– Я сам и есть Ребенок, – пояснял с удовольствием, забавляясь, директор театра.
– Какой же вы ребенок? Вы меня разыгрываете! Вы взрослый человек. По сравнению с вами я ребенок.
Спорящий был абсолютно прав в своих сомнениях. Назвать Георгия ребенком было невозможно. Ему было 45 лет, и двадцать из них он отслужил в театре – сначала актером и вот уже три года совмещал творческую и административную деятельность. Волосы Георгия покинули его большую неровную голову, недожив до тридцати лет. Маленькие зеленые глаза, большой рот с пухлыми губами и нос картошкой придавали его внешности крестьянский колорит и детскую наивность. Двухметровый исполинский рост и крупная телесная фактура делали его образ даже слегка сказочно демоническим.
В театре его недолюбливали из-за жены Полины – молодой двадцатипятилетней красавицы, которая по понятным причинам сразу после замужества сделала стремительный рывок от невидимых ролей «шаги за сценой» на главные и стала в одночасье, как Золушка, ведущей актрисой театра. «Ночная кукушка лучше дневной», – судачили недоброжелатели. Все актеры в театрах всегда скрытые и явные конкуренты, и самая острая болезненная сфера, порождающая конфликты, – это распределение ролей на премьеры. Вольтер на эту тему как-то сгоряча изрек: «Зависть – это яд для сердца», но противоядия в актерской среде до сегодняшнего дня так и не нашли.
Степан сразу после разговора с Евдокимом, не глядя в репертуар театра, написал заявление на внеочередной отпуск без содержания на месяц и тем самым грозил оставить детей, Деда Мороза и Снегурочку без верного Рудольфа. Возникала комичная ситуация, когда сани с подарками для детей придется тащить в упряжке самому Деду Морозу, который, имея болезненную одышку из-за прогрессирующего ожирения, на это категорически не был согласен. Но Степану в данный момент было глубоко наплевать на театр, на разжиревших Деда Мороза и Снегурочку и в конечном счете и на кудымкарских детей – впереди маячила слава московского актера, за которую он готов был принести любые жертвы. Недаром говорят, что карьеристские комплексы не только тюрьма для души, но и колыбель для произрастания зла. Об этом Степан думать сейчас не собирался. Он шел к своей жизненной цели напролом.
* * *
Войдя в маленький директорский кабинет, Степан увидел, как, сидя в потертом кожаном кресле, Ребенок, не обращая внимания на него, внимательно читает какую-то важную бумагу. Присмотревшись повнимательнее, Степан узнал в ней, по неаккуратно вырванному тетрадному листу, свое заявление на отпуск.
– Как же так все бросить и уехать в высокий сезон отдыхать, когда детишки ждут Деда Мороза, Снегурочку, Рудольфа, подарков. Украсть у детей счастье! Вот как это называется. Это, не побоюсь сказать, актерское преступление! – не поздоровавшись и не сдерживая своего возмущения, на повышенных тонах произнес директор, презрительно глядя в сторону окна.
– Георгий Николаевич… – начал мягким, спокойным голосом Степан, но его перебил возмущенный крик шефа.
– Сколько можно повторять: не третируйте меня моим отчеством! Называйте меня по-товарищески, Георгий. Во-первых, я действующий актер, во-вторых, я не старик – мы с вами одного поколения, и, в-третьих, – вы плохо воспитаны, если не знаете, что человека нужно называть так, как он вам представился при знакомстве. С чего вдруг я стал через три года Николаевичем? У меня молодая жена и негоже меня старить перед ней. Это не порядочно! Не по-мужски! – на одном дыхании произнес Ребенок.
– Георгий, простите. Я не хотел вас обидеть. У моего Рудольфа нет слов в этом спектакле. Я просто тащу сани с двумя толстяками…
– Что вы мне тычете этими толстяками? Сядьте хоть на день на мое директорское место. Мне зарплату нужно всем вам артистам платить аккуратно и в срок, вне зависимости – толстяк ты или герой-любовник. А где я наберу театральную нагрузку нашим толстякам кроме детских новогодних представлений? Премьера «Три толстяка» осенью с треском провалилась, сам знаешь, какой позор был. А сейчас толстяки так разжирели, что уже в свой осенний реквизит толстяков влезть не могут. Скажи спасибо, что я третьего – самого главного толстяка для компании тебе в сани не усадил. Их бы тогда дюжина оленей с места не сдвинула…
– Пусть главный толстяк Рудольфа играет. Быстро похудеет за праздники, – пошутил Степан, чтобы понизить градус полемики. – В конце концов любого грузчика с рынка можно взять по договору возить сани с толстяками. Любой за бутылку согласится, – уже серьезно предложил наш герой.
– Это что за преступная позиция по отношению к театральному мастерству! Актер должен донести характер своего героя будь то олень, червячок или волшебный камень. В этом загадка настоящего искусства – играть без слов. Со словами любой актёришка сыграет, а без слов – только великий актер.
– Поймите же вы и меня! – прервал демагогию Ребенка Степан. – Мне нужно лететь в Москву. У меня появился шанс исполнить мою мечту – служить в московском театре, – убедительно начал Степан свой заранее подготовленный спич, но снова был беспардонно остановлен визгливым воплем директора:
– Шанс! Шанс! Шанс есть везде, кроме счастья в Иваново, если ты гей. Москва, Москва…У меня в театре ты получишь заслуженного артиста России в сто раз быстрее, чем в любом московском театре. Я тебе, Степан, помогу. Ты молод, талантлив. Я тебя собирался вводить в пять новых пьес в следующем году. Ты знаешь коми-пермяцкий язык, а это значит, все дороги тебе открыты в национальные театры стран финно-угорской языковой группы. Что еще надо артисту? Шанс не бывает единственным в жизни. Это юношеские страхи. Так что забирай свое заявление и за работу. Дед Мороз и Снегурочка верят в тебя. Загадывай желание, и оно непременно сбудется. Никуда твои шансы от тебя не денутся, – завершил Георгий длинную тираду, выдохнув тяжело из себя воздух, и протянул Степану его заявление. Наш герой не шелохнулся и всем своим видом демонстрировал свою решимость.
– Самолет у меня завтра утром. Я не собирался с вами обсуждать свой отъезд в Москву. Это вопрос решенный. Я хотел подписать заявление на отпуск или если вы возражаете, то на увольнение. Я его тоже на всякий случай подготовил, – Степан протянул второе заявление директору.
– С теми людьми, кто не ценит добра, кто проявляет такую вопиющую неблагодарность, как вы, Степан, я прощаюсь навсегда, но вам как молодому человеку я великодушно даю, как вы выразились, шанс, – Георгий молча подписал заявление на отпуск и снова с оттенком актерского эпатажа громко и тяжело вздохнул и посмотрел в окно, как будто он был сейчас на сцене в переполненном зрителями зале и ждал финальных аплодисментов.
* * *
Москва встречала Степана декабрьским умеренным бодрящим морозом, снегом, сереющим от грязи на обочинах дорог, и неповторимым запахом праздника – наступающего Нового года. Этот запах помнит любой русский с детства. Но у каждого человека он неповторимо свой – запах апельсинов, мандаринов, глинтвейна, елки, оливье, шампанского, гари от бенгальских огней и сгоревших петард… Иногда все эти запахи невероятным образом смешиваются друг с другом, вылетая на свободу из сумок москвичей, из продуктовых магазинов, ресторанов, из окон домов, превращаясь в неповторимый радостный аромат предпраздничной суеты, сливаясь с гомоном возбужденных торговцев, охваченных радостью и предвкушением долгожданных барышей с наивных горожан, ставших детьми на время ожидания Нового года. Как это ни странно, зимняя предновогодняя суета не утомляет москвичей, а, напротив, вызывает в них невероятную потребность в душевном тепле и надежду на волшебные изменения жизни к лучшему.
«Этот Новый год перевернет мою жизнь. Я в этом уверен», – подумал Степан и сам себе улыбнулся. Ему показалось, что с первой минуты, как он ступил на столичную землю, вера в счастливое будущее в этой пока ещё чужой, но радостной предпраздничной Москве стала согревать его изнутри невидимыми лучами наивной надежды.
Прервал его мысли громкий окрик молодого человека из толпы встречающих:
– Степушка! Что ж ты не сообщил номер рейса из Перми? Мне пришлось администрацию аэропорта напрягать, чтобы узнать твой рейс. Я же тебя решил встретить по-московски, гостеприимно. Девушка может уехать из деревни, а деревня из девушки никогда. Периферия ты, Степушка, периферия. Да и я периферия! Одни комплексы и никакой доброжелательности и ответственности друг перед другом, – весело, хотя и немного театрально произнес Евдоким Привалов и обнял Степана. Степан сразу узнал своего знакомого по фотографии с институтской Доски почета и немного растерялся от такого натиска дружелюбия от незнакомого человека.
«Как он меня узнал? – удивился про себя Степан. – Ах да! Соцсети, болван!» – догадался через секунду наш герой. Он не хотел, чтобы его встречали в аэропорту. Степан жаждал сохранить полную свободу, наполненную достоинством и независимостью, и только по заселении в гостиницу собирался звонить Евдокиму, чтобы договориться о встрече. Ан нет, тот исхитрился-таки встретить в аэропорту и продемонстрировать свое столичное превосходство над периферией.
– Я в Фейсбуке твои свежие фотки посмотрел. Соцсети это великое дело, брат. Это Москва и здесь можно заблудиться в водовороте пороков и страстей и, самое главное, легко себя потерять, – прочитав мысли Степана, все также весело с легким налетом пафоса и философии поучительно произнес Евдоким, – ну и, напротив, можно найти себя и стать великим. Ты же мечтаешь в глубине души стать великим? – зачем-то подняв указательный палец правой руки в небо, таинственно прошептал Привалов и громко рассмеялся.
– Я бы сам добрался до гостиницы. Зачем беспокоиться? – сухо и слегка раздраженно, набычившись, произнес Степан.
В нем начинало возникать знакомое неуправляемое протестное чувство – то ли от московского рая, то ли от внешнего облика Евдокима – лоска ухоженного лица, модной прически, фиксированной дорогим гелем, сдобренной запахами изысканного английского парфюма. Даже элегантное черное модное пальто с золотыми пуговицами и яркий желтый кашемировый шарф тоже почему-то бесили нашего героя, а блестящие на морозном солнце черные пижонские ботинки с острым кожаным носом из комбинированной натуральной крокодильей кожи фирмы «Балдинини» смотрелись унизительным для него шиком. Многие проходящие мимо Евдокима девушки, напротив, с интересом ловили солнечные зайчики успеха блистательного красавца, оборачивались и кокетливо пытались поймать его взгляд.
Степан изо всех сил пытался не подавать вида и скрыть свои эмоции, но в душе был уязвлен и унижен неподражаемым сиянием своего столичного знакомого. Он видел себя рядом с Евдокимом периферийным гадким утенком в своей затрапезной спортивной американской черной куртке с капюшоном и в изрядно подизносившихся зимних кроссовках. Степан чувствовал, как унизительно сливается с общим серым потоком спешащих пассажиров.
Справедливости ради Степан не без труда для себя признал, что Евдоким объективно достоин иметь актерское амплуа героя-любовника в московском театре. Черты лица Евдокима были почти правильные. Большие карие глаза доминировали на его лице и очаровывали кокетливой смеющейся игрой. Губы и уши выглядели очень аккуратно и не отвлекали внимания от глаз. Открытая голливудская улыбка завораживала с первого взгляда, ослепляя девичьи сердца белыми, ровными зубами. Разве что нос смотрелся слегка великоватым на его холеном лице, хотя небольшая горбинка на нем придавала облику Евдокима особую харизматичность с привкусом генетического аристократизма.
«Приеду в гостиницу – сразу почищу зубы и сделаю отбеливание в ближайшей стоматологии», – подумал про себя Степан.
– Нам с тобой, мой друг Степан, следует хорошо подготовиться к смотринам в театре. Репетировать и действовать наверняка. Режиссёр настроен увидеть по моей рекомендации новую театральную звезду Москвы. Поэтому времени у нас мало и никакой гостиницы тебе не нужно. Остановишься на время у меня. Здесь стоимость гостиниц, брат, знаешь какая? Твоей кудымкарской зарплаты хватит на две ночевки.
Евдоким элегантно открыл перед гостем дверцу почти нового белоснежного «аудиа» восьмой модели и, усадив Степана на переднее кресло рядом с водителем, бесшумно захлопнул ее. Затем плавной летящей походкой он допарил до водительской двери, приземлился игриво за руль, надел элегантные солнцезащитные очки Ray-ban в квадратной черепаховой оправе, включил романтическую музыку Берлиоза и, ловко пристегнув ремни, завел бесшумный двигатель.
Степан завороженно наблюдал за Евдокимом и, когда услышал с заднего сиденья мелодичный женский голос, от неожиданности вздрогнул.
– Меня зовут Лена! С приездом, Степан, в Москву – город грез и одиноких людей! Этот город, простите за банальность, слезам не верит, – пропела девушка
– Ой, Ленка! Права! Москва никому и ничему не верит. Заповедный гангстерский городок наша Москва. Здесь без жизненной организации не выживешь. Железный занавес после распада Советского Союза не исчез. Он передвинулся и разделил Москву и остальную Россию.
– Как сказал Кутузов: «Чтобы спасти Россию, нужно сжечь Москву», – робко пошутил Степан.
– Самосожжение пока откладывается. Извини, Лен, забыл вас представить второпях: это наш гость, будущая звезда московской сцены, Степан Черепанов – ученик моего кумира Карпа Ивановича Прибухайло. Прошу нежно платонически любить и не жаловаться на отсутствие взаимности. А это, Степан, хочу рекомендовать: Лена – самая талантливая и недоступная красавица в мире. Она моя коллега по театру и девушка, которую я искал всю свою жизнь. Любимая, ты что-то замерзла. Я растеряша, на автомате двигатель заглушил. Только сейчас сообразил. Сейчас сделаю печку потеплее. Прости меня, малыш.
Степан от растерянности кивнул головой в знак знакомства и обернулся, чтобы посмотреть на первую красавицу Москвы. Девушка не выглядела малышом. Ей на вид было около 22 лет. Рост и фигуру сложно было оценить, но было очевидно, что она была явно немаленького роста и обладала действительно изумительно красивым лицом, напоминающим топовых красоток киноиндустрии. Степан был сражен красотой новой знакомой. Он с юности обожествлял красивых женщин, не понимая по неопытности, что рай для глаз оканчивается всегда у мужчины чистилищем для кармана. Большие голубые, небесного цвета глаза с небольшими зелеными крапинками в радужках источали внутреннюю гармонию и доброту. В них не было холода, но была загадка, которую хотелось разгадать. Какая-то недосказанность чувствовалось в ее взгляде и в самом слегка настороженном поведении. Невидимый крепкий замок защищал от прохожих двери в ее истинный мир. От этой девушки на Степана повеяло одновременно и энергией женского любопытства, и облеченным в бессознательное сексуальным влечением.
Степан пытался понять отношения его новых знакомых, но так и не смог разгадать эту незамысловатую загадку. Впрочем, Евдоким и Лена всю дорогу казались раскованными и весело обсуждали понятные только им театральные сплетни и интриги. Приятный низкий с легкой хрипотцой голос Лены возбуждал интерес Степана к этой девушке. Иногда их взгляды неожиданно встречались, и Степан читал в них приглашение к флирту. Может быть, это только казалось ему, ведь в период любовной эйфории воображение часто выдает желаемое за действительное. Степан непонятно почему представил Лену в объятиях Привалова, и внезапное чувство зависти охватило нашего героя. «Ну почему одним все – и московский театр, и красивые девушки, а другим Кудымкар и роль Рудольфа с красным носом, катающего по сцене двух бездарных толстяков».
– Зависть, Степан, это ржавчина души. Она съедает самые благородные человеческие порывы, – взглянув неожиданно на нашего героя, произнес прозорливо Евдоким.
Степан густо покраснел.
– А это правда, что вы, Степан, финский язык выучили, чтобы на национальном языке в театре играть? – переменила тему Лена и кокетливо улыбнулась ему. Степан очередной раз обернулся, чтобы посмотреть на девушку, и ему показалось, что он влетел в голубое облако ее глаз и растворился в обволакивающей неге ее обаяния и красоты. Говорят, что мужчина смотрит в глаза только после того, как изучил все остальные прелести женского тела, но встреча Степана и Лены стала исключением из правил. Степан смотрел в глаза Лены, наполненные запахами голубого моря, и чувствовал, что его наивный фрегат терпит первое в жизни крушение, столкнувшись с внезапной скалой любви, невидимой привычному навигационному оборудованию.
– Да, выучил коми-пермяцкий язык, можно сказать, финский. Это одна группа финно-угорских языков. Язык – это тысячелетнее творчество любой нации, и, изучив его, ты познаешь мир народа, – взволнованным голосом пояснил наш герой.
– Потрясающе. Да, Лена? Язык – творчество нации! – воскликнул Евдоким. – За неделю выучил в совершенстве язык…
– За месяц, – смущенно произнес Степан.
– И много вы языков знаете? – спросила Лена.
– На пяти смогу говорить более или менее свободно, а так по моей методике за три месяца любой язык могу взять, – хвастанул Степан.
– А вы меня обучите вашей методике? Английский надо подтянуть. Театр на гастроли в Лондон собирается, а я вроде все понимаю, но говорить стесняюсь. Боюсь выглядеть смешной, если зазубрю роль и скажу со сцены какую-то глупость, – улыбнулась девушка.
– Методика простая, – возбужденно начал наш герой, оказавшись в любимой теме. – Наш мозг мудрый. Он учит только то, что необходимо для выживания. Я ставлю мозг в состояние стресса, подавая ему искусственно пять раз в день встречу с незнакомым языком. Например, утром полчаса слушаю изучаемый иностранный язык по радио, через два часа слушаю аналогично песни, потом через три часа речи политиков и так далее. Через месяц мозг понимает, что этот иностранный язык становится частью моей жизни и из чувства самосохранения перед его экспансией в мое повседневное существование включает программу принятия языка, направленную на ускоренный выход из создавшегося кризиса. Далее мозг самостоятельно, без усилия моей воли берет язык в обойму необходимых важных знаний, и процесс изучения фантастически ускоряется. Моим напарником по изучению языка становится мой побежденный мозг. А мозг, как вы знаете, – это главный управляющий судьбой человека.
– Ты, Степан, большая, видать, умница, коль афоризмами сыплешь, как Аристотель. Гениально излагаешь про языки, но не для меня, как обыкновенного баловня судьбы. Мой мозг не дает уже много лет сигнал к готовности учить языки и не собирается, похоже, это делать и впредь, – весело поддержал разговор Евдоким и притормозил, мягко остановив машину у двенадцатиэтажного дома на Мосфильмовской улице напротив знаменитой одноименной киностудии.