александра, – сначала мне придется развестись…

Они не знали самого главного: ей предстояло не только развестись, но и сделать аборт.

Развели их очень быстро, за час.

Аборт занял полтора.

За вещами бывший муж прислал шофера, унизив ее еще и этим. Теперь можно было с уверенностью утверждать, что в курсе дела все, даже шоферы.

Разговаривать с ней ее бывший муж не стал, хотя, непонятно зачем, она сделала такую попытку.

– Мазохистка! – сказала ей Лада. Но Лада не знала об аборте…

На кредитной карточке у Александры были кое-какие деньги, что позволило ей заплатить за наркоз в хорошем медицинском центре.

После аборта никаких дел в жизни у Александры не осталось.

Конечно, можно было держаться, вспоминая Викино лицо, когда та говорила, что Александра не даст теперь прохода несчастному Победоносцеву. Можно было держаться, думая о Вешнепольском и Маше.

А потом, в какую-то минуту, держаться стало невозможно.

Спать было невозможно, есть тоже невозможно, поэтому Александра не спала и не ела.

Не вспоминать тоже было невозможно. И она вспоминала, разрывая себя этими воспоминаниями, разъедая собственное воспаленное сознание.

Она не плакала и не билась в истерике. Она думала свои думы, сидя в углу, каждый день в другом, не замечая, как зарастает пылью ее некогда ухоженный дом. Маленький рай, созданный в отдельно взятой квартире, которым она так гордилась.

Телефон не звонил, и телевизор она больше не смотрела.

Что она сделала не так? Чем не угодила? Почему именно Андрея выбрала Вика Терехина? За что заставила ее расплачиваться так жестоко?

Однажды после сильного ветра в доме погас свет, и Александра достала из буфета свечку. Свечка освещала только стол, на который Александра ее пристроила. В углах плясали и корчились тени. На лестничной клетке переговаривались соседи, выясняя, где погасло, – только у них или в соседних домах тоже. Александре было все равно.

Улегшись щекой на полированную поверхность стола, она смотрела на пламя, такое отчетливое в темноте, что оно казалось ненатуральным.

Господи, она была уверена, что проживет с Андреем всю жизнь. Что они родят детей, и заработают кучу денег, и будут ездить на море, и в Лондон или Париж, и что там есть еще, такое же увлекательное и несбыточное?

Все случившееся было несправедливо. Несправедливо! Но что она могла поделать, слабая, глупая, не умеющая бороться – и побеждать! Наверное, родители, которых она никогда не видела, тоже не хотели ее, поэтому она и получилась такая… неудачная.

Ненужная.

Непонятное существо, которое всем мешает и путается у всех под ногами, доставляя лишние, ненужные хлопоты.

Свет все не давали, и Александра была этому рада. В темноте было не то чтобы уютно, а… безопасно.

И баба Клава умерла из-за нее. Из-за того, что ей пришлось надрываться, поднимая на ноги ребенка, который оказался Александрой. Даже из могилы она заботилась о непутевой внучке – если б не хитро составленное завещание, осталась бы она сейчас и без квартиры!

Бедная баба Клава! Она надеялась вырастить из внучки человека… Но ничего у нее не получилось. Внучку выкинули с работы, вытолкали взашей, отобрав к тому же ребенка и мужа.

У таких, как она, не может быть ни ребенка, ни мужа – недостойна, не заслужила.

Хорошо бы просидеть так всю жизнь, без света, перед тонко дрожащей свечкой. Не видеть, не разговаривать, не вспоминать…

Маша умоляла ее попить транквилизаторов и снотворных, но лекарства действуют на тех, у кого внутри что-то болит, и это что-то можно лечить и даже вылечить. А у нее внутри ничего не осталось, только вязкая черная гуща, в которой трепыхалась крошечная, слабая, трусливая душонка, оказавшаяся неспособной отстоять жизнь собственного ребенка.

– Что же мне делать? – прошептала Александра, и пламя свечи заколебалось. Тени бросились врассыпную. – Не знаю, не знаю…

Дали свет, но она все сидела, глядя на почти растаявшую свечку. На часах было четыре утра.

Четыре утра – трудное время, самое трудное, когда сидишь на ночном монтаже и кажется, что этой ночи не будет конца. Ручка выпадает из пальцев, забываются самые простые слова, и сигареты не помогают. Хочется только одного – спать. Спать долго и сладко, накрывшись ватным одеялом, вытянувшись на угретой постели и зная, что можно долго-долго не просыпаться.

В четыре часа почему-то обязательно перегреваются видеомагнитофоны, и нужно ждать, пока они остынут, подремывая в кресле под недовольное ворчание видеоинженера на извечную тему – только идиот мог придумать ночные монтажи, дня им не хватает, видите ли…

Александра тускло улыбнулась.

Это был ее мир, ее работа, вся ее жизнь с тех самых пор, как очередной Ладкин любовник пристроил Ладку на телевидение и не в меру боевая подруга моментально сосватала туда и Александру. Как счастливы они были, как гордились собой и своими успехами, какое интересное, важное, необыкновенное дело они делали вместе со всеми ребятами из общественно-политической редакции!

Все остались, только Александры больше нет. Нет и, наверное, никогда не будет.

Но ей нравилась эта работа! Она хорошо, добросовестно и профессионально делала ее уже несколько лет. Однако профессионализм и умение работать не сможет отнять у нее даже Вика Терехина. Пусть муж предал ее, пусть программа, в которой она работала, перестала в ней нуждаться, но ведь то, что она знает и умеет, осталось с ней!

Эта неожиданная мысль как-то приободрила ее.

Раздумывая над тем, что вдруг пришло ей в голову, и спасаясь от непрерывных телефонных звонков Лады и Маши, Александра собралась и под вечер вышла на улицу, доплелась до метро, проехала несколько станций и вышла где-то, как впоследствии оказалось, на «Маяковской». Она немного постояла на Тверской, соображая, куда бы пойти, вверх или вниз, и пошла вниз, к Пушкинской площади.

Вспоминая потом этот вечер, Александра не могла понять, какая сила привела ее именно на это место и именно в это время.

Почему она не уехала на метро в другую сторону или не пошла вместо Пушкинской к Белорусскому вокзалу? Почему около булочной у нее развязался шнурок на ботинке и она довольно долго завязывала его, перегнувшись через толстый пуховик, собравшийся на животе складками? Почему пережидала, пока какой-то отчаянно сигналивший идиот выберется из переулка возле Театра Станиславского на Тверскую, – тоже довольно долго?

Александра не была суеверна и религиозна тоже не была, но мистика происшедшего всю жизнь потом занимала ее и заставляла верить в то, что провидение существует.

Она очень устала в толпе и, добравшись до перехода под Пушкинской площадью, решила поехать домой. Спускаясь по мокрым ступенькам, Александра поскользнулась и ухватилась за куртку какого-то мужчины, поднимавшегося ей навстречу.

– Добрый вечер! – весело сказал мужчина. – Вы меня не помните? Меня зовут Филипп Бовэ, мы встречались на какой-то вечеринке около месяца назад.

– Д-да, – отозвалась Александра с некоторой запинкой. – Помню…

Она тогда ждала Андрея, а он все не ехал и не ехал, и Вика суетилась вокруг с какой-то своей подругой, а потом они танцевали, и все в ее жизни было превосходно…

– Да-да, – повторила Александра, захлебываясь в этих воспоминаниях, и, чтобы окончательно не утонуть в них, быстро сказала: – У вас русская бабушка.

– Совершенно точно, – подтвердил Филипп.

Что-то с ней случилось, решил он. Человек не может так разительно измениться за короткое время.

Переступив ногами в скользких ботинках, Александра случайно взглянула ему в лицо: никакого любопытства, только сдержанное сочувствие и, пожалуй… тревога?

У нее в голове как будто щелкнуло.

Как будто хозяин дома вернулся после долгого отсутствия и, войдя, первым делом зажег свет, потом огляделся и замер в недоумении – вроде все как всегда, но появилось что-то новое. А может, ему только кажется?..

– Филипп, вы женаты? – спросила Александра совершенно бездумно.

– Нет, – ответил он, слегка удивленный. – Почему вы спрашиваете?

– Тогда вам просто необходимо срочно жениться на мне, – сказала Александра. – Понимаете?

– Нет, не понимаю, – искренне ответил Филипп. – Может, объясните?

Он оглянулся по сторонам. На ступеньках московского метро в час пик разговаривать было трудно.

– Хотите есть? – спросил он, почему-то твердо уверенный, что она голодная. Во-первых, голодная, а во-вторых, сумасшедшая. – Пойдемте поедим где-нибудь. И поговорим.

– О чем? – пролепетала Александра – ей стало страшно.

– О женитьбе, – невозмутимо ответил Филипп Бовэ. – Мне не каждый день делают предложение. Да еще на улице. Разве это не стоит обсудить?

– Так что для вас в этом – прямой резон, – проговорила она с улыбкой дельца-пройдохи, заключающего квартирную сделку со старушкой божьим одуванчиком. Ей было так стыдно, что волосы на шее противно встали дыбом. – Вам не придется платить за квартиру и… пользоваться услугами проституток…

– Вместо проституток, как я понимаю, вы предлагаете себя, – холодно проговорил Филипп. – Я не ошибаюсь?

Она взглянула на него и, дивясь собственному мужеству, кивнула. Ему показалось, что через секунду она умрет от разрыва сердца.

Александра смотрела в окно, на церквушку и театр «Ленком», у которого уже начался вечерний съезд машин. Все парковались, сигналили и ругались, и в узкой улочке в обе стороны давно и безнадежно змеилась чудовищная пробка. Светофор дисциплинированно переключался с красного на зеленый, но все его усилия были тщетны – с места никто не двигался.

Почему-то Александре показалось, что в этой безнадежной пробке сосредоточилась вся тоска, какая только существует в природе, и безысходность, и невозможность спасения – окружающий мир не пускает ни влево, ни вправо, ни вперед, ни назад…

Какой-то резкий звук заставил ее вздрогнуть. Она с изумлением взглянула на мужчину, сидящего напротив, – она совсем о нем забыла.

Филипп хмуро вернул на место упавший стакан.

Угораздило же его влипнуть в историю с этой полоумной девицей, осатаневшей от жизненных катастроф настолько, что она решилась предложить себя совершенно незнакомому человеку! И можно ли ей верить? Впрочем, он же сам слышал тот разговор на кухне – ее, теперь уже бывшего, мужа и этой теледивы. Разговор совершенно недвусмысленный. Он даже вспомнил острое чувство брезгливости, охватившее его в темной передней, и сочувственной жалости к Александре. Филиппу всегда были отвратительны карьеры, сделанные в женских постелях. Как правило, очень ненадежные, они требовали постоянных усилий именно в этом, постельном направлении…

– Почему я? – спросил он у Александры, которая таращилась в свою пустую тарелку, и с удивлением осознал, что ее ответ ему не безразличен.

Почему для осуществления своего дикого плана она выбрала именно его? Не кого-нибудь из близких, кто понял бы ее, поддержал и… отговорил?

Она улыбнулась тарелке пристыженной, дрожащей улыбкой и забормотала, не поднимая глаз:

– Видите ли, вы приехали в Москву… издалека и надолго. Вам нужно где-то жить, что-то есть и с кем-то спать… – На этом патетическом месте она покраснела. – Мы с вами можем… сотрудничать вполне взаимовыгодно…

– Да уж! – не удержался Филипп.

– Ну вот… Вам не нужно будет за все это платить – ведь, как я поняла, денег у вас не слишком много, а у меня будет временный муж, которого при случае я смогу предъявить Вике в доказательство того, что… Андрей может чувствовать себя вполне свободно…

– Ерунда какая! – беспомощно сказал Филипп. – Ну просто редкостная ересь!

– Да нет же, – возразила Александра, стараясь говорить как можно убедительнее. Внутри у нее все тряслось, и даже мелькнула мысль отпроситься в туалет, а потом, от греха подальше, сбежать. Но, с другой стороны, он ведь еще не отказался…

– Именно так! – с досадой перебил Филипп. – Вы ведь совсем меня не знаете. Я могу оказаться кем угодно – извращенцем, алкоголиком, болезным…

– Больным, – машинально поправила Александра.

Вообще в этот вечер он говорил намного хуже, чем тогда, в гостях, хотя, по идее, должно было быть наоборот – все-таки почти месяц он провел в языковой среде, как это называется в учебниках. Но он говорил плохо, с акцентом, все время сбиваясь на английский, но какой-то такой, которого Александра почти не понимала.

– О'кей, пусть будет «больным», – согласился он с тихим бешенством. – Я – чужой. Совсем чужой для вас. Неужели у вас нет никого… поближе? Кого бы вы знали? Кто смог бы объяснить вам весь чудовищность того, что вы придумали?

– Всю чудовищность, – опять поправила его Александра. – Всю, а не весь… Мой самый близкий и самый хороший друг попал на Кавказе в плен. Как раз на следующий день после того, что случилось. Да и вряд ли он смог бы жениться на мне… Он любит мою лучшую подругу Машу. Правда, он мог бы взять меня на работу, хотя… хотя я не уверена, что пошла бы к нему, – добавила она, вдруг задумавшись. – У нас очень сложный мир, и портить Ивану карьеру я, конечно, не стала бы…

– Конечно, – согласился Филипп. Кое-что о ней он уже знал – сам понял, без ее объяснений.

– Понимаете, Филипп, – продолжала она, рисуя вилкой в тарелке какие-то узоры; вилка дрожала и мерно постукивала о фарфор, – сама по себе я никому не нужна. У меня нет родных, да дело даже не в этом… Я предлагаю вам сделку. На этот год, что вы пробудете в Москве. Я же не совсем ненормальная, я понимаю, как все это дико, неприглядно и… бессовестно. Но я уверена, что вам эта сделка тоже будет некоторым образом выгодна…

– Некоторым образом, – согласился Филипп, не зная, что и думать. – Более или менее.

– Ну вот, видите! – воскликнула Александра с облегчением, как будто он был новым корреспондентом, который после долгих мучений наконец-то написал читабельный текст. – Мы заранее обговорим все условия. Я не буду вам мешать, Филипп. Совсем не буду. И, если вам противно, вы, конечно, вовсе не должны будете спать со мной…

Она не сомневалась, что в основном его пугает именно перспектива делить с ней постель. Ведь все остальное было вполне приемлемо и ничем ему не грозило. Получил бы бесплатную кухарку и домработницу, вот и все. Зря она ляпнула про постель. Конечно, он перетрусил. Любой бы на его месте перетрусил. Вот счастье-то какое – переспать с Александрой Потаповой!

– О'кей, – сказал Филипп с какой-то странной, неопределимой интонацией. – Позвольте мне подумать, Алекс. Скажите мне номер вашего телефона.

Он записал телефон, держа ручку в левой руке, и спрятал записную книжку.

– Как же так, – сказал он вдруг и улыбнулся, впервые за вечер, – я ведь ниже вас ростом? Что мы будем с этим делать?

Через два дня он позвонил и официальным тоном заявил, что принимает предложение.

– И не мечтайте, что мы будем жить как соседи, – холодно добавил он напоследок. – Мы будем жить как муж и жена. Или никак.

– Ну, ты, Потапова, дура… Знала я, конечно, что ты малость с приветом, но не думала, что все так далеко зашло…

– Заткнись, Ладка, – приказала Маша. – Она уже приняла решение, так что все разговоры теперь – просто сотрясение воздуха. Только почему ты с нами-то не посоветовалась?

Лада с грохотом переставляла на кухне какую-то посуду.

– Да чего ей с нами советоваться? – заорала она оттуда. – Она все лучше всех знает. Один муж уже отбыл в неизвестном направлении, чудом ноги унесли, теперь будем выращивать второго. Вот это хорошо, вот это дело! Нет бы на работу устроиться, а она…

– Нет, правда, Сань, чего ты с нами-то не поговорила? – тихо спросила Маша. – Боялась, что отговорим?

Александра сидела на диване, уныло глядя в сторону. Теперь вся затея с замужеством представлялась ей чудовищной нелепостью. А ведь еще полдня назад все казалось таким логичным…

– А если он тебя, козу драную, убьет через три дня? – продолжала бушевать Ладка. – А?! Ты ж ни черта его не знаешь! Иностранец какой-то, да еще у Вики Терехиной в гостях взятый… Нет, Потапова, тебя лечить надо. Мань, что там у вас в аптеке есть для психов? Давай вези, будем Потапову пользовать, так дальше жить невозможно. Ну что ты придумала, убогая? Ну куда тебя несет?!

– Ладка, не ори, – попросила Маша устало.

У нее вообще был очень усталый и какой-то неряшливый вид, будто она целый день таскала мешки с углем. Александре она не нравилась. Об Иване по-прежнему не было ни слуху ни духу.

– Ори не ори – поезд ушел… – сказала Лада и, судя по артиллерийскому грохоту, швырнула на плиту чайник. Через секунду она появилась в дверях, сердитая и взъерошенная. Уперев руки в боки, она двинулась к Александре, и та поняла, что пощады не будет.

Лада не любила просто так расставаться со своим гневом. Ей обязательно нужны были жертвы и разрушения, сопровождавшие, как правило, ее ураганные эмоции.

– Нет, ты мне скажи, Санька, как это в голову тебе пришло – сватать за себя чужого мужика неизвестной науке национальности, да еще в кафешке возле метро? – подступая ближе, снова начала она. – Чего ты морду-то воротишь? Или я не понимаю ничего? Или я не твоя подруга жизни?

– Ты моя подруга жизни, – с готовностью подтвердила Александра. – Только не наступай на меня своим бюстом, я тебя умоляю. И какая разница, где я его сватала. Если б не возле метро, то это лучше или хуже?

– Пошла в задницу со своей журналистской демагогией!

– Лада!

– Мань, если ты не можешь слушать, выйди в коридор и постой там.

– Это моя идея – насчет Сашкиного замужества, поэтому в коридор я не пойду, – сказала Маша. – А если ты будешь непрерывно ругаться, мы тебе кляп вставим в одно место, и я даже знаю в какое.

Лада от возмущения потеряла дар речи. Фыркнув, она повалилась в кресло, схватила со столика какой-то журнал трехмесячной давности и с мстительным видом начала его перелистывать.

– Ну, правда, Саш, расскажи, что за француз и почему ты за него замуж выходишь? – попросила Маша, закрывая глаза.

– Потому что ты мне велела, – буркнула Александра.

– Я велела вообще!

– Я и выхожу «вообще», – сказала Александра, с жалостью рассматривая похудевшее Машино личико. – Он журналист, приехал книгу, что ли, писать. На год. Я с ним договорилась, что на этот год он становится моим мужем. Живет у меня, за жилье не платит, я за ним ухаживаю, стираю, готовлю, убираю. Потом он уезжает обратно, а я к этому времени, имея замужний статус, уже нахожу работу. Вика про меня забывает, и Победоносцев… тоже…

– Замечательно, – похвалила Маша, не открывая глаз. – Похоже на то, как мужик, чтобы отомстить барину, на воротах повесился.

– Вот именно, – сказала Лада из-за журнала. – Нормальные люди за фиктивные браки бешеные деньги получают, а наша предприимчивая, наоборот, все расходы на себя берет. А, предприимчивая?

– Это нужно мне, – мрачно сказала Александра. – Я не хочу ставить крест на своей работе. У меня еще вся жизнь впереди. Как вы не понимаете, это же совсем просто!

Она поднялась с дивана и, протиснувшись между Ладой и пианино, подошла к окну. Ей так хотелось, чтобы ее поняли. Но как им объяснить?.. Ведь все очень логично и… хорошо продумано.

– Мне наплевать на этого мужика, – четко сказала она. На улице снова шел дождь, капли тяжело стучали о жесть подоконника. – И на всех остальных, по правде говоря, тоже. Наверное, я больше никогда в жизни никому из них не смогу доверять. И не захочу. Но если для того, чтобы меня взяли обратно на работу, мне придется ухаживать за параличным – я буду ухаживать! И если мне придется еще раз умолять чужого человека жениться на мне, я, черт вас возьми, буду умолять! Я спать с ним буду, трусы его буду стирать, морду его каждый день созерцать – только ради того, что, может быть, у меня появится надежда когда-нибудь вернуться на работу. Ясно?

Подруги молчали, глядя на нее во все глаза.

– Я не знала, что ты такая… фанатичная, – выговорила наконец Маша. – Ну совершенно вроде Ваньки. Он такой же придурок…

– Трусы ты, конечно, будешь стирать, в этом как раз никто не сомневается. Трусы перестираешь, а работу не добудешь, и что? – спросила Лада и пристроила журнал домиком себе на голову. – Куда ты его потом денешь? А если от него невозможно будет отвязаться? И ты его что, пропишешь?

– Да нет, конечно, – сказала Александра. – Не пропишу. Я тебя хотела попросить, чтоб ты нашла кого-нибудь, кто понимает во всей этой юридической кухне – контракты, сроки, условия…

– Пропади ты пропадом! – плюнула Лада. – Найду, конечно. А деньги на жизнь он тебе будет давать или ты ему?

– Об этом мы еще не договаривались, – пробормотала Александра.

– А между прочим, надо бы договориться, – подала голос Маша. – И так мы с Ладкой понять не можем, на что ты целый месяц живешь? Чужого мужика на шею сажать глупо.

– Моя шея сейчас никакого не выдержит, – улыбнувшись, проговорила Александра. – Ни своего, ни чужого. Так что хочешь не хочешь – придется обговаривать.

– Я дам тебе денег, – быстро сказала Лада. – И не выпендривайся ты, ради бога. У меня их полно. Васятка только и способен, что деньги давать, а больше он ни на что не годен. Надо же как-то использовать его высокие чувства. Давай хоть деньги его проживать, пока очередная революция не грянула.

– Без меня проживешь, – отозвалась Александра.

Баба Клава никогда ни у кого не брала в долг. Только давала. И Александре брать не разрешала.

– Ты нам его покажешь? – спросила Маша, но как-то через силу. Александре казалось, что она весь вечер разговаривает через силу. Может, потому и гроза оказалась такой непродолжительной. Маше явно было не до чужих проблем.

– Покажу, – пообещала Александра. – Ну что, девицы?

Маша молчала, а Ладка с силой махнула рукой.

– Женитесь, – сказала она с отвращением, – разводитесь, топитесь… Кроме того, как я понимаю, нам все равно ничего не изменить, если только сдать тебя в психушку…

– Правильно! – воскликнула Александра с подчеркнутым энтузиазмом и опрометью, чтоб ничего больше не слышать, бросилась на кухню, где чайник, судя по доносившимся звукам, давно уже намеревался убежать с плиты.

Когда она заварила кофе, внезапная и острая боль вдруг скрутила живот. Такое с ней часто теперь случалось.

Боль эта напоминала о том, как она сидела под столом в комнате «Новостей» и слушала разговор своего мужа с Викой, а потом стояла перед Михаландреичем, подписавшим ее заявление, а затем дожидалась в кресле очереди на аборт…

– Ты чего? – испуганно закричала Ладка, пришедшая за чашками. – Чего ты, Сашка?!

– Мне плохо, – выговорила Александра черными губами. – Очень плохо. Совсем…

Они ушли не скоро, вдоволь насуетившись над дрожавшей в ознобе Александрой.

Маша искала в коробке с лекарствами какие-то препараты, снимающие спазмы, Ладка все порывалась вызвать «Скорую», а потом поехала в аптеку, поскольку Маша, конечно же, ничего подходящего не нашла. Они бестолково метались по квартире, ругались и, кажется, даже всплакнули в коридоре – иначе почему бы у них обеих глаза стали вдруг такими красными?

Александру вся их суета раздражала.

Они ничем не могли помочь – ясно как божий день, и метались исключительно для успокоения собственной совести, так, по крайней мере, казалось Александре.

– Не нужно мне ничего, – раздраженно цедила она, пока они поили ее ромашковым чаем и звонили Машиной тетке, которая разбиралась во всех болезнях и точно знала, что и в каком случае нужно делать.

Потом ей стало стыдно за свои несправедливые злобные мысли, и она принялась благодарить их, умоляла не поднимать паники. Это у нее не первый приступ, она консультировалась с врачом, и тот заверил ее, что в конце концов все должно пройти. Когда успокоятся расшатанные нервы.

– А когда они успокоятся? – деловито спросила Маша.

На этот вопрос Александра не могла ответить, как не могла и рассказать им про аборт. Страшно даже подумать, как много всего она потеряла. И в черном списке этих потерь работа шла вовсе не первым номером. Переложить на них еще и тот, самый черный, ужас?.. Нет, ни за что! Это ее крест, и, как бы он ни был тяжел, она должна нести его одна, сама, без посторонней помощи.

Никто ни в чем не виноват, виновата только она.

Она оказалась плохой женой, слабой и никчемной. Она не смогла защитить то, что было ей дорого, – Андрея, его ребенка и собственную жизнь. Андрей не виноват, что Вика оказалась интересней, свободней, сильнее и умнее его жены, размазни и рохли! И никогда этого не понять Маше с Ладкой, которые клянут изменщика Победоносцева на чем свет стоит. Вот она его понимала хорошо. Наверное, он бы очень удивился, если б узнал, насколько хорошо она его понимала!

Он попробовал пожить с ней, благодарный за то, что она когда-то помогла ему. А она оказалась… недостойной. Господи, это же так понятно и объяснимо!

Она никогда не оправдывала ничьих ожиданий.

Не должна была родиться – и родилась, заставив родителей разойтись и пристроить ее бабушке, которой и без Александры жилось нелегко. Она не была очаровательным ребенком, потом превратилась в некрасивого подростка, и девушка из нее получилась весьма далекая от совершенства – «слишком много мяса», как выражалась обычно та же Вика.

И она никогда не умела бороться, быстро уставала, несмотря на свою богатырскую внешность, и уставала не физически, а душевно. Ей скучно было по сто раз переписывать контрольные по геометрии, чтобы в конце концов получить вожделенную пятерку, и вовсе не хотелось драить пол в кабинете у ботанички, хотя всем было хорошо известно, что это единственный путь в самое сердце ботанического рая. Ей нравился английский и совсем не нравилась химия, и она никогда не могла заставить себя полюбить химию и разлюбить английский, и это стоило ей золотой медали.

Ей было лет восемнадцать, когда баба Клава впервые высказала мысль, поразившую Александру. «Господи, – сказала бабушка в сердцах, – кто же тебя замуж-то возьмет, такую недотепистую! Дал бы бог дожить до этого дня, я бы, кажется, в Киев на богомолье съездила, если б тебя пристроила…»

Бабушка боялась, что ее не удастся «пристроить», и переживала из-за этого. Вот так… Раньше Александра никогда об этом не задумывалась. Она даже заставила себя поверить, что баба Клава смирилась с ее недостатками и даже приняла их. Но теперь можно не сомневаться – бабушка мечтала избавиться от нее, хотя бы от взрослой. Ребенка она не могла бросить на произвол судьбы, но этот ребенок, выросший в Александру, продолжал раздражать и огорчать ее.

Баба Клава не дожила до ее замужества, да и вряд ли Андрей понравился бы ей. Ведь он не забрал Александру к себе, а, наоборот, пришел жить к ней.

Конечно, она очень старалась. Наводила немыслимый блеск в своем доме, с сумасшедшим упорством вкалывала на работе, стремясь заработать побольше денег, и отчаянно сожалела, что бабушка не видит ее успехов, когда – правда очень редко – успехи все-таки были. Ей очень нравилось, что у нее есть муж, и телевидение, и собственный дом, похожий на дома всех «нормальных». Подруги приходили к ним в гости, по праздникам собирались шумные компании, на Новый год все бегали на бульвар запускать импортную хвостатую ракету, привезенную Димкой Тимофеевым из какой-то заграницы… И все было просто чудесно. Наверное, бабушка ошибалась: Александра всем нужна, всем необходима, вон сколько у нее друзей, и – самое главное! – Андрей, с которым она проживет долгую интересную жизнь…

Только одно маленькое сомнение, затаившееся в самом потаенном уголке души, не давало ей покоя. Въедливое и коварное, как колорадский жук, которого нужно было обирать, ползая в жару на коленях вокруг кустов ненавистной картошки, оно отравляло Александре жизнь даже в самые лучшие мгновения. И ничем его было не истребить…

Ей казалось: по какой-то неведомой причине она, Александра Потапова, временно заняла чужое место. Об этом никто еще не догадывался, никто, кроме нее самой.

Так получилось, что место жены этого красивого, преуспевающего человека, подруги этих образованных, блестящих людей однажды оказалось почему-то свободным. То ли хозяйка отошла куда-то, то ли ее еще и вовсе не было, но Александра по какому-то непонятному стечению обстоятельств вдруг оказалась в ее владениях. И как самозванец, играющий чужую роль, как нищий, завладевший троном принца, она ловила каждую секунду своего чужого счастья, упивалась ею и ждала беды, уверенная, что, когда обман раскроется, пощады ей не будет…

Так в общем-то все и вышло.

Нет, не осуждала Андрея его бывшая жена и – напрасно беспокоилась Вика Терехина – не собиралась возвращать его обратно.

Все наконец-то встало на свои места. Андрей прозрел и понял, что ему не место рядом с ней, никчемной толстой дурой, телевидение перешагнуло через нее, так и «не заметив потери бойца», как пелось в какой-то революционной песне, – самозванка получила по заслугам. И теперь нужно было начинать заново строить себя, возрождая из пепла, как возрождалась какая-то птица Феникс, историю которой Александра с детства не могла запомнить. Однако самое трудное и печальное состояло в том, что Александра не знала, для чего нужно стараться, кому понадобится новая, возрожденная Александра Потапова. Самой себе она была не нужна. Саму себя она ненавидела и презирала и знала, что теперь так будет всегда, что бы она ни делала, за что бы она ни взялась.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
(всего 9 форматов)
<< 1 2 3 4