1 2 3 4 5 ... 20 >>

Все пули мимо
Виталий Сергеевич Забирко

Все пули мимо
Виталий Забирко

В лихие девяностые мелкий рэкетир Борис Пескарь пригревает у себя дома маленького уродца. Неожиданно Пескарь узнаёт, что уродец способен исполнять любые желания. Так начинается восхождение во власть недалёкого ума рэкетира, который, манипулируя сознанием людей и причинно-следственными связями, шагает по трупам из одной части романа в другую: «Рэкетир», «Киллер», «Бизнесмен», «Депутат», «Президент»…

Виталий Сергеевич Забирко

Все пули мимо

«Вот вы всегда мудро очень, мне и не понять…»

    В. Шишков «Угрюм-река»

Часть первая

РЭКЕТИР

Запах копчёных окороков разъедал ноздри, вызывая голодные спазмы в желудке, но мимо мясных рядов Пупсик проплёлся, не поднимая глаз. Вчера он попытался стащить с прилавка кусок сала самым тривиальным образом и заработал такую оплеуху, что метров пять катился по асфальту, от чего до сих пор ныли рёбра. Куда с его силёнками и сноровкой заниматься обычным воровством – и в лучшие времена он не отличался особым здоровьем, а уж сейчас… После мясных рядов потянулись овощные, заваленные плодами ушедшего лета: баклажанами, картофелем, капустой, репчатым луком, морковью, поздними грушами, яблоками, заморскими бананами, апельсинами, ананасами. В принципе, в толпе покупателей, запрудившей проходы рынка, с его-то ростом – метр с кепкой (над прилавком выглядывал разве что помпон шапочки) – незаметно стащить небольшое яблоко было делом не особо хитрым, но отнюдь не с гарантированным успехом. Шансы на удачу либо затрещину были приблизительно равны, и Пупсик рисковать не стал. Да и не наешься яблоком. А вот то, что он собирался сделать, стопроцентно принесёт ему сытость на сегодняшний вечер. Хотя расплата будет пострашнее десятка оплеух. Но оплеухи-то да затрещины он получал задаром…

Почти весь день Пупсик простоял в подземном переходе, тоненьким голоском прося: «Дайте сироте копеечку или хлебца…» Но когда к концу дня мелочи набралось на большой горячий хот-дог, который прямо на глазах сооружали совсем недалеко отсюда, в киоске у автобусной остановки, и Пупсик уже предвкушал, как купит этот хот-дог и будет уплетать за обе щёки, именно тогда словно из-под земли перед ним возник Верзила.

– Ну чо, Пупс, много наколядовал? – ухмыляясь, спросил он.

– Не надо… Не забирай… – придушенно взмолился Пупсик. – Я два дня не ел…

– Молодец, что диету соблюдаешь, – осклабился щербатым ртом Верзила. – Как говорят новые русские, лечебное голодание полезно для здоровья. Глядишь, и ты у нас через недельку красавцем станешь.

Он выгреб из карманов Пупсика мелочь, пересчитал и скривился.

– Даже на банку пива не хватит… Смотри у меня завтра!

Верзила лениво отвесил Пупсику нескупой подзатыльник и ушёл.

А Пупсик поплёлся на рынок.

Стылое солнце конца бабьего лета вытравило сочные краски осени почти до полной бесцветности, и от этого окружающее казалось блеклым, недопроявленным снимком, от которого рябило в глазах. Поэтому торговку пирожками Пупсик вначале услышал и лишь затем увидел.

Торговка стояла у одного из выходов с рынка между рядами и выкрикивала:

– А кому пи-ирожки горячие?! С картошкой, капустой, горохом!

Голос у неё был настолько высоким, что закладывало уши.

Пупсик вытер рукавом старенького замызганного пальтишка слезящиеся от яркого солнца глаза и осмотрелся. Покупатели неторопливо ходили между рядами, приценивались, торговались, чтобы купить подешевле, и ни на него, ни на торговку пирожками не обращали внимания. Разве что некоторое опасение вызывал парень со стрижкой «я из зоны» – то есть почти под ноль, – стоявший прислонясь к киоску с импортной обувью и со скучающим видом сосущий сигарету. Но по кожаной куртке, новым джинсам и американским армейским ботинкам можно было понять, что ему действительно нет никакого дела до Пупсика. Рэкетир «пас» свою территорию, и в сферу его интересов торговка пирожками явно не входила. Да и Пупсик был настолько голоден, настолько он устал, что решил рискнуть, хотя раньше в присутствии праздношатающихся никогда подобного не делал.

Он подошёл к лотку, стал в метре от него и попытался поймать глазами взгляд торговки. Но она даже не заметила его, блуждая взглядом по лицам покупателей гораздо выше головы Пупсика.

– А ко-ому пи-иро-ожки?!.. – заходилась торговка колоратурным сопрано.

Было ей лет сорок. Судя по одежде, ещё не совсем утратившей некоторую элегантность, занималась она своим нехитрым ремеслом не так давно, но оно, тем не менее, уже оставило на её лице неизгладимый отпечаток. Печать злости на свою страну; злости, которую она теперь выливала на всех окружающих. Вероятно, до этого она служила в каком-либо государственном учреждении на непыльной должности в тепле и с зарплатой, а теперь была вынуждена торговать на улице, и в дождь, и в слякоть, и в жару, и в мороз.

Главным для Пупсика было вовремя поймать её взгляд, опередить торговку на какие-то доли секунды, чтобы не дать воли разъяриться на попрошайку. В противном случае – пиши пропало.

В конце концов торговка что-то почувствовала, забегала глазами по толпе в поисках того, что вызвало у неё неясную тревогу, затем опустила глаза.

– А кому пи-и…

Её зазывный крик оборвался, лицо посуровело, казалось, ещё чуть-чуть, и она взорвётся бранью на оборвыша, даже не рискнувшего попросить, а лишь посмотревшего на её товар умоляющим взглядом. Но вместо этого наполненные воздухом лёгкие издали сдавленный выдох, а сама торговка вдруг как-то осела, стушевалась и стала похожа на проколотую надувную куклу. Её глаза намертво попали в ловчую сеть взгляда Пупсика.

– Бедненький, ты кушать хочешь? – спросила она потусторонним голосом, не отрывая остановившихся глаз от Пупсика. – Пирожочек будешь? С картошечкой?

«И с капустой», – сказал взглядом Пупсик.

– …И с капусточкой, – предложила торговка. – Сейчас я тебе пару пирожочков, горяченьких…

Её руки зашебаршили в корзинке как бы независимо от застывшего тела.

«По два пирожка», – молча скомандовал Пупсик.

– Да чего уж там, возьми четыре, – предложила торговка, завернула пирожки в обрывок газеты и протянула Пупсику. По-прежнему, кроме рук, всё её тело было неподвижным, а взгляд прикипел к глазам Пупсика, словно он был удавом, а она – кроликом.

Теперь оставалось самое сложное. Пупсик прижал свёрток к груди и, не отпуская взгляда торговки, стал мелкими, чуть ли не по сантиметру, неторопливыми шажками пятиться от прилавка. Это было очень трудно: удерживать в повиновении торговку, пятиться и одновременно боковым зрением оценивать обстановку вокруг, чтобы какой-нибудь зазевавшийся ротозей не толкнул его. К счастью, всё обошлось. Когда Пупсик отдалился от прилавка метра на два и стал ощущать, что ещё немного – и сил удерживать сознание торговки уже не хватит, между ними наконец прошёл покупатель. Казалось, крепчайшая нить, связавшая воедино Пупсика и торговку, с треском лопнула, и Пупсик, едва удержавшись на ногах, чтобы не упасть навзничь, резко повернулся к прилавку спиной и, скукожившись, прижимая к груди свёрток с пирожками, застыл.

Торговка очнулась от наваждения, непонимающе оглянулась по сторонам и попыталась возобновить свой речитатив:

– А ко-ому…

Получилось неожиданно хрипло, словно она сорвала голос.

– Господи, да что это со мной? – пробормотала торговка и прокашлялась. Но работать было нужно, и она, чуть сбавив обертоны, как-то неуверенно затянула всё-таки своё, теперь уж извечное для неё до конца жизни:

– А-ко-му-пи-ро-жки…

Пупсика толкнули, и он чуть не выронил свёрток. В голове шумело, все мысли куда-то исчезли, в сердце зияла глухая и холодная пустота. Ничего не хотелось, даже жить. Такой способ пропитания отнимал у Пупсика столько душевных сил, что он пользовался им лишь в исключительных случаях. Причём это было ещё не всё. Худшее предстояло пережить ночью.

Его снова толкнули, и тогда Пупсик почти рефлекторно поплёлся к выходу с рынка. Многоголосый шум превратился в голове в досужий гам, роем рассерженных ос заполонивший черепную коробку, и поэтому, когда он вышел с территории рынка в сквер, тишина подействовала на него наподобие освежающего ветерка в знойный полдень. Нет, в голове по-прежнему зияла пугающая пустота, но отсутствие постороннего раздражающего шума принесло некоторое облегчение. Как всегда после подобного есть уже не хотелось, но Пупсик машинально стал жевать пирожки, давясь и насильно заталкивая их в рот. Пройди ещё полчаса, и он бы с отвращением выбросил пирожки. Но что тогда с ним будет утром…

Почти не видя ничего вокруг, он прошёл мимо пивного ларька и, естественно, не заметил стоящего за стойкой Верзилу, лениво цедившего из кружки пиво. К счастью, Верзила стоял спиной к Пупсику, иначе бы точно отобрал у него пирожки. И Пупсик бы отдал. Не сопротивляясь и не протестуя – настолько ему сейчас было всё равно, настолько он был душевно опустошён.

Доев и, может быть, поэтому почувствовав себя немного лучше (иногда такое случалось: регресс не всегда наступал монотонным единым фронтом, бывало и как сейчас – волнами), он неприкаянно огляделся. Ноги сами вынесли Пупсика неподалёку от его «дома». Сумерки только-только собирались опускаться на город, и идти «домой» было рано, так как на самом деле его «квартирой» являлся маленький подвальчик пятиэтажки, дверь которого была накрепко заперта на засов с огромным висячим замком. Заперта для всех, кроме него, поскольку Пупсик проникал сквозь неё лишь ему одному доступным способом, почему и пробирался туда только затемно, чтобы никто его не видел. Но сегодня он не мог дожидаться темноты. Не пройдёт и часа, как головная боль скрутит его до беспамятства, и тогда он упадёт прямо посреди улицы и будет биться в конвульсиях до самого утра.

Минут десять Пупсик всё же постоял в подворотне и лишь когда убедился, что дворик абсолютно пуст, шмыгнул в «свой» подъезд. Дверь в каморку располагалась под лестницей, и была она маленькой – скорее люк, а не дверь, – железной и настолько проржавевшей, что казалась намертво приваренной к металлическому уголку косяка. Тихонько поскуливая от начавшейся головной боли, Пупсик прижался к двери всем телом и, закрыв глаза, попытался настроиться. Некоторое время он думал, что из-за головной боли у него ничего не получится, но затем дверь поддалась, и он чуть ли не кубарем скатился по ступенькам на дно каморки.

Здесь было темно, но тепло и сухо. Тепло потому, что тут находился распределительный вентиль центрального отопления дома, ну а сухость приходилось обеспечивать самому, чтобы сюда даже невзначай не заглянул слесарь жэка.

«Вот я и дома», – подумал он, но эта мысль не принесла ожидаемого облегчения. Он разыскал в углу банку, набрал из вентиля тёплой воды и залпом выпил, даже не почувствовав противного привкуса химикатов, добавляемых в систему отопления для смягчения воды. Затем, уже практически теряя сознание, он на четвереньках пробрался под стенку, где был разослан гофрированный картон – более-менее чистые листы от подобранных на мусорной куче ящиков из-под импортных фруктов, – свернулся калачиком, подтянув колени к подбородку и охватив их руками, и лишь только тогда позволил себе отключиться. Отключиться от переживаний и треволнений сегодняшнего дня, от своей такой скотской жизни, от этого жестокого, чуждого и непонятного ему мира. Но как ему ни было плохо, краешек гаснущего сознания напоследок пожелал всем жильцам не слышать его стонов…

Забытьё навалилось на Пупсика ледяным бездонным космосом, наполненным беззвучными сполохами, терзавшими мозг острыми иглами. Дикая боль заставляла тело биться в конвульсиях, и если бы не оцепенение в руках, мёртвым захватом сковавших колени, Пупсик катался бы по полу каморки, завязываясь в беспамятстве в узлы и хрипя сквозь пузырящуюся изо рта пену. Постепенно ледяная пустота начала отпускать, боль от сполохов уменьшилась, и тогда из окружавшего беспредельного мрака призрачными тенями пришли видения. И это было ещё хуже. Боль сменилась ужасом, глубина которого могла сравниться лишь с глубиной космоса. И именно из этой глубины появились гигантские бесконечные щупальца, которые, вырастая в размерах, устремились к Пупсику, слепо ощущая его присутствие. Они схватили Пупсика, спеленали жёсткой удавкой и потащили туда, где, по идее, находилась глотка Бездны. Вначале он медленно двигался вдоль плотного ряда щупальцев, но движение всё убыстрялось, и вот Пупсик уже не просто падал в бесконечность – летел в чёрное пятно её зева с головокружительной скоростью, но оно, тем не менее, не приближалось ни на йоту. Ужас достиг небывалых размеров, всё естество звенело, как перетянутая струна, готовая вот-вот лопнуть… И действительно, в момент наивысшего напряжения словно что-то разорвалось в голове, вспышка в мгновение ока испепелила ледяную бесконечность и её ужас, оставив вместо них глухую пустоту, затянутую спокойным светящимся туманом. Но это принесло только видимость облегчения, так как на самом деле ужас не рассеялся в прах, а разлетелся острыми осколками, которые угнездились в уголках сознания.

И тогда из тумана стала возникать череда лиц, когда-либо встречавшихся на жизненном пути Пупсика. Был здесь и пожарный, вытащивший его из горящего дома, был и лечащий врач Иван Максимович, относившийся к нему с поистине отеческой заботой, был и санитар, подаривший на прощание пальто, и торговка пирожками, и Верзила, и даже мельком виденный рэкетир с причёской «я из зоны». Вышедшие из тумана, они и сами были туманом – полупрозрачные, бестелесные, они наплывали на него, искажаясь до неузнаваемости, но взгляды у них у всех были сочувствующие и скорбные. Они что-то говорили, беззвучно разевая рты, а, достигнув Пупсика, беспрепятственно проникали в тело и растворялись там холодной, тревожащей душу моросью. Пупсик понимал, откуда это ощущение тревоги: он знал, кто будет последним в бесконечной веренице видений. Тот, кого он никогда в жизни не встречал, но чьим видением заканчивались все его кошмары. Тот, кто и не был видением, поскольку все туманные призраки, входившие сейчас в тело Пупсика, были на самом деле не туманом, а клочками выдыхаемого им пара. Тот, чьего появления Пупсик ждал как избавления, и боялся как наваждения.
1 2 3 4 5 ... 20 >>