1 2 3 4 >>

Персонажи (сборник)
Вирджиния Холидей

Персонажи (сборник)
Вирджиния Холидей

Сотканные из снов и реальности метафоричные рас сказы петербургской писательницы Вирджинии Холидей – это тревожные и трогательные истории о счастье и одиночестве. Название книги подчеркивает театральную отстраненность этой прозы: будто в ярмарочный вертеп собрали кукол-марионеток и теперь с легкой иронией представляют их, одну за другой, публике.

Вирджиния Холидей

Персонажи

© Вирджиния Холидей, 2018

© ООО «Издательство К. Тублина», макет, 2018

© А. Веселов, оформление, 2018

Предисловие

Однажды я взяла на себя смелость написать обо всем, над чем я давно задумывалась, – это произошло вот так вот вдруг, неожиданно для меня самой, все сомнения откатились на второй план в сравнении с великой жаждой написать нечто интересное и стоящее, чтобы понравилось единственному человеку в этом мире – мне самой. В этом нет ничего неуважительного к моему дорогому читателю, который мог бы прервать свое чтение прямо на этом месте и захлопнуть дорогую мне и случайно попавшую ему в руки книжку, ведь, согласитесь, самый главный судья, адвокат и прокурор для себя самого – это вы сами. Я бы не осмелилась поведать миру свои истории, если бы не была уверена и не считала, что это нужно в первую очередь мне.

И вот тут встает следующий вопрос: а зачем кому-то еще читать мои рассказы? Попробую обосновать. Для меня мои девяностые и нулевые навсегда останутся годами бесстрашия, когда времени хватало на все; я жадно впитывала окружающую жизнь и атмосферу вольнодумства и невесть откуда берущихся благ, окружающий внешний мир не давал скучать ни минуты, приспосабливаться было невозможно, ситуация менялась мгновенно. Мы не знали цены вещам и не думали о будущем. Притязания были огромны, однако неумение многих смотреть дальше приводило к душевной пустоте, отсутствию своего места в мире, неспособность радоваться благам, которые были уже в руках, и данной нам всем молодости приводила к отчаянию и нежеланию двигаться дальше, а внешне это стало выражаться в скуке, потере интереса к себе. И в этой связи мне стал любопытен так называемый «средний» человек. Чем он дышит, как живет, о чем сожалеет, каковы его аппетиты и как он использует открывающиеся ему возможности. И именно отсюда появились мои персонажи, я всех их по-своему люблю, всех марионеток моего кукольного театра, собранных в одну коробку на представление публике – с возможностью погрузиться в зыбкий и пестрый внутренний мир героев и прожить с ними странные и волнующие моменты их жизни.

Я хочу предложить вам короткую, я подчеркиваю, очень короткую, местами метафоричную прозу, сюжеты из снов и реальности – смущающие и трогательные, волнующие и легкие, печальные и шутливые, сложные и нелепые истории о счастье и одиночестве, написанные от лица разных людей, чтобы читатель, по возможности, задумался, куда же уходит радость жизни, и как помочь себе, и как заставить эту радость остаться в сердце.

Несколько слов скажу о рассказах «Мама», «Предчувствие», «Отчаяние бабочки». Может показаться на первый взгляд бессмысленной и ненужной история о ситуации, из которой нет выхода. Да, для героев путь закончен, но это пример их собственного выбора, вся жизнь от драмы до комедии и обратно, хорошо бы нам всем осознанно пройти этот путь и не жалеть о содеянном или о неосуществленном. Как мне кажется, даже на отсутствие сожаления нужна определенная смелость. Для этого приходится находить смысл во всем. Однажды мне дали послушать одну индийскую песню о ткацком станке и мастерице, которая работает над тканью: одна нитка идет вдоль, другая поперек, одна – символ радости, другая – горя, а припев был, с одной стороны, незатейливый, но с другой – глубокий по смыслу, что-то вроде: «Динь-динь, жди каждый день одинаково и радость, и горе». То есть не просто будь готов, а именно жди, потому что случится именно то, что случится, этим пронизана индийская философская мысль со времен Вед. Здесь восприятие любой вещи или поступка зависит только от того человека, который о них размышляет, эта мысль близка, скорее, южноазиатской традиции, чем христианской, но для всех, «кто имеет уши, да услышит», это особенность мировидения. Столько живших в разные времена людей мыслили, искали, находили, верили и не верили, но тем не менее сталкивались на своем жизненном пути с радостью и горем, пороками и недостатками, победами над собой и великим отчаянием, сталкивались со своими житейскими мыслями, в конце концов понимая, что имеет право на существование все, что создано Творцом, человеческая жизнь коротка, а далее – вечность, о которой у человека могут быть лишь догадки и домыслы. Великое чудо, что при этом человек живет, осмеливается на поступки, на любовь, на преданность, зная, что все это может закончиться в любой момент, но все равно убивая в себе страх.

Мои самые близкие друзья прочитали эту книгу первыми, и каждый по-своему понял и прочувствовал истории, которые в нее вошли. Некоторые оказались слишком впечатлены, прочитав о завершении земного пути отдельных героев, посчитали, что это травмирующие рассказы, уж больно они похожи на горькую правду, а ее и так много в жизни рядом с нами. Но далеко не каждый проходит этот «горький» путь, и мне было важно передать мысли героя в самые трудные моменты. Мне интересны мои герои, им я сопереживаю, за них волнуюсь, с ними смеюсь. И в то же время отношусь к ним одинаково безоценочно! Подчеркиваю, одинаково их люблю! Они все живут и по-своему прекрасны, просто они такие – похожие на нас или сильно от нас отличающиеся. Я постаралась найти интересные и быстро проходящие события в жизни и сделать слепок, который больше нигде не сохранится. Конечно же, все персонажи вымышлены, и любое сходство с реальностью несет в себе исключительно художественную задумку автора. В стремлении рассказать историю правдоподобно у меня и в мыслях не было навредить кому-либо.

Это книга о самых обыкновенных людях, мною двигало желание как-то подтолкнуть себя и читателя жить сегодняшним днем, когда может произойти все что угодно, жить бесстрашно, играть в эту игру, называемую «жизнь», по-свойски.

А если мне удалось своими историями вызвать интерес и сопереживание персонажам, я постараюсь подтвердить его своими следующими книгами.

Всего доброго и приятного чтения!

    Ваша В.

Отоприте

– Отоприте, несчастные! Я вернулся! Я пришел к вам налегке, но с хлебом и солью. К вам рвется моя душа, я настрадался и измучился. Негуманно держать человека на лестнице. Пусть не зима на улице, но я могу замерзнуть от бесчувствия окружающих, весь дрожу. Впустите!

На облезлой лестничной клетке дома номер 17, корпус 2 стоял, пошатываясь, гражданин и разговаривал с обитой дерматином дверью. Дело было во втором часу ночи. Он уже много раз нажимал на звонок, но ни жильцы квартиры, ни соседи не подавали признаков жизни. Молчание тревожило его больше, чем возможные крики разбуженных – сейчас он согласился бы говорить даже с собакой. По счастью, с чердака как раз спустился упитанный черный кот.

– О, славное животное! Ты услышало мои молитвы! – гражданин почему-то посмотрел в окно и кому-то там, в ночной тьме, показал пальцем на кота, отвесив низкий поклон оконной раме.

– Вот ты умное животное, кот. Скажи мне, друг, что бы ты сделал на моем месте: плюнул бы и ушел от предательницы или остался бы здесь, у порога, в ожидании пробуждения своей наяды?

Кот застыл, видимо, озадаченный глубиной вопроса, – одна лапа так и зависла в воздухе над ступенькой. Он вытаращился на гражданина, который в полвторого ночи задает ему, коту, столь серьезные задачки на тему человеческих взаимоотношений. Наконец животное нашлось – невозмутимо прошествовало дальше, брезгливо окинув последним взглядом уже совершенно не интересного ему персонажа.

«Уходишь. Куда уходишь? Ни посидеть со мной, ни за жизнь поговорить. Я вот думаю, ведь если земля круглая, почему мы все не идем друг другу навстречу? Мы бы любили друг друга и шли дальше к новым людям, приключениям. Ведь если посмотреть внутрь меня, – гражданин ткнул в себя пальцем в районе солнечного сплетения, – я же не люблю свою Марусю. Как можно любить одну женщину вечно! Но я мирюсь с ней, хотя и ненавижу выцветший халат, в котором она ходит с утра до вечера, она в него уже не помещается, а носит и носит. А моя наяда, фигурка во!» – гражданин поднял кулак с оттопыренным вверх большим пальцем правой руки, снова обращаясь к кому-то за окном. «И пацан у нее самостоятельный. Но где они все! Я здесь, дорогая!» – не в силах подняться со ступенек, гражданин уткнулся головой между дверным косяком и стеной и продолжал бормотать. «Налейте мне хоть стопку, что ли, я без нее не человек, я умираю без любви, обними меня и уложи рядом, я буду верным рыцарем тебе, что же за жизнь такая, когда и ни туда, и ни сюда, и никуда…» На этом моменте гражданин забылся сном.

На подоконнике возлежал кот, на ступеньках храпел гражданин, а глухая баба Шура спокойно спала за дверью своей квартиры до утра. Гражданин ошибся домом, квартирой, надеждой.

Ее сон

Проснулась и как уж на сковородке – все туда-сюда, туда-сюда. А в общем-то, что? Полпятого на часах, и ни в одном глазу. Кому бы рассказать – так лучше запомнится. Но некому, увы – тогда записать. Да, записать. Куда же этот телефон подевался? То попадается на глаза каждую минуту – на столе, в кровати, а теперь пропал. И домашний отключили – не позвонить, не проверить, не найти.

Так, сон уже ускользает – еще раз проиграть в голове, рассказать самой себе вслух. Я не знаю зачем, но мне обязательно надо запомнить этот сон.

Я где-то читала, что отец Даниила Хармса, Иван Ювачев, записывал свои сны 50 лет подряд, каждый день, планомерно. Вот бы прочесть, вот бы сверить. Сны же не толкуются абы как – многовариантность реальности им имя, они родились когда-то очень давно, а теперь снятся – и снятся избирательно. Зря ты думаешь, что решаешь, выбираешь, руководствуешься своей свободной волей, в любой момент можешь все изменить, повернуть реки вспять, свою историю развернуть на любой из трехсот шестидесяти градусов. Нет, жизнь идет по наезженной колее, события происходят, а ты принимаешь их, что прекрасно, или не принимаешь, что тоже прекрасно, но тяжелее. Действуешь по закостенелым до остеоартрита принципам, по одним и тем же схемам – будто вытащил их готовыми из циклопического улья своего мозга. Даже не так – из выносного винчестера Вселенной, где лежат то ли твои, то ли общие соты. И когда этот рудимент, остылый мозг, замирает и не ты уже определяешь своих действий, тогда и появляются сны, выбранные не тобой, да и вообще никем не выбранные. Вот они-то и могут решить за тебя задачу, подсказать, кто ты такой, что еще можно или уже нельзя изменить.

Я шла по набережной Фонтанки, был поздний вечер или нетемная ночь, туча вдалеке грозила напрасными осадками. Вдруг я остановилась и замерла: показалось, что один звук – лишний. Звуки были разные: шуршали речные волны, редкие машины с визгом притормаживали, расплескивая свет фар, издали доносились то смех, то плач попеременно, проплыл водный трамвайчик с дискотечными «медляками», отдаленно напоминающими серенады. Эти звуки мне не мешали. Они вплетались в мою тишину без подробностей, без смысловой нагрузки. Не бились о мои усталые уши.

Но один звук был совсем другим, лишним, чужим. Я прислушалась. С противоположной стороны набережной доносился плеск. Я даже достала очки из сумочки, чтобы приглядеться. Мне показалось, что в воде что-то есть и это что-то стучится о гранит набережной.

Моя фантазия бездействовала. Это редкий случай. Обычно я представляю себе все неслучившееся с молниеносной быстротой. Если картина мне не нравится, я переделываю ее много раз до идеального результата. Вот, к примеру, иду я по улице – и стены домов надвигаются на меня, как великаны. Еще немного, и сожмут меня своими карнизами и аркатурами. Кто-то раскачивает надо мной колонну, с бешеной скоростью кренится капитель. Мой мир съеживается, и вот уже только по бокам пробивается свет, потом бац – и темнота. В темноте даже уютнее. Потом оказывается, что темнота – это и есть свет, и я вижу всю сцену целиком. Кто-то бежит ко мне, кто-то еле тащится, мамочки закрывают детям глаза ладошками. Брызги, крошки, грязь. Как-то все примялось и скукожилось. Окружающие недовольны, и я начинаю исправлять картину. Шел дождь – я дождь стираю и зажигаю солнце, одним нажатием, будто торшер включаю. На солнце все тоже выглядит не очень. Тогда я каждому прохожему дарю воздушный шарик. Круто же! Но нет, взрослые берут неохотно, радуются только дети. Впрочем, уже результат. Потом я еще немного поработаю – наведу марафет, подчищу и приглажу. Да и забуду, дальше пойду.

Но этим вечером и в этом сне все было по-другому. Ни одной мысли не возникло – что же там, в воде. А узнать очень хотелось. Даже не просто хотелось – было совершенно необходимо.

Сперва я отвернулась и застыла у чугунных перил, но звук манил, и я, крадучись, пошла к Пантелеймоновскому мосту. Вдали виднелся Прачечный. «Вот бы поменять их названиями», – подумала я. Когда в голову начинают лезть идеи, я останавливаюсь, чтобы их записать. Сохраняю эти никогда не повторяющиеся мысли. О, сколько всего там можно найти! Однако сейчас останавливаться не хотелось. Я шла, но почти не двигалась. Какая-то пара бросала одну и ту же монетку в воду у Чижика-Пыжика. Он держал ее за талию, боясь выпустить из рук, она была миниатюрна, как фарфоровая статуэтка балерины. Такая танцовщица красовалась на телевизоре «Рассвет-307» в комнате моей бабушки. Кажется, «как статуэтка» тоже была в пачке и стояла в лужице воды. Ее пуанты были грязные и мокрые, она напевала: «Кто не умеет поливать – тот не умеет танцевать». Подиум ее маленькой сцены был гранитным, поддержка партнера – убедительной. Я продвинулась дальше усилием воли, понимая, что оставляю ее в надежных руках.

Уже на мосту мне резко полегчало. То есть я буквально перестала чувствовать свой вес. Приподнялась приблизительно на полметра над асфальтом и зависла в воздухе, как птичка или, скорее, словно баскетболист перед броском. Мне открылась панорама, доступная человеку высокого роста. Я всегда думала, что они по-другому видят. Так и оказалось. Обзор был великолепен. Когда замечаешь на улице такого великана с опущенной головой, всегда удивляешься. Я могу понять, если он так передвигается по квартире. Действительно, на что там смотреть? Совершенно не интересно рассматривать шкафы и антресоли сверху – ничего, кроме жуткой пыли. А здесь на свободе, на воздухе, смотри вдаль – не хочу.

Повисела – и хватит. Некая сила потащила меня вперед, как дети тащат самосвал на веревочке. Только на углу, на повороте, я оторвалась от этой невидимой веревочки и шлепнулась на землю. Ударилась не больно, но чувствительно пятками об асфальт и еле удержалась на ногах. Движение по этой стороне Фонтанки было сильным, но плеск слышался все яснее с каждым шагом.

Острого страха не было, хотя ноги стали ватными. Во сне боязнь робка, пока только предчувствуешь нечто, но еще не встретился с ним. Кончиками пальцев ты понимаешь, что это всего лишь сон, даешь себе право опасаться, но не включаешься полностью. Легче бывает, когда включился сразу и бесстрашно идешь напролом, но тем больше вероятность, что потом от страха тебя выкинет на прежнее место.

Я подошла к перилам, сперва посмотрела на небо, которое окрасилось в морковный цвет, потом посмотрела напротив в надежде разглядеть фарфоровую парочку, но их уже было не видно – туман ложился слоями, как жидкое тесто.

Наконец я опустила глаза. Два предмета бились одновременно друг о друга и о гранитную набережную. Два привязанных друг к другу предмета. Телевизор и деревянная, в человеческий рост фигура. Скульптура, удлиненная и узкая, как Шигирский идол, с протянутыми вперед руками – будто просила о чем-то. На экране телевизора светилась телевещательная сетка. В голове промелькнуло: «Выключи телевизор». Надеюсь, вещала не эта деревяшка, но предложение показалось мне дельным. Вариант был только один – прыгнуть в воду. Я прыгнула.

Сколько чудесных пузырьков под водой – все разного размера, ни один не повторяется, выныривать не хочется. Но дело есть дело. Когда моя голова показалась над водой, плеск волн усилился, в тумане близкий берег был едва различим. До телевизора я дотянулась легко, но, как выключить его, не сообразила – ни кнопок, ни рычажков. «Где-то должен быть шнур», – догадалась я. Пришлось снова нырнуть под махину. Это была не какая-то там плазменная панель, а пузатый и тяжелый телевизор «Рубин», который чуть меня не покалечил, потому что колебался в толще воды. Нащупав шнур, я взялась за него и нырнула еще глубже. Вилка размером с приличный утюг была вставлена не в розетку, а в какое-то растение, напоминающее подсолнух. Обеими ногами я уперлась в его цветоложе и попыталась выдернуть вилку. Тело мое выгнулось в подкову – начали быстро удлиняться руки и ноги.

Вскоре я выдохлась и плюнула на телевизор: пусть остается включенным, наверное, это кому-то нужно. Но вот что произошло с моим телом: оно растянулось по меньшей мере в три раза. Я встала на дно реки, руками уперлась в кованые ограждения между гранитными тумбами и легко перескочила через них. Собралась было идти домой и обсохнуть как следует – но как же быть с изваянием? Не оставлять же его одного, тем более что я такая большая и сильная. Я выудила деревяшку из воды и побрела по Пестеля. До памятника защитникам полуострова Ханко еле дотащилась. Мой новый рост медленно таял, и в створе Соляного переулка я снова стала сама собой. Донести до дома деревянную бандуру и думать было нечего – оставила идола рядом с памятником-вазой вместо защитников, пусть стоят вместе.

Сон потихоньку стал отступать. Утром приеду с эвакуатором и заберу.

Картины

Это было давно… Я не помню,
когда это было…
Пронеслись, как виденья, и канули
в вечность года,
Утомленное сердце о прошлом
теперь позабыло…
Это было давно… Я не помню,
когда это было, —
Может быть, никогда…

    С. А. Сафонов

Я – старая. Совсем старая стала.
1 2 3 4 >>