ЛИТЕРАТУРА >>
тема: рассказы ЕБ
автор темы:
baturine
цитировать
Без сознания

Я «без сознания». Два года. Нет, я, конечно же, в сознании. Сижу на подушке, смотрю вокруг. Все как положено. Но на самом деле я «без сознания». Как, как? Вот так! «Без сознания» и все! Мне и самому непонятно. Папа говорит, что так бывает. Я «без сознания» потому, что мне два года. Мы гостим у бабули. Мама занята чем-то в доме, сама бабуля хлопочет у печки на улице. Интересное дело, нигде не видел, чтобы печки были на улице. Это оттого, что в доме печь топить жарко.
С утра я помогал бабуле таскать дрова к печи. Дрова, таскала бабуля, а я шлепал за ней, уцепившись за подол платья. Закончив с дровами, мы таким же Макаром принесли ведро угля из кучи у калитки. Щепочки настрогали старым столовым ножом. Ножу этому лет сто. Бабуля говорит, что это подарок Ползунова ее дедушке. Ползунов, это который паровоз выдумал… или вообще всю железную дорогу. Дедушка бабули вместе с Ползуновым строил железную дорогу. Дарил Ползунов целый столовый сервиз. Теперь вот только ножик и остался.
Нож длинный, широкий и слегка загнут полумесяцем. Прямо ятаган какой-то. По всему лезвию нарисованы завитушки, цветочки, буковки. Красивый ножик. Папа как-то повертел его в руках и глубокомысленно произнес: «раритет», - и обращаясь к бабуле: «В вашем роду янычаров не было случайно?». Янычары в нашем роду, сдается мне, были. Если в нашем роду хорошо поковыряться, можно кого угодно найти. Только вот ковыряться пока некому.
Бабуля приставляет «раритет» к полену и стучит по нему молотком, откалывая тонкую щепу. Я сижу посередине двора. Когда бабуля открывает печурку, чтобы забросить в нее дрова или уголь, из печурки вырывается рыжий горячий огонь и дым. Как из трубы паровоза, на котором мы приехали. Бабуля с дедом живут в железнодорожной казарме, в пятидесяти метрах от станционного здания. Казарма – это деревянный барак. Обит «паркетной» дощечкой «под ёлочку» и покрашенный в железнодорожные желто-коричневые цвета. В бараке восемь квартир. Квартира - это кухня, одна комната и огромная русская печка между ними. Здесь же огородик с летней печкой. Чуть поодаль крытый колодец, сортир на четыре посадочных места и двухэтажные сараи. Сортир общий - не разделен на «М-Ж» и посещается не по половым признакам, а по мере необходимости. Первый этаж сарая под скотину или кур, а второй сеновал. Мимо день и ночь барабанят колесными парами пассажирские и товарные поезда.
Станция не бог весь какая. Редкий пассажирский поезд останавливается. Да и не останавливается вовсе. Разве, только, пригородный. Остальные проносятся в дыму и пару с ревом под аккомпанемент колесной дроби. Хотя… Нет силы, которая не покорится моему папе – бравому старлею морской авиации в черной морской форме с голубыми просветами на погонах. Не знаю, что там до других пассажирских поездов. Те, которые везут меня и маму, всегда останавливаются. Впрочем, это даже нельзя назвать остановкой. Поезд притормаживает и тихо едет вдоль перрона.
Перед этим папа достает из чемодана бутылку коньяка «ВК» и бутерброды, завернутые в газету. На последней остановке, перед нашей станцией, он при полном параде направляется в голову состава и до места нашего назначения едет на паровозе. Полный парад - это ярко-желтый ремень с висящим на нем кортиком. В отпуске папа без кортика никуда. Мы даже в рестораны с кортиком ходим. Ну, китель, фуражка, брюки - само собой. Куда же без брюк!
Все время после ухода папы я провожу у окна, прижавшись щекой к стеклу. Мне очень хочется увидеть, что папа делает на паровозе. Не уголь же в топку лопатой кидает. А может и кидает! В приоткрытое окно летят песчинки сажи из паровозной трубы. Я терпеливо заглядываю вперед, лишь иногда отшатываясь, напуганный ревом встречного паровоза. Как папа «договаривается» с паровозной бригадой мне понятно.
На нашей станции состав замедляет ход и ползет вдоль перрона со скоростью бредущей коровы. Со стороны паровоза на перроне появляется папа и на ходу принимает у мамы чемоданы, меня, а затем и саму маму. Потом фуражкой «семафорит» машинисту, и состав под гулкий паровозный гудок набирает скорость. Через минутку, от казармы, «на крыльях» летит бабуля, а от здания вокзала вышагивает деда Федор. Он служит начальником станции. Притормозивший у перрона пассажирский поезд означает только одно – это приехал я. Только моему папе удается тормозить пассажирские составы на нашей станции.
Мне уже два года и я все понимаю и помню. А «без сознания», потому, что когда я вырасту, то забуду все, что со мной сейчас происходит. Ничего не буду помнить! Мне что-то не верится. Я все вижу, все слышу и все понимаю. Может не так как все, но тем не менее. Может, я даже лучше все понимаю, чем остальные. Я даже говорить умею и ходить. Только мне не всегда хочется ходить и говорить. Ну, раз на руках носят, что ходить то? Да и что говорить? Все равно «без сознания»! Но мама согласна с папой. И быть мне «без сознания» еще года два. Когда мне исполнится четыре года, тогда я и начну осознавать себя. Может, они правы? Я и сейчас осознаю, правда, только то, что вокруг меня.
Вон, к примеру. папа с Витей сидят у крылечка на полешках. Между ними деревянная бочка, перевернутая вверх дном. На бочке стоят две граненые стопки и две тарелки – с квашеной капустой и блинчиками. В доме им жарко. Поэтому они пьют водку на улице. Когда вырасту, тоже водку пить буду только на улице. На бочке! Витя, это мой дядя - ну мамин брат и папин шурин. Или деверь? Бутылка спрятана рядом с бочкой в траве. Иногда папа достает ее и разливает по легонько звякающим стопкам. Они в отпуске. Ведут себя тихо, потому – что побаиваются деда. Федора Никифоровича. Если он выйдет и увидит, что они вместо завтрака пьянствуют, то им точно уже будет несдобровать. Дед Федор очень строгий. Если что не по нём, то держись – «мать твою трам-та-ра-рам…». Но, я думаю, что если дед и выйдет сегодня, то не скоро. Папа с Витей тоже так думают. Потому они такие смелые.
Дед болеет. У него рак легких. Иногда ему становится совсем худо. Я знаю. Дед Федо

Тема создана: 2007.06.15 02:01 MSK
1 2 >>
baturine цитировать
Младший Помпа

Когда тебе шесть лет — мир прост и ясен, он состоит из гарнизонной коммунальной квартиры с казенными табуретками, казенными столами, казенными кроватями и казенными жильцами — людьми служилыми и иже с ними. На каждом элементе этого мира, будь то стол, табурет или радиоприемник, синей масляной краской написано имя. Кухонный стол, например, зовут очень просто: инв. № 014, а любимую табуретку цвета морской волны величают сложнее — инв. № 544, а вот трофейный немецкий приемник с проигрывателем имеет два имени: громкое металлическое на груди — «Telefunken», и сзади скромное, все той же синей масляной краской — инв. № 007.
Мир очень прост и ясен, и даже когда вдруг оказывается, что не все так просто, как мнится, и происходит что-то новое, или появляется кто-то новый — мир реагирует просто и ясно, принимая в свои пределы новые события, новые предметы и новых людей. А может это новое просто снисходительно позволяет твоему миру захватить их в плен и расширить свои границы…
Мой мир прост, в нем живут мама и папа, дядя Петя, тетя Валя, матросы с «губы», просто матросы, лейтенанты из нашего полка, их жены и многие, многие другие, кого я очень люблю и без которых не было бы в этом мире меня, а даже если бы и был, то без них и быть бы мне не хотелось.
Меня зовут Жека. В моем мире я самый главный, и весь мой мир послушно вертится вокруг меня, и все люди и вещи просто призваны для того, чтобы быть для меня. После меня самая главная, конечно, мама. Мама! Она неизменна и постоянна с первого дня, как я ее знаю, от нее исходит такой знакомый теплый молочный запах, который я помню с того самого времени, когда, наверное, еще не помнил себя. Она все время рядом, и даже когда ее нет, то есть она куда-то ушла, то она все равно есть и все равно рядом.
Медведица с медвежатами с коврика над моей кроватью, когда я ложусь спать, смотрит на меня очень внимательно и заботливо, совсем как моя мама. Вообще медведица очень похожа на мою маму, она так же, как моя мама, постоянно охраняет меня и своих медвежат, и мама, укладывая меня спать, как бы передает меня на попечение медведицы. На левом потертом углу коврика с медведицей и медвежатами, том, что около моей подушки, с изнанки тоже есть инв. № 118. Как говорит мама: «Эхма! Жизнь наша казенная». Потому, что хоть мы с мамой и не служилые, но уж точно иже с ними.
Мама у меня очень красивая, папа говорит, что вбацался с первого захода и по самые уши. Для меня это не удивительно, я тоже вбацался с первого захода в свою маму, и тоже по самые уши. Так я ее люблю. И когда я ей об этом говорю — она смеется и отвечает, что очень похоже на правду, потому что если судить по величине моих ушей, а они у меня как у маленького слоненка, то меня, вбацавшегося, похоже тянули из мамы именно за уши. Когда я не хочу спать, то смотрю на медведицу и ее медвежат, или отворачиваю угол коврика и смотрю на инв. № 118.
Мой мир полон этих инв. № …, они есть везде: на настольной лампе, радиоприемнике, диване, шкафу, кастрюлях, простынях, подушках, и я не удивлюсь, если вдруг обнаружится, что и у меня где-нибудь на попе, написано синей масляной краской инв. № 1. Единственное, в чем я не сомневаюсь — что там стоит единичка. Потому что в моем мире я главный.
Маму зовут Тамара, как царицу Тамар. Царица Тамар, она была просто Тамар, а моя мама ТамарА, а где-то наверное есть ТамарБ, или ТамарВ. Ну это как с инвентарными номерами — инв. № 111, инв. № 112, инв. № 113 и так далее. Поскольку я Жека, то, видимо, когда-то был царь Жек, а я теперь ЖекА, и есть где-то ЖекБ. Вот с папой как-то неясно.

Сообщение создано: 2007.06.17 00:09 MSK
baturine цитировать
Дед болеет. У него рак легких. Иногда ему становится совсем худо. Я знаю. Дед Федор был здоровущим мужиком. Бабуля говорит, что от него осталась половинка. А еще, бабуля говорит, что деду не страшно умирать. Просто он спешит достроить дом. Дом на две половины – для нас и для Вити. Дед боится умереть до того, как закончит строительство. От папы и Вити толку никакого, им без деда со строительством не сладить. Вчера он дал задание папе и Вите навозить глины на тачке, от речки у железнодорожного моста. Ведер сто - для стройки. Да велел на тачку больше пяти ведер не грузить. А то она сломается. Что-то там не в порядке с колесом. А они вон, вместо глины, водкой балуются. Ну, дед выйдет, он им покажет!
Витя только вернулся из армии. Он даже сейчас на полене сидит в солдатском галифе на босу ногу, так что лямки болтаются у ступней. Папа с Витей чокаются, опрастывают рюмки и начинают пальцами кидать в рот квашеную капусту.
- Нет, Сань, я тут не останусь. Что тут делать? Киснуть на шпалзаводе? И дом мне этот ни к чему. Да и тебе он по боку. Что ты, бросишь морскую авиацию и переедешь сюда? Так это все! Пустая затея! Я вот еще пару недель оттянусь, да двину на Дальний восток. Устроюсь на сейнер…
Папа вертит в руках черный, вороненый пистолет. «Вальтер» называется. Это подарок Вити. Витя служил в армии в Хабаровске. На военном складе. Вместе с другими солдатами он консервировал трофейное оружие, которое после войны, от врагов нам досталось. Папе нравится подарок. Он то и дело вытаскивает его из-за ремня на спине и вертит в руках. Потом снова засовывает за брючный ремень, прикрывает форменной рубашкой бледно-желтого цвета и вытягивает из травы бутылку с водкой. Мама расстраивается из-за этого подарка. Бабуля успокаивает: « …не переживай! Пусть пару дней поиграет, а потом в сортир бросим. Знать, ничего не знаем, и видеть не видели! Потерялся!». Умная у меня бабуля.
Вокруг меня суетятся маленькие пушистые комочки желтого цвета. Бабуля на день выпускает цыплят из сарая. Они, как рассыпанные лимоны на зеленой траве. Их двадцать, а может быть тридцать. Не знаю. Считать то я не умею. Да и зачем мне их считать? Что ли мне делать нечего? Они бестолково бегают по двору, поклевывая что-то насыпанное в чашку. Чтобы мне было веселее, бабуля поставила одну чашку недалеко от меня справа, а другую слева. Цыплята бегают от одной чашки к другой прямо по мне. Я присматриваю за ними краем глаза. Мне они пока не интересны. Я думаю.
На крылечко выходит мама. В руках у нее папины офицерские ботинки и тряпка: «Саша! Когда ты будешь под ноги смотреть? Опять в говно вступил!». Вчера они с папой, при полном параде, гуляли по перрону. Променад называется. Папа важно вышагивал под руку с мамой, в кителе, фуражке и с кортиком, высоко подняв голову. Вот где-то и проглядел, это самое ... Папа ставит стопку на бочку и, поворачиваясь к маме, важно произносит: «Тамара, сколько раз говорить – не говно, а фекалии. В конце концов – ты жена офицера!». Они что-то еще говорят между собой, но я уже не обращаю на них внимания.
Я сердит на деда. Вчера весь день лил дождь. Бабуля посадила меня на кровати в доме. Чтобы я не скучал и не отвлекал ее, дала мне в руки старинный дедовский будильник. Будильника мне хватило надолго. Сначала я старательно открутил на задней стенке будильника маленькие серебряные ключики и сложил у себя между ног. Потом настала очередь звоночка сверху. Дальше будильник разбираться не хотел, и я долго стучал им по металлической кроватной спинке. Будильник мелодично позвякивал при ударах, внутри что-то перекатывалось и тарахтело. Проникнуть внутрь так и не удалось.
От будильника отвлек толстый воробей, усевшийся на подоконник - спрятаться от дождика. Воробей вел себя вызывающе. С подоконника он перепорхнул на кровать и стал заглядывать мне в глаза, «цвиркая» что-то по-своему, по-воробьинному. Рукой поймать его не удалось. Воробей увернулся и перелетел на подоконник. Сначала я кинул в него одним ключиком. Потом другим. Воробей такой шустрый! Он прыгал по подоконнику то в одну, то в другую сторону. Нахал! Совсем не хотел улетать. Потом я кинул в него звоночком. А потом и всем будильником. Было слышно, как будильник жалобно звякнул, упав за подоконником. Когда бабуля закончила свои дела и пришла кормить меня, расчлененный будильник лежал в кустах смородины под окном. Про будильник она не вспомнила.
Скандал разразился, когда дед перед сном стал искать будильник. Без него деду никак. Встает он рано. Будильник конечно не нашелся. Где ж ему найтись, если он под смородиновыми кустами валяется. Следствие длилось недолго - бабуля повинилась сразу.
А за ней и я, изобразив воробья и мою охоту за ним. Потом я слышал дедову возню в темноте под окном и: «Етит, вашу мать! И бабку и внука… трам-та-ра-рам!». Собрали таки будильник, с помощью керосиновой лампы и разэтакой матери. Когда улеглись спать, дед еще долго ворочался и бормотал что-то про себя. Но потом все-таки угомонился.
По ночам мы с бабулей развлекаемся на пару. Мама с папой ночуют на сеновале. Не помещается в квартире наша дружная семейка. Да я еще по ночам задаю жару воплями и требованиями кормежки. Чтобы я не орал, мама по ночам кормит меня грудью. Бабуля стыдит, такой, дескать, большой, а все мамину сиську требуешь. Приходится ей посреди ночи подниматься с постели и тащить меня к маме на сеновал. После кормежки я засыпаю и отбываю назад, в дом. Покоя хватает ненадолго. Около пяти утра я снова начинаю «сабантуй» и мы предпринимаем очередную вылазку к сеновалу. Затем двигаем в коровник – доить частнособственническую буренку.
Коровник прямо под сеновалом, на котором спят мама с папой. Бабуля гремит подойником, омывая буренкино вымя, а потом начинает дергать ее за сиськи, так что струйки звенят о дно подойника. Подойник это ведерко такое с маленьким носиком для слива молока. Бабуля хулиганка! Прошлый раз подсунула меня под корову. К самому соску. Ну, я его и уцепил губами. Смеху потом было! А мне что? Пусть смеются! Сиська коровья, тоже хорошая! Вкусная! Я сижу на

Сообщение создано: 2007.06.15 02:05 MSK
baturine цитировать
Я сижу на плечах бабули, держась левой рукой за её голову, а правой за маленькую кружечку с молоком. В сараях просыпаются петухи и начинают наперебой пробовать голос. Молоко в кружечке вкусное, парное! Нашей корове нравится дойка. От удовольствия она размахивает хвостом и шлепает меня по спине кончиком. Я терплю.
Утром дед проспал. То ли плохо себя чувствовал, то ли будильник подвел. Я думаю будильник. Очень в нем громко перекатывались внутренности. Или мы его своими ночными путешествиями доконали. Будить деда бабуля не стала. Посмотрела, только. Дышит - значит, порядок. Витя дома не ночует - «оголодал в армии и теперь шлындает по девкам. Дорвался на дармовщину!». Бабушка, говорит, что все наши девки любят Витю. Все сразу. Он тоже их любит. Только по очереди – сегодня одну, завтра другую… возвращается Витя только к завтраку. Вот на пару с папой и «завтракают».
Цыплята видимо тоже «без сознания». Одни бегут, не понимая куда, другие пьют воду или клюют. Несколько стоят передо мной и смотрят как я лишаю жизни их собрата. Они не понимают, что я лишаю его жизни. И я не понимаю. Я просто беру одного из этих желтеньких «лимончиков» и крепко держу. Пушистый комочек трепыхается, пытаясь вырваться из моих рук. Я прижимаю ладошки крепко-крепко и держу так, пока цыпленок не перестает шевелиться. Как только шевеление прекращается, я теряю интерес и кладу его себе на колени. Цыплят много и я беру следующего. Все заняты. Жарит-парит бабуля, Витя с папой пьют водку, мама что-то стирает в доме. Никому до меня нет дела. Я тоже занят. Мне интересно.
Половина из цыплят уже лежат на моих коленях. Вторая половина стоит напротив, наблюдая глазами – бусинками за моей деятельностью. На меня падает тень. Кто-то заслонил солнце. Я очень крепко держу очередного глупыша. Поднимаю голову. Дед Федор. Он высокий. Непонятно почему солнечные лучи не просвечивают его насквозь. Такой он худой. Лицо у деда строгое, но не сердитое. Он на меня никогда не сердится. А может и сердится. Я у него не спрашивал. Правда и улыбается он редко. Ну да ему и не до улыбок. Ему всегда больно. Мама говорит, что очень больно. Но дед терпит.
Дед Федор был красным кавалеристом. Я так думаю. В старом сундуке лежит дедова буденовка со звездой. Сам видел. А может и не кавалеристом. А может и не красным. Может буденовка тоже трофейная? Надо его расспросить, когда вырасту. Дед старше бабули. Намного, лет на пятнадцать или двадцать. И женат на ней он вторым браком. От первого у него сын, мой дядя. Где тот дядя я не знаю, и не разу не видел. Как уж там всё произошло, почему дед бросил первую семью и бросил ли? Не знаю. Любовь, наверное. Такая уж у меня бабуля. Ради нее можно забыть и бросить все, что дед и проделал. В семье это не обсуждается. Просто я краем уха слышал…
Я смотрю в глаза своему деду кавалеристу ясными, честными глазами. Такие уж у меня глаза. Честными, потому, что не чувствую я за собой никакой вины. Я хоть и сердит на него за будильник, но не до такой же степени. Сижу себе тихо, никому не мешаю, никого не отвлекаю. Занимаюсь с цыплятами. Может, и он за будильник вспомнил? Дед он худой-то, худой. А по шее даст только так. Потому Витя с папой его и побаиваются. Он с ними особенно не церемонится. Но и не злоупотребляет. Все держится на вероятности того, что можно получить по шее. Пока до этого не доходило. Сижу-то я тихо, но тоже ощущаю эту… ну, вероятность. Сильная все-таки вещь, эта самая вероятность.
Увидев, что дед вышел из дома, бабуля подходит к нам, вытирая руки о фартук. Вдвоем они смотрят на меня и россыпь цыплят на моих коленях. Бабуля молчит, поглядывая в глаза деду. Ей видимо тоже интересно, получу я по шее или нет. Я знаю, что дед меня не обидит. Разве что выматерит, да и то негромко, как бы сам с собой. Не! Бабуля не позволит. Дед хмурит брови, берет себя двумя пальцами за нос, как будто снимая с него что-то, и, чуть помедлив, говорит: «Цепкий парень будет. Ишь, как он их!».
Инцидент исчерпан. Дед отворачивается. На очереди Витя и папа. Облегченно вздохнув, бабуля начинает говорить что-то про цыплят - руки их брать не надо, потому, что они тоже хотят жить. Мне радостно, что я не получил по шее. Я смеюсь и киваю в ответ, а сам наблюдаю за дедом. Интересно даст он по шее папе или Вите? На бочке нет уже ни стопок, ни бутылки, ни квашеной капусты. Под смородину сбросили. По их распаренным физиономиям и дураку понятно, чего они там «завтракают». Целую бутылку на завтрак опустошили. Не иначе!
Через десять минут Витя с папой «обласканные» дедом держат курс к железнодорожному мосту. Я с ними. Папа несет ведро, лопату и полотенце. Витя катит тачку. Мы идем, как будто за глиной. Но это так, для блезиру! На самом деле мы идем на речку купаться. Это они идут. А я то еду, со всеми удобствами. Тачка больше для вида, чтобы не показалось, что мы бездельничаем. Я сижу на одеяле, прямо в тачке, и, раскрыв рот поглядываю по сторонам. Витя останавливается и пальцем поднимает мне нижнюю челюсть: « Жека! Рот закрой – ворона залетит».
В свои два года ездил я уже на поезде, плавал на катере, летал на самолете и даже на вертолете. А когда я сидел у мамы в животе, нас переехала телега, запряженная лошадью. Мама работала на почте и была беременная мной. В Шкотово, на станции она принимала с поезда почту на телегу. Паровоз неожиданно загудел и пустил себе под колеса целое облако белого, горячего пара. Лошадь испугалась, что ее ошпарит паровозным паром, и бросилась бежать вместе с телегой. Ну и переехала моей беременной маме ногу. Так, что я за свои два года уже повидал, а вот на тачке мне кататься не приходилось.
Я смотрю вверх на небо. Оно глубокое и синее, и качается. Или это моя тачка качается? Дедушка ведь говорил, что колесо не в порядке. Вот оно и вихляется, как подстреленное. Восьмеркой. Нас сопровождает целая ватага пацанов. Все соседские, казарменные. Они за папой постоянно хвостом ходят. Мы выезжаем к мосту. От него пахнет перегретым железом и креозотом. Это мазь такая, вроде колесной. Ей шпалы пропитывают. И еще полынью пахнет.

Сообщение создано: 2007.06.15 02:13 MSK
baturine цитировать
Я сижу на плечах бабули, держась левой рукой за её голову, а правой за маленькую кружечку с молоком. В сараях просыпаются петухи и начинают наперебой пробовать голос. Молоко в кружечке вкусное, парное! Нашей корове нравится дойка. От удовольствия она размахивает хвостом и шлепает меня по спине кончиком. Я терплю.
Утром дед проспал. То ли плохо себя чувствовал, то ли будильник подвел. Я думаю будильник. Очень в нем громко перекатывались внутренности. Или мы его своими ночными путешествиями доконали. Будить деда бабуля не стала. Посмотрела, только. Дышит - значит, порядок. Витя дома не ночует - «оголодал в армии и теперь шлындает по девкам. Дорвался на дармовщину!». Бабушка, говорит, что все наши девки любят Витю. Все сразу. Он тоже их любит. Только по очереди – сегодня одну, завтра другую… возвращается Витя только к завтраку. Вот на пару с папой и «завтракают».
Цыплята видимо тоже «без сознания». Одни бегут, не понимая куда, другие пьют воду или клюют. Несколько стоят передо мной и смотрят как я лишаю жизни их собрата. Они не понимают, что я лишаю его жизни. И я не понимаю. Я просто беру одного из этих желтеньких «лимончиков» и крепко держу. Пушистый комочек трепыхается, пытаясь вырваться из моих рук. Я прижимаю ладошки крепко-крепко и держу так, пока цыпленок не перестает шевелиться. Как только шевеление прекращается, я теряю интерес и кладу его себе на колени. Цыплят много и я беру следующего. Все заняты. Жарит-парит бабуля, Витя с папой пьют водку, мама что-то стирает в доме. Никому до меня нет дела. Я тоже занят. Мне интересно.
Половина из цыплят уже лежат на моих коленях. Вторая половина стоит напротив, наблюдая глазами – бусинками за моей деятельностью. На меня падает тень. Кто-то заслонил солнце. Я очень крепко держу очередного глупыша. Поднимаю голову. Дед Федор. Он высокий. Непонятно почему солнечные лучи не просвечивают его насквозь. Такой он худой. Лицо у деда строгое, но не сердитое. Он на меня никогда не сердится. А может и сердится. Я у него не спрашивал. Правда и улыбается он редко. Ну да ему и не до улыбок. Ему всегда больно. Мама говорит, что очень больно. Но дед терпит.
Дед Федор был красным кавалеристом. Я так думаю. В старом сундуке лежит дедова буденовка со звездой. Сам видел. А может и не кавалеристом. А может и не красным. Может буденовка тоже трофейная? Надо его расспросить, когда вырасту. Дед старше бабули. Намного, лет на пятнадцать или двадцать. И женат на ней он вторым браком. От первого у него сын, мой дядя. Где тот дядя я не знаю, и не разу не видел. Как уж там всё произошло, почему дед бросил первую семью и бросил ли? Не знаю. Любовь, наверное. Такая уж у меня бабуля. Ради нее можно забыть и бросить все, что дед и проделал. В семье это не обсуждается. Просто я краем уха слышал…
Я смотрю в глаза своему деду кавалеристу ясными, честными глазами. Такие уж у меня глаза. Честными, потому, что не чувствую я за собой никакой вины. Я хоть и сердит на него за будильник, но не до такой же степени. Сижу себе тихо, никому не мешаю, никого не отвлекаю. Занимаюсь с цыплятами. Может, и он за будильник вспомнил? Дед он худой-то, худой. А по шее даст только так. Потому Витя с папой его и побаиваются. Он с ними особенно не церемонится. Но и не злоупотребляет. Все держится на вероятности того, что можно получить по шее. Пока до этого не доходило. Сижу-то я тихо, но тоже ощущаю эту… ну, вероятность. Сильная все-таки вещь, эта самая вероятность.
Увидев, что дед вышел из дома, бабуля подходит к нам, вытирая руки о фартук. Вдвоем они смотрят на меня и россыпь цыплят на моих коленях. Бабуля молчит, поглядывая в глаза деду. Ей видимо тоже интересно, получу я по шее или нет. Я знаю, что дед меня не обидит. Разве что выматерит, да и то негромко, как бы сам с собой. Не! Бабуля не позволит. Дед хмурит брови, берет себя двумя пальцами за нос, как будто снимая с него что-то, и, чуть помедлив, говорит: «Цепкий парень будет. Ишь, как он их!».
Инцидент исчерпан. Дед отворачивается. На очереди Витя и папа. Облегченно вздохнув, бабуля начинает говорить что-то про цыплят - руки их брать не надо, потому, что они тоже хотят жить. Мне радостно, что я не получил по шее. Я смеюсь и киваю в ответ, а сам наблюдаю за дедом. Интересно даст он по шее папе или Вите? На бочке нет уже ни стопок, ни бутылки, ни квашеной капусты. Под смородину сбросили. По их распаренным физиономиям и дураку понятно, чего они там «завтракают». Целую бутылку на завтрак опустошили. Не иначе!
Через десять минут Витя с папой «обласканные» дедом держат курс к железнодорожному мосту. Я с ними. Папа несет ведро, лопату и полотенце. Витя катит тачку. Мы идем, как будто за глиной. Но это так, для блезиру! На самом деле мы идем на речку купаться. Это они идут. А я то еду, со всеми удобствами. Тачка больше для вида, чтобы не показалось, что мы бездельничаем. Я сижу на одеяле, прямо в тачке, и, раскрыв рот поглядываю по сторонам. Витя останавливается и пальцем поднимает мне нижнюю челюсть: « Жека! Рот закрой – ворона залетит».
В свои два года ездил я уже на поезде, плавал на катере, летал на самолете и даже на вертолете. А когда я сидел у мамы в животе, нас переехала телега, запряженная лошадью. Мама работала на почте и была беременная мной. В Шкотово, на станции она принимала с поезда почту на телегу. Паровоз неожиданно загудел и пустил себе под колеса целое облако белого, горячего пара. Лошадь испугалась, что ее ошпарит паровозным паром, и бросилась бежать вместе с телегой. Ну и переехала моей беременной маме ногу. Так, что я за свои два года уже повидал, а вот на тачке мне кататься не приходилось.
Я смотрю вверх на небо. Оно глубокое и синее, и качается. Или это моя тачка качается? Дедушка ведь говорил, что колесо не в порядке. Вот оно и вихляется, как подстреленное. Восьмеркой. Нас сопровождает целая ватага пацанов. Все соседские, казарменные. Они за папой постоянно хвостом ходят. Мы выезжаем к мосту. От него пахнет перегретым железом и креозотом. Это мазь такая, вроде колесной. Ей шпалы пропитывают. И еще полынью пахнет.

Сообщение создано: 2007.06.15 02:16 MSK
baturine цитировать
Если сорвать цветки полыни, растереть в ладонях и накрыть ими нос, то запах просто классный. Это меня дедушка научил. В маленькой будочке у моста видно стрелка цвета хаки с ружьем. Охраняет! От врагов, чтобы мост не взорвали. Это папа пацанам объясняет. Он не может иначе. Ну, без врагов социализма. Они, эти враги, только и ждут, когда мы бдительность потеряем. А уж тогда, они на нас навалятся. Но мы тоже не лыком шиты, врагам такого жару зададим, если что. Папа у меня борттехник. Или бортмеханник? Летает вместе с майором дядей Петей на большом серебряном бомбардировщике. «Нам вместо рук дала отчизна крылья, а вместо сердца пламенный мотор…». Папа часто напевает эту песню. Он летает и учится в академии. По политической части. Поэтому старается везде блеснуть своей политической подкованностью.
Из будки обходчика нам машет желтым флажком Лёля. Вообще-то она Аня, но я зову её лёлей. Это моя крестная. Крестили меня, соблюдая конспирацию, прямо на дому. В лёлиной квартире. Крестил батюшка, приехавший тайно по просьбе бабули, из какой-то Барнаульской церквухи. Прибыл в цивильном. Ну, в гражданской одежде. Произошло всё без согласия папы и мамы. Да они и не знают. Никто не должен знать. Бабуля, даже мой нательный крестик убрала в комод. А то дадут моему папе по его офицерской «шляпе». Отнимут партбилет и с треском вышибут из Тихоокеанского флота. И ни в какой другой, уже не возьмут. А так - он не знает, с него и взятки гладки. Крестным был Витя. Так что, про крещение знаем только я, Лёля, Витя, да бабуля с батюшкой. Секрет!
А вон там, в ватаге пацанов бежит Лёлин сын Вовка. Ему лет двенадцать, а может четырнадцать, и он постоянно возится со мной. Иногда меня даже оставляют на него. Вовкин папа погиб на войне. Потому Вовка и Лёля живут вдвоем. В квартире по соседству с бабулей и дедом. Мы все с ними дружим. Дед говорит, что Лёля «пропадает без мужика». Абы какого мужика Лёля не хочет, а путные или погибли на войне или все замужем. Лёля очень красивая, когда я вырасту, то сам на ней женюсь. Вот! Работает она путевым обходчиком, и когда по мосту идут поезда, показывает машинистам желтый флажок. Дескать, все нормально - опасности нет. Ну, а уж, если опасность, то флажок красный. А еще она дудит в дудку перед проходом поезда. Голос у дудки противный – визгливый такой. Это чтобы предупредить людей, которые идут по мосту пешком. Смотрите, люди, паровоз едет. Брысь с моста!
Дальше дорога идет под уклон. Витя разгоняет мою «тачанку» и мы с ветерком несемся под мост к самому берегу. Только колесо восьмерит – дык-дык, дык-дык, дык-дык! Пацаны бегут рядом и весело кричат: «Царь, царь!». Это про меня. В том смысле, что я, как царь в карете на этой самой тачке. Дорога поворачивает под мост и выходит на поляну. Это пляж. Сразу за поляной речной обрыв. Папа говорит, что народу здесь больше, чем в Ялте. А в Ялте народу «сотни тыщ». Значит здесь больше, чем «сотни тыщ». И все голые. Одни греются на берегу, лежа прямо на траве или на подстеленных покрывалах. Другие прыгают в речку и плещутся там как утки. Речка и не речка, а суп с клецками.
А клецки, это мы. Потому, что уже через пять минут мы все сидим в речке. Я купаюсь вместе с Витей. Держусь за его шею, а он плывет на другой берег. Там бережок низкий и песочек на нем. Речка неширокая и называется Черемшанка. Непонятно почему ее так прозвали - черемши здесь нет. Это ведь не Дальний Восток. Мы выбираемся поваляться на песочке. Папа тоже с нами. И пацаны все здесь. Мы загораем, купаемся, снова загораем, пока на противоположном берегу, рядом с одиноко стоящей тачкой, не появляется дед. Время к обеду. Про глину то мы забыли! Нам надо сегодня привезти сто ведер глины!
Через пять минут Витя и папа в мокрых трусах, как ошпаренные, катят тачку к яру. Они тоже забыли. Я в тачке. Мы едем копать глину. Дед не сказал ни слова. Понял, что его увидели, повернулся и пошел в казарму. Папа лопатой отваливает от обрыва глину и мельчит ее. Глина сухая, поэтому Витя просто нагребает ведром и ссыпает в тачку. Все пять ведер! Витя смотрит на тачку, наполненную едва на четверть. Поворачивается к папе и говорит: «Сань, что мы ее по пять ведер возить будем. Это двадцать раз туда-обратно. Каторга! Давай хоть по десять ведер сыпать». Папа согласен. Не возражаю и я. Действительно каторга! Сыпем по десять!
Ура! Меня сажают поверх кучи. Дык-дык! Дык-дык! Дык-дык! Папа с Витей весело катят тачку. Дык-дык! Дык-дык! Дык-дык! Я весело размахиваю прутиком, подгоняя папу и Витю. Дык-дык! Дык-дык! Дык-дык! По мосту в дыму летит паровоз. Дык-дык! Дык-дык! Дык-дык! Наперегонки! Догоним паровоз! Дык-дык! Дык-дык! Дык-дык!… Брык! Колесо не выдерживает гонок с паровозом. Я лечу кубарем с тачки. Тачка переворачивается. Десять ведер глины рассыпаются ровным слоем на дороге. Сверху на глину, ровным слоем рассыпаются папа и Витя. Мне не больно, просто перепугался, но все равно реву что есть силы.
На обед мы появляемся с триумфом. Папа и Витя тащат на руках тачку. Я сижу в тачке и придерживаю обломки колеса. Вся компания, как черти, перемазана глиной. Дед смотрит на процессию. Папа с Витей стоят, понурив головы, даже не опустив тачку на землю. Немая сцена. У деда из ноздрей, как из-под крышки чайника, начинает свистеть пар. Он сдерживается, только плюет в сердцах и уходит в дом. Вот поэтому он и боится умереть, не достроив дом. От папы с Витей толку никакого!
Всю неделю папа, Витя и я отмаливаем грехи перед дедом. Вечером того дня как сломалась тачка, он раздолбал всех по полной программе – через разэтакую мать и трам-та-ра-рам. В конце дед сказал: «Э, да что с вами разговаривать. Время только тратить. Раздолбаи! Я лучше вот с ним поговорю», - и показал на меня: «Вырастет и поговорю. По душам». Всю неделю мы работаем на доме вместе. Дед руководит, «раздолбаи» пашут, а я за ними наблюдаю с подушки.
До глины от нового дома метров двести. Все сто ведер папа с Витей принесли на руках, в ведрах. Дед тачку не стал ремонтировать. Вот им наука-то! Дед спешит – до осени надо над срубом поставить крышу. Ч

Сообщение создано: 2007.06.15 02:26 MSK
baturine цитировать
Чего только мы не делали! Поднимали бревна на новый сруб, месили раствор, копали яму для сортира. Вечером бегали на речку окунуться - пот смыть. Бездельничать некогда. Реабилитировались тоже по полной программе. Дед на нас зла не держит. Сегодня суббота. Отдыхаем.
Папа второй день не может найти «Вальтер» подаренный Витей. Где только он не ищет. И в шкафу, и в сундуке. Смородиновые кусты все исползал на коленках. Даже до речки дошел от казармы, глядя себе под ноги. Вдруг выронил, когда с тачкой купаться ездили. Нет нигде «Вальтера». «Мистика», - говорит Витя: «Вот он был, и вот его уже нет». Ну, «Вальтера» нет. Под моей дворовой подушкой папа тоже поискал – не я ли его куда-нибудь наладил, как тот будильник. Знаю, знаю, где этот пистолет. Не иначе, в сортире, в фекалиях булькает. Фекалии это… ну, вы сами знаете.
Дед с сочувствием смотрит на папины поиски. Сегодня ему лучше. В смысле здоровья. Решил дед папу подбодрить. У деда, тоже был… револьвер. Наган называется. Когда папа теряют последнюю надежду найти «Вальтер», дед, прищурившись, говорит: «Сань, оно тебе надо? У вас в морской авиации пистолетов нет что ли? Нужда будет - выдадут. А с этим одни заботы. Спрячешь в одно место. И только думаешь! Не! Плохо спрятал, надо понадежнее. И носишься, как кура с яйцом, с этим стволом. Не дай бог кто найдет! Не дай бог, кто придет! Одни страдания. Плюнь! Пропал и, слава богу. Сколько проблем сразу отпало! Был у меня наган…». Дед кашляет. Дело в вечер. Сидят втроем кругом бочонка. Стопки уже три. Ну и я тут же, рядышком кручусь. Слушаю.
Так вот, у деда был наган. Он его притаранил с Гражданской войны. Носился как эта, с яйцом… ну, кура! Прятал туда, сюда. В подполе зарывал, в сарае за стрехой прятал, в поленницу закладывал. Притомился он от таких переживаний. Отдал бабуле, чтобы понадежнее заховала. А та револьвер в тряпочку и за банку с чаем, в кухонный буфет. Обругал дед её за бестолковость., ну да, там наган и остался. До войны еще это было. Дед видно с кем-то из друзей во хмелю побеседовал на эту тему. Дотекло про револьвер куда положено. Какими путями, от кого - дед и не чает.
Пришли однажды поутру. Трое. В галифе, с портупеями, револьверами и ордером на обыск. Молвят: «Строковы здесь проживают? Здравствуйте Федор Никифорович! Здравствуйте Мария Филипповна! Гостей принимаете? Дошло, до органов, что имеется у вас револьвер, без законных на то оснований. И неплохо бы его, по добру - по здорову, то есть добровольно, выдать органам, стоящим на страже социалистической законности. Потому, как облегчает, значит, вину. Нет ничего такого? Ну, хорошо! Мы сами пошукаем! А Вы, пока бельишко, там какое, соберите, покушать чего. Как найдем, так вы с нами и проследуете куда положено».
Обмер дед. Тюрьма «голимая»! «Голимая - это значит не минучая. Ну, то есть не отвертеться. А он уж в то время начальником станции был. Знал, чем приходы таких гостей кончаются. С другой стороны, каждому известно, если он, конечно, не полный кретин, что явка с повинной – прямая дорога в тюрьму. Знает, что найдут револьвер соколики, чекисты оперуполномоченные. Да, нет. Самому сдаваться не к лицу. Ищите! Пошел собирать вещички, чтобы в тюрьму проследовать, как и надлежит всем подозрительным советской власти элементам.
Припёрлись гости раненько, с самого утра. Бабуля как раз наладилась хлеб домашний печь. Стоит у печи. Руки в тесте. Лепит караваи, чтоб на противень их шлепнуть, да в печку отправить. Буфет, в котором револьвер в тряпочке, по левую руку. Рядышком. Соколики разошлись. Один в комнату, в платяном шкафу шарит, другой со щупом в подпол нырнул, где дед закапывал-выкапывал свой револьвер. А третий по сараям шерстит. Знают где шукать. Только они делом занялись, бабуля и протяни руку в буфет за банку с чаем. Хвать револьвер и прямо в тряпочке в кусок теста его. И давай каравай лепить. Бросила на противень и в печь.
Тут и дед вышел с саквояжем из комнаты. Сел за кухонный стол. Коленки трясутся. Не доводилось еще в тюрьме сиживать. Бабуля, знай себе, караваи лепит и в печь отправляет. Какие готовы, те на стол выкладывает. Соколик, который из подпола – выбрался, отряхнулся от паутины и пыли. Позвольте, говорит, гражданочка Мария Филипповна, вас побеспокоить. Оттеснил от буфета и давай шебуршать банками да стаканами с тарелками. Дед как увидел, куда он полез, так сразу и напрягся. Все! Приехал! Сейчас обладатель галифе вытащит тряпочку, а в тряпочке самое «оно» и есть. Как у гадалки: лежит тебе, Фёдор Никифорович, прямая дорога в казенный дом. Вещички собрал, пора и сухари складывать.

Сообщение создано: 2007.06.15 02:28 MSK
baturine цитировать
Опер шуршал-шуршал, буфет закрыл и давай дальше по полкам шнырять. Не нашел?! У деда глаза на лоб. Чудеса в решете! Долго ли, коротко ли – уморились искать. Хлеб вновь испеченный, тут же на столе, на полотенце. Сдвинули они хлеб на бочок стола, в сторонку, заполнили на столе протокол. Не найдено мол ничего. Расписались все. Дед тоже подпись поставил. Принесли извинения, дед их принял со всей душой. А спина-то у самого мокрая. Не поймет ничего. Ногой саквояж с бельишком и сухарями задвинул под стол. Провожать гостей незваных пошел. Покурил у калитки – убедился, что не вернутся гости дорогие. И в дом. «Маруся!», - говорит: «Да как же так? Где револьвер?». Бабуля ему и рассказала, как дело было. А дед и говорит ей в сердцах: «Дура ты, Маруся, дура! А вдруг в нем патроны бы были?». А Бабуля в ответ: «Бахнуло бы и шут с ним. С патронами, без патронов – все одно в тюрьме сидеть. Была бы я дура, Федя, ты бы уже нары обживал в районном НКВД!».
Дед заканчивает свою байку. Папа с Витей держатся за рюмки. Впечатление, что если бы не рюмки, то они упадут.
«А могли забить в тигули и без револьвера, подвесили бы известно за что, сам бы все и рассказал и показал. Видно приличными людьми были, соколики-то», - дед берет стопку и заканчивает: «Вот такая револьверная история».
Револьвер деду бабуля так и не отдала. Надо думать он по соседству с «Вальтером» булькает. В этих, как их? В фекалиях. Папа после дедовского рассказа успокоился. Понял куда «Вальтер» пропал. Прочувствовал, видимо, ситуацию. Под стопочку и не такие горести на задний план отходят.
Сегодня меня оставили на попечение Вовки. Дедушка ушел на станцию работать. Мама с папой поехали в Барнаул по магазинам. Посадили мы маму с папой на пригородный поезд, бабуля сдала меня на руки Вовке и ушла в магазин на шпалопропиточный завод. Вовке строго-настрого велено не спускать с меня глаз. До железнодорожного полотна метров пятьдесят. При желании вполне можно туда дойти-доползти. Я сижу все на той же подушке. Что ходить-то? Мне и так все видно. Цыплят ко мне больше не подпускают. Никто не хочет, чтобы я устроил им новое побоище. Вовке не сидится на месте. Скучно ему со мной. Он то и дело отбегает то к сараям, где кучкуется казарменная пацанва, то в колодцу, где девчонки что-то обсуждают на скамеечке. Отбегает, прибегает, отбегает, прибегает, отбегает… Ответственный парень. Посмотрит, что у меня полный порядок и снова бежит по своим делам. Но через пять минут опять чешет ко мне «во все лопатки» – посмотреть, не придавил ли я тут еще кого.
Наконец ему надоедает беготня. Я перекочевываю на Вовкиных руках на траву напротив скамейки с девчонками. Девчонки о чем–то шепчутся и, заодно, приглядывают за мной. Да и Вовка недалеко. Метрах в пятнадцати. Ему меня отлично видно. Я глазею на станцию, железнодорожные пути и слушаю девчоночьи разговоры. Мне не скучно. Из-за речки доносится паровозный гудок и нарастает лязг двигающегося состава. Минуты через две на один из станционных путей прибывает товарняк. Будет пропускать пассажирские поезда.
Двери теплушек одновременно разъезжаются в стороны. Теплушки, это вагоны такие деревянные, во время войны в них солдат возили, а теперь арбузы. На насыпь прыгают мужики. Загорелые, как головешки. В сапогах с загнутыми носами. В цветастых полосатых халатах и с титюбейками. Тьфу ты! С тюбетейками на головах. Это шляпа такая узбецкая, и теплушка тоже узбецкая. У некоторых на головах намотаны куски ткани. Чалма называется. Это, я думаю, таджицкая теплушка. У всех бороды или усы и ножи на поясах. Бармалеи какие-то! В теплушке чуть дальше усачи в огромных кепках. Эти с Кавказа! А вон те, с плоскими лицами и белыми кульками на головах, киргизы или казахи. «Союз Нерушимый!». Они везут на восток арбузы, дыни, виноград, а двери открыли для проветривания. Чтобы не запеклось всё в вагонах. Лето. Жарко!
Пацанва у сараев оживляется. Собрались кучкой голова к голове и держат совет. Арбузную экспедицию планируют. За железнодорожными путями лесополоса. Переберутся туда и из кустов будут арбузы с дынями тягать потихоньку. Совет заканчивается. Вовка подхватывает меня на руки. Значит я с ними. Пацаны рассыпаются по одному и расходятся в разные стороны. Проникнуть в лесополосу надо так, чтобы не привлечь внимания узбеков. Не говоря уже о таджиках! Вовка обнимает меня под мою толстую задницу. А я крепко обхватываю его руками и ногами. Не исключено, что нам придется на пару побегать. Минут через пятнадцать, обойдя состав далеко сзади, мы оказываемся в кустах напротив середины стоящего товарняка. Его еле видно из-за кустов, двери вагонов распахнуты настежь, на обе стороны.
Вкусно пахнет какой-то едой. Плов, наверное. Моя мама тоже вкусно плов готовит. Как узбечка. Она и похожа на узбечку. Бабуля говорит, что в ней «греческая кровь наружу лезет». Всем известно, что бабушка моей бабули была гречанкой. Мы с Вовкой последние. Пацаны уже ждут нас. Вовка опускает меня на землю. Всей гоп-компанией нарывают копну травы и усаживают меня на нее под деревом. Шепчутся о чем-то и разбегаются по посадке вдоль состава. Вовка дает мне указание сидеть тихо и ни шагу в сторону. Я согласно киваю головой.
С другой стороны товарняка с ревом проносится пассажирский поезд. Какие уж тут гуляния? Самому мне теперь через пути не перебраться. Мы и раньше ходили сюда. Правда, по другому поводу. Вовка с пацанами, пока я ожидал их в посадке, укладывали на рельсы огромные гвозди и дожидались пока товарняк или пассажирский переедут эти гвозди. Из гвоздя получалась плоская пластина, из которой потом можно было сделать классный маленький кинжал. Минут десять я остаюсь один. Это меня не беспокоит. Я знаю, что рано или поздно за мной придут.

Сообщение создано: 2007.06.15 02:31 MSK
baturine цитировать
Вовка появляется с арбузом и кистью винограда. Арбуз кладет на землю рядом со мной, а кисть сует мне в руки. Отрывает виноградинку и сует мне в рот. Потом несколько себе. Втыкает в полосатый мячик кинжал из гвоздя, расплющенного поездом, и разваливает пополам. Спелый арбуз. Сам разваливается, от одного прикосновения. Вовка запускает ладонь в середину арбуза, выламывает сердцевину и подает её мне в руки. «Сиди тихо!», шепчет он и исчезает в кустах в направлении товарняка. Конечно, тихо - сижу-то я в десяти метрах от состава. Меня не видно, а я хорошо вижу двух узбеков около вагона. Они громко, гортанно говорят о чем-то. Мне непонятно о чем они говорят. А ещё, они постоянно что-то жуют, и сплевываю себе под ноги зеленые тягучие слюни. Как наша корова. Oна, корова, тоже все время траву жует и слюни у нее такие же зеленые.
Я вспоминаю об арбузной сердцевине и виноградной кисти в своих руках. Откусываю от сердцевины. Она сочная и сладкая. Сок капает мне на голые коленки. Отрываю губами виноградинку от кисти. Через минуту я весь становлюсь липким и сладким. Как поросенок. Через десять минут я охраняю уже два арбуза и дыню. Пацаны появляются и исчезают. Через двадцать минут около меня горка арбузов и желтых, как цыплята, дынь. Дела идут в гору. В арбузную гору. У нас. А у узбеков под гору.
Вовка появлялся уже трижды. Каждый раз с парой арбузов или дынь. Пока все тихо. Приканчиваю арбузную серединку. Теперь занимаюсь кусочками дыни, нарезанными Вовкой. А виноград после арбуза и дыни становится кислым. Сижу себе в тенёчке и мне здоровски – тепло и вкусно. Только одна неприятность – на мои богатства позарились пчелы. Или осы? Не знаю. Бабушка говорила, что они ядовитые. Если много ос ужалят, то можно даже умереть. Но я стараюсь с ними вести себя вежливо. Они тоже меня не трогают, просто ползают по арбузу, винограду и кусочкам дыни. Витя говорит, что вежливость – залог здоровья. Только одна оса пытается усесться на мою дыню, когда я протягиваю руку за новым куском. Трясу рукой. Пчела отлетает. Или оса? Мне не жалко, ешьте! Вон сколько всего. Но и вы не жадничайте! Всем хватит!
Со стороны теплушки раздается треск кустов. Пока я занимаюсь с пчелой, один из Бармалеев подбирается через кусты прямо ко мне. Задрав свой драный халат, он усаживается за моим деревом, напротив меня. Куча арбузов зеленая, и ее не видно за листьями кустов. А меня не видно за деревом и кучей арбузов. Я сижу тихо и стараюсь не дышать. Чтобы Бармалей не услышал меня. Услышит – тюрьма «голимая».
Бармалей возится за деревом. Раздается треск, как будто халат порвался. Плов, наверное, не свежий. Головы, бороды и усов не видно, только полосатый халат. И этот полосатый халат бормочет какие-то слова, шуршит газетой и ехидно хихикает. Представляет, как кто-нибудь наступит в его кучу. Бармалей противный! Я не шевелюсь. Даже руку с дыней за спину спрятал.
Наконец! Все заканчивается! Халат поднимается, бормоча что-то и, медленно, крадучись начинает выбираться из кустов в сторону железнодорожной колеи. Я вздыхаю с облегчением. Пронесло! Ветерок из–за дерева доносит бармалейский душок. Сморщив нос, чтобы в него не попадал этот запах, я сходу, из-за спины засовываю в рот кусок дыни. Перебить душок…
Во рту у меня что-то взрывается. Рот широко открывается сам собой. Кусок дыни вываливается изо рта, а вместе с ним пчела, которую я засунул в рот. Мне больно, изо рта текут слюни, из носа сопли, а из глаз слезы. Язык сразу же немеет. Увидев пчелу, я так пугаюсь, что, вместе со слюнями, извергаю жуткий вопль. Мне страшно. А вдруг я умру? Они ведь ядовитые! Ору, с перепугу, громко и старательно. Меня слышно за речкой. Кусты начинают трещать со всех сторон. Это пацаны, услышав мои вопли, несутся на помощь.
Пацаны не успевают. Бармалей, сидевший за моим деревом, появляется первым. При виде меня и кучи арбузов, глаза у него становятся круглыми. «О! Шайтан!», - произносит он в растерянности. На «сцене», как ястребок на бреющем полете, появляется Вовка. На бегу, он пытается подхватить меня на руки. Ему почти удается, но Бармалей успевает зацепиться за мою рубаху. Он начинает гортанно голосить на всю округу. Со стороны товарняка, в ответ раздаются крики. Много криков. Потом нещадный треск в кустах. Это все Бармалеи, со всей Средней Азии ломятся на выручку своему кунаку. Кунак кричит и держит меня за рубаху на весу. Я, как сокол, планирую на рубахе, растопырив ноги и руки. Чтобы не придушить, узбек перехватывает меня руками и прижимает к своему халату. Я захожусь в реве. От халата воняет чем-то незнакомым. И душок этот еще. Мне больно и страшно. Я уже не чувствую всю нижнюю половину головы. Все что я могу - это орать.
Вовка и еще пара подоспевших пацанов предпринимают отчаянную попытку отбить меня. Они одновременно наскакивают на Бармалея. Двое хватаются за полосатый халат, а Вовка за мою рубаху и тянут в разные стороны. Слышен треск халата. Но куда там. Ничего не получается. Таджик отбрасывает всех. Бьется за меня, будто, у него пытаются отнять родного сына. Треск кустов обрушивается на нас снова. Появляются пять или шесть узбекских джигитов. И у всех в руках ножи. Лезвия жутко поблескивают.
От их блеска мне становится совсем плохо. Сейчас нас всех зарежут! И пацанов, и Вовку, и меня! За деревом кто-то кричит про Шайтана и трясет ногой. Бармалейская куча! Перевес на стороне противника. Пацаны и Вовка исчезают за кустами. Что же им? На ножи кидаться? Поле боя остается за победителями.
Не переведя дух, Бармалеи начинают совещание. Они показывают друг другу на меня, на арбузы и дыни, слышно только быстрый говор: «Дыр-дыр, хыр, гыр-быр быхыр. Шайтан! Хур-дур, гыр-мыр. О! Шайтан! Басмач лар!». Все энергично жестикулируют ножами. Потом прячут их в ножны. «Басмач лар» - это про меня и Вовку. Ну, про всех нас. Самый седой из них в разговоре не участвует. Он сломил веточку и чистит свои оранжевые, с загнутыми носами сапоги. Потом он подходит к моему Бармалею, берет меня на руки и сердито говорит ему, указывая за дерево. Бармалей виновато опускает голов

Сообщение создано: 2007.06.15 02:32 MSK
baturine цитировать
Бармалей виновато опускает голову. Я продолжаю орать, высунув язык. Язык мой вовсе не мой, а сорделька. Во рту не помещается. Седой смотрит на мой язык, на дыню, по которой ползают пчелы и все понимает. Он снова передает меня Бармалею, берет пальцами одной руки за язык, а пальцами второй что-то зажимает и вытаскивает у меня из языка. Жало.
Легче мне не становится. Пальцы у Седого не вкусные. Я вспоминаю, как он палочкой чистил свои сапоги. Отплевываюсь и продолжаю «базлать на всю ивановскую». Седой снова берет меня на руки и говорит: «Э! Бала! Елама! Нэ плач. Больно тебе? Напугался! Хочишь с нами Узбекистон ехать? У нас тепло. Груши, дыни! Ай ! Якши! А? Хочишь Узбекистон. Слышишь? Нэ плач! Елама!». Он еще долго разговаривает со мной, пытаясь успокоить. Напрасный труд! Я продолжаю орать и ожидаю, что кто-нибудь все-таки придет и выручит меня от этих Бармалеев. Должен же кто-то прийти и спасти меня? Я нэ хочишь Узбекистон! Я нэ хочишь груши и дыни. Мне и тут тепло.
«Салам ва алейкюм!», - слышу я за спиной знакомый голос и неожиданно для себя замолкаю. Дед Федор. Он в железнодорожной форме и красной фуражке. Сзади за дедом, в кустах маячит Вовка. Это он добежал до деда и сообщил, что меня забирают Узбекистон. «Ва алейкюм ас салам!», - хором отвечают деду Бармалеи. Дед подходит к Седому, берет меня на руки и прижимает к своей груди. Я, с перепугу, вцепляюсь в него и ногами и руками. Может нам с дедом еще побегать придется. Но дед бежать никуда не собирается. Он накрывает мою голову ладонью, прижимает к своему плечу и говорит: «Что попался, Жека? А? Басмач!».
Потом дед поворачивается к узбекам и что-то гортанно, как они, говорит, указывая на арбузы и дыни. И узбеки слушаются его. Они начинают подхватывать парами арбузы и волокут их к вагонам. Седой что-то пытается объяснить деду. Он, как будто, чувствует себя виноватым. Деду и так все понятно. Арбузная куча исчезает, как будто ее и не было. Дед с Седым пожимают руки, и мы расходимся. Я похныкиваю, но уже больше для вида. Мне уже ни капельки не страшно. Ведь я с дедом Федором. А уж он-то в обиду меня не даст. Вот только язык свой не чувствую.

Сообщение создано: 2007.06.15 02:33 MSK
baturine цитировать
Мы с дедом выходим из кустов на пути, обходим товарняк и направляемся к казарме. Сзади плетутся Вовка и все арбузные налетчики. Так они и не попробовали ни арбуза, ни дыни, ни винограда. Один я «напузырился» на халяву. От казармы к нам навстречу спешит бабуля. Молодцы пацаны! Не бросили меня, и бабуле сообщили, что я попался. Бабуля принимает меня у деда с рук на руки. Она никак не может успокоиться. Поминает и узбеков, и таджиков, и казахов, и грузин, и всю нашу арбузную казарменную братию. А я успокаиваюсь и замираю на бабулиной груди. Мне хорошо с ней и спокойно. Дед молча шагает рядом. Ему, похоже, опять больно. Вовка понуро бредет сзади. Не миновать ему порки, как зачинщику. Мне жалко Вовку. Попрошу Лёлю не пороть Вовку.
Я качаюсь на руках у бабули и думаю.
Жаль, если я не буду помнить всего этого, когда вырасту.
Может, мама потом мне все расскажет?
А если не расскажет?
Только!
Откуда же ей все это знать?

***

Дед умер через два года. Дом он достроил. Как достроил сразу и умер. Видно только это и держало его в жизни.
Сильный был человек Федор Никифорович!
Витя ни куда не уехал. Остался помогать деду и только после его смерти перебрался к нам на Дальний восток.
Поздней осенью 1959 года мама разбудила меня ночью. Папы дома не было. Летал где-то, на своём бомбардировщике. Маме и поделиться не с кем было, кроме меня. Она обняла меня и сказала: «Жека! Дедушка умер…», - и заплакала в голос. Так мне деда Федора жалко стало, что заплакал и я. Так вместе мы и плакали. Не знаю, что думала мама. А я плакал и думал о том, что теперь меня никто не будет ругать за сломанный будильник. А если меня снова схватят узбеки с таджиками, выручать меня будет некому. Есть, конечно, Витя и папа, но это совсем другое дело. Тогда ведь не они меня спасли. Мама плакала и крепко прижимала меня к себе. Ее слезы капали на мое голое плечо…
Так мы с дедом по душам и не поговорили. До сей поры я так и не знаю, каким же он был кавалеристом. Красным или белым? А может и вовсе не кавалеристом. Люблю я деда? Конечно! По рассказам бабушки и мамы. Познакомиться по настоящему нам не пришлось. Так я и не узнал, каким он был на самом деле.
Ни мы, ни Витя в дедовом доме не жили. Приезжали, правда, каждый год на лето.
В 1961 году Никита Сергеевич Хрущев демобилизовал папу из морской авиации, и он вместе с Витей подался в траловый рыболовный флот. Но это уже другая история.
Откуда я все это помню?
Папа говорит, что я не могу этого помнить. Может быть, я и не помню.
Может, мама рассказала?
Может все это мне кажется, или я это выдумал?
Не знаю!
Господи, прости меня за убиенных мною цыплят!
Зачем я все это написал?
Не знаю!
Наверное, долги деду отдаю. За ту историю с узбеками. За то, что была моя мама, есть я, есть мои дети…
Без него нас просто бы не было.
Всякий раз, оказавшись на природе, я срываю веточку полыни, растираю ее ладонями, накрываю ими нос и дышу дедовским методом. Запах детства. А мост стоит по-прежнему. И пахнет от него также - перегретым металлом, креозотом и полынью. Теперь его никто не охраняет. И путевого обходчика нет. И Бармалеи по мосту больше не везут арбузы и дыни. Некогда им. Воюют! Пустили под откос «Союз нерушимый». Теперь каждый катит свою теплушку сам.
На месте и пляж и речка. Только нет там никого. Пусто. Перебрались все куда-то. Кто на кладбище, кто в Анталию…

Сообщение создано: 2007.06.15 02:34 MSK
baturine цитировать
Мама зовет его Саней. Почему мы с мамой на А, то есть первые после тех, а папа Саня на Я, последний в алфавите, и где Сан и предыдущие по алфавиту? Мир, наверное, все-таки устроен сложнее, чем кажется.
Папа непостоянен, его всегда нет, и только иногда он появляется, а потом снова исчезает. Папа шершав небритыми щеками и колюч звездочками на голубых просветах погон черного кителя, пахнущего одеколоном и коньяком. Матросы с «губы», красящие известкой тротуарный бордюр и детсадовский забор, величают папу «Помпой». «Помпа» означает помощника командира по политработе. Я думаю, матросы с «губы» за что-то не любят папу, наверное, он с них снимал стружку.
Я думаю об этом и представляю, как папа с рубанком в руках и засученными рукавами форменной рубашки снимает стружку с матроса в тельняшке, лежащего около тротуарного бордюра. Я понимаю, что это чепуха, не такой уж я и маленький, чтобы понимать это выражение так буквально, но все равно зрительная ассоциация так и стоит перед глазами. Они и меня иногда называют «Малым помпой» или «Младшим Помпой», перенося на меня часть своего недовольства папой, но я не обижаюсь на них.
Когда я сказал об этом папе, он рассмеялся и ответил: «Не обижайся на них, Жека, это они не от зла, просто… просто они разгильдяи». Теперь если я иду мимо матросов с «губы» и они меня встречают словами: «Привет, Младший Помпа!», я им отвечаю весело: «Привет, разгильдяи!». Они смеются в ответ и сразу называют меня Жекой, дескать, молодец, как выкрутился. Они действительно не злые, и я на них не обижаюсь: они мои, они принадлежат моему миру и мне, что же я на них буду обижаться. Глупо.
День начинается гимном из черного репродуктора, он будит маму и папу, я в это время уже не сплю, потому что меня укладывают рано и я успеваю выспаться до подъема. Я просто лежу с закрытыми глазами и жду гимн…. Но репродуктор молчит, просто он, видимо, сам еще не проснулся. Еще немножко и он проснется и зашипит от досады, что пора вставать, а потом громко и неприятно заголосит: «Союз нерушимый республик свободных…».
И начнется суета. Сначала промчится за дверь к коммунальному умывальнику папа в черных сатиновых трусах, ему нужно успеть до соседа майора дяди Пети, как молодому и зеленому. Потом на кухню выйдет мама и начнется гремение крышками кастрюль, шипение сковородки с запахом яичницы и картошки, или сосисок и макарон. Маме тоже надо успеть до майорши тети Вали, мама тоже молодая и зеленая… ну про нее я понимаю, у нее зеленый халат, а папа-то, в черных трусах? Зеленый? Папа говорит, что это называется субординацией.
Я продолжаю предположительно спать — у меня нет выбора, даже если я встану, меня все равно загонят в кровать — комната маленькая, чтобы не путался под ногами, пока мама готовит завтрак, а папа облачается в форму цвета трусов.
Маме уже тридцать, а папе тридцать два. А мне скоро шесть. Им все время куда-то хочется пойти, то на танцы в Дом офицеров, то в гости, то в кино на «Полосатый рейс». А тут я, да не просто, а Жека, привыкший быть центром всех праздников. Жека, которому тоже надо на танцы в Дом офицеров, в кино, в гости… везде. У меня есть слабое место. Я не люблю купаться в ванне из оцинкованной жести на кухне. Когда папа с мамой куда-нибудь собираются пойти, а я капризничаю, папа снимает китель, вешает его в шкаф и говорит: «Хорошо, мы не идем в гости! Но раз уж выпало свободное время, давай-ка, Тамара, мы искупаем Жеку в ванне. Когда еще в баню попадем?» Насколько я люблю гарнизонную баню, где плескаюсь по субботам с папой, настолько же я не люблю ванну на кухне.
На рев появляется дядя Петя, который говорит: «Ребята, вы совсем остервенели!», и избавляет меня от купания. При условии, что я лягу спать и отпущу маму и папу в гости, а дядя Петя присмотрит за мной уложенным в кровать. Через пятнадцать минут я сплю, уткнувшись носом в подушку, правой рукой сжимая кортик дяди Пети, а мама и папа уходят в гости. Долго ли сидит со мной дядя Петя неизвестно, поскольку просыпаюсь я только поутру.
Папа говорит, что мы — морские летчики. Но я-то знаю, что морской летчик дядя Петя, а папа «Помпа» у дяди Пети. Дядя Петя командир нашего полка. Наш полк морской авиации дальнего действия стоит в Романовке и мы летаем на разведку к японцам в Окинаву. У них там в Окинаве сидят американцы, и мы их разведуем и фотографируем. Летает дядя Петя и лейтенанты, а папа смотрит за их морально-политическим обликом, но вечером и от дяди Пети и от папы одинаково пахнет коньяком.
Мама уходит на работу после папы, а меня закрывает в нашей комнатке потому, что я великий путешественник и могу закатиться куда-нибудь без спроса. Я остаюсь дома один, снаряженный всем необходимым для автономного существования до вечера — зеленым горшком под кроватью, супом и кашей, двухлитровой кастрюлей вишневого киселя с клейкой, противной, как медуза, плёнкой и трофейным приемником, телефоном и балконом для собственного развлечения, поскольку развлекать меня не кому.
С Телефункеном мы дружим давно, и я знаю, когда его надо включить, чтобы услышать: «Здравствуй, малыш! Я расскажу тебе сказку…», или радиоспектакль для детей постарше. Мне нравятся радиоспектакли для детей постарше, а еще я могу просто поставить на Телефунковский проигрыватель пластинку с «Брызгами шампанского», «Галопом», или «Танцем с кастаньетами». Я могу даже потанцевать с воображаемой партнершей, под «Утомленное солнце» Оскара Строка.
Телефон развлекает меня иначе. Каждый час звонит мама. Я рапортую ей о текущих событиях, как то: я съел кашу, я пил кисель, я слушаю танго «Дождь идет»… и где мой горшок?

Сообщение создано: 2007.06.17 00:11 MSK
baturine цитировать
Я уже полчаса его найти не могу, а под кроватью его нет, и вообще его нигде нет, так как и искать-то, в общем-то, негде. И на балконные перила я не залазил. Я не сумасшедший. Мы живем на третьем этаже и внизу ох как высоко! Когда мамино целеуказание не приводит к благополучному исходу и горшок все-таки не находится, я, потерпев чуть больше положенного, аккуратно писаю струйкой с третьего этажа, слегка присев за балконными перилами. Это приседание меня иногда подводит - так это не удобно. Аккуратная струйка превращается в хаотично мечущуюся. После чего тетя Маша из квартиры этажом ниже, жена помпытеха дяди Паши, дождавшись, когда я закончу, чтобы не испугать, шумит снизу: «Жека! Опять горшок где-то запрятал?».
Тетя Маша не злая, но я стараюсь, проходя мимо, проскочить незаметно, потому что, заметив меня, она не преминет не больно хлопнуть меня по заднице и сказать: «Привет, Жека! Опять написал мне в цветочный ящик. Зассанец маленький!», а я начинаю канючить: «Тетя Маша, я не нарочно, горшок не нашел и ветер наверное был».
«Да, вот, твой ветер мне дождиком оборачивается», — вздыхает она и оставляет меня в покое.
К маминому приходу двухлитровая кастрюля киселя оказывается пустой, а каша и все остальное нетронутым и мама грозит, что не будет оставлять мне кисель, если я не буду есть кашу, или что там она мне оставила. Мама кормит меня и отпускает в полковую Ленинскую комнату, я хожу туда с матросами смотреть телевизор.
Телевизор называется «Неман», есть такая река, наверное тоже трофейный, раз уж «Неман», значит немецкий. Долго в ленинской комнате я не бываю, смотрю Владивостокскую детскую передачу, «Шустрик и мямлик» называется, а потом иду домой, потому что больше там смотреть нечего, все больше Хрущева показывают в кукурузе.
На выходе матрос, покуривая, спрашивает меня: «Ну ты чё, Малый Помпа, домой так рано, покури с нами. Может тебе папироску дать? А то от моей дерни пару раз», - и протягивает мне пачку папирос с красной звездой на пачке и силуэтом мотоциклиста. Это специальные военные папиросы для матросов, «Звезда» называются. Папа, по-моему, слабовато смотрит за их морально-политическим обликом, если бы у них был коньяк, они и то мне предложили бы. Ну да я ничего кроме «Содовой» и киселя не пью.
«Я курю только «Казбек», — сердито говорю я вредному матросу и развернувшись решительно ухожу. «Казбек» курит папа, «Казбек» вообще курят только офицеры. Сзади слышится смех, они наверное меня испытывали на слабо. Ну да я им не «слабо»!
Зато пилоты, особенно лейтенанты, меня без шоколада не отпускают. Пока хожу по части — то один плитку сунет, то другой. У них шоколад, как говорит папа, входит в лётный паёк, и я нагуливаю плитку-две. А если прихожу на весь день с дядей Петей — то три-четыре, а то и все пять, не считая приносимых лейтенантами на вечеринки, когда они в гостях у папы или дяди Пети. Люблю лейтенантов! Душевные парни и зовут меня Жекой, а не Младшим Помпой.
Я как-то ходил в детский садик, но возникли проблемы. Мне мама все время надевает голубые или фиолетовые рейтузы с резинками внизу, и все было нормально, пока во время моих сборов в детсад не зашел по какому-то делу дядя Петя и, увидев меня, не сказал: «Жека! Ты, рехнулся, ходишь в публичное место в женских панталонах. Что это за фиолетовое галифе?», — и растянул руками мои фиолетовые рейтузы с резинками в разные стороны. Рейтузы правда как-то сразу стали похожи на галифе, какие носят в нашем гарнизоне пограничники. «Пехота, едрён корень…», — добавил дядя Петя и со вздохом вышел.
После этого я не смог ходить в садик. Во время дневного сна надо при всех раздеваться, а потом во время сна хочется писать, и надо подниматься и через всю спальню шагать в туалет… Мне стыдно, что все люди, как люди в обычных трусах, а я в фиолетовом галифе. Мама сказала, что это глупости, в этих трусиках тепло и гарантировано, что я не потеряю свою письку. Потерять письку, конечно, было страшно, она у меня одна, но менее страшно и стыдно, чем идти через всю спальню на посмешище народу. Если уж дядя Петя сказал…!
Промучившись два дня под одеялом с риском написать в постель, на третий, я перед дневным сном ушел из детского сада. То есть я не сразу ушел, а сначала подошел к матросам с «губы», красившим детсадовский забор шарой. Шара — это краска такая серого цвета, у нас ей покрашены катера морских пограничников. Матросы, выслушав меня, сбили мне из трех отрезков заборного штакетника автомат в подарок и даже привязали к нему веревку, чтобы автомат можно было повесить на шею, и сказали: «Не ломай, корешок, голову, вали из этого сада в самоволку». Ну, я по совету «разгильдяев» и свалил.
За самоволку нагорело по первое число, я был выпорот мамой, так как домой появился уже затемно. А и был-то в самоволке всего ничего, просто на берегу залива, маршируя со своим автоматом на шее, встретил пограничный наряд в галифе и зеленых фуражках. Старший сказал: «Ну, ты, что боец? Тоже Родину защищать? Давай с нами!».
Пару километров вдоль берега залива я маршировал с автоматом на груди за пограничниками и защищал с ними Родину, пока перед пограничной тропой уходящей в сопку по-над обрывом, поблагодарив за службу, мне не отдали приказ возвращаться в гарнизон. Я отдал честь и отправился назад, отвлекаясь иногда на морских звезд и ежей, выброшенных морем на пляж, или пытаясь поймать маленьких крабиков у самого уреза воды. В общем, когда я попал домой, уже смеркалось. Я был объявлен в розыск как самовольщик. Папа потом сказал обо мне: «Разгильдяй!».

Сообщение создано: 2007.06.17 00:15 MSK
baturine цитировать
Порот я был больно и обидно. Обидно, потому, что я ведь не шлялся где-нибудь без дела, а защищал Родину. Но мама сказала, чтобы я не забивал ей голову папиными бреднями и взяла ремень. Кончилось всё драной задницей, слезами и заявлением, что я больше никогда не пойду в детский сад. Никогда! Даже если мне дадут папины черные сатиновые трусы. Примчавшийся на шум дядя Петя сказал: «И правильно! Обрядили парня в женские панталоны. Ни чести, ни совести!».
С тех пор я не хожу в детский сад, а дядя Петя берет меня с собой на службу. Не каждый день, конечно, но часто. Дяде Пете тридцать семь лет, он воевал с немцами торпедоносцем в Заполярье, закончил военную, воздушную академию, у него много орденов и медалей. Когда он по праздникам выходит из своей комнаты в коммунальный коридор, при параде с кортиком и орденами, они каждый его шаг обозначают тихим металлическим звоном. Если я вдруг оказываюсь в коридоре, дядя Петя кричит: «Здорово, Жека!» и, подхватив меня на руки, прижимает крепко к своей орденоносной груди. Мне больно от орденов, но я терплю. Ведь это дядя Петя!
Дядя Петя седой. Мама говорит, что он белый, как лунь. Лунь — это полярный филин, или полярная сова, мама говорила, но я не помню. А папа говорит, что дядя Петя был смоляной, как головёшка. Когда я был еще грудной, а дядя Петя не был командиром полка, а папа не был «Помпой» и был простым бортмеханником, или борттехником, они с дядей Петей летали в Окинаву, или в Хоккайдо, папа говорил, но я не помню. И они сфотографировали там что-то «непотребное».
На обратном пути, над морем, их сцапали американские истребители, зажали с боков, снизу, сверху и повели на свой аэродром. Когда дядя Петя пытался вывернуться, они стали стрелять из пулеметов, пулями показывая куда лететь, а куда не лететь. В общем, пришлось дяде Пете послушно ковылять куда указано. Враги вывели его на свою взлетно-посадочную полосу и стали сажать, подправляя пулеметами. Дядю Петю прессовали со всех сторон, и он пошел на посадку на их полосу. Выпустив шасси, он опустился над полосой почти до самой земли, истребители ушли вверх, потому что они не могут так медленно летать как дядя Петя.
И как только они ушли вперед, дядя Петя над самой землей дал газу и над самым морем рванул в туман. Папа говорит, что они драпали в тумане во все лопатки и так низко, что рыбу можно было ловить удочкой. Геройски драпали, по-нашенски — пузом по воде. Когда прилетели домой и дядя Петя снял лётный шлем — оказалось, что он из смоляного стал белым, как лунь, а второй пилот, штурман, и папа стали потными. Почему дядя Петя не стал белым как лунь когда воевал с немцами? Папа говорит, что тогда он был глупый и смелый. Папа после этого стал лысеть, пошел учиться и перешел в «помпы». Папа говорит, что дядя Петя Ас с большой буквы. Вот такие получились фотокарточки…
Дядя Петя заходит к нам и предупреждает: «Жека, ты сегодня со мной! Поможешь командовать полком». Мама не возражает, я завтракаю, беру свой автомат и заборного штакетника, жду дядю Петю, и мы вместе отправляемся командовать полком. Идти надо метров триста до гарнизонных ворот. У ворот нас встречает матрос со штыковым ножом на поясе и отдает нам честь. Мы, как положено, отвечаем тем же и отправляемся к плацу, где построен полк.
На углу плаца я передвигаю свой автомат на грудь и останавливаюсь, а дядя Петя идет на середину плаца навстречу моему папе в синем кителе со стоячим воротником и большой коричневой кобурой, болтающейся у самого колена. Папа что-то рапортует дяде Пете. Я стою, придерживая автомат левой рукой, а правой отдаю честь как папа и дядя Петя. Потом под команду «смирно» матрос поднимает на флагштоке красный крепостной флаг и мы все, задрав головы и держа у виска правые руки смотрим, как он медленно ползет к топу, развеваемый ветром. Звучит команда «вольно-разойдись», и матросы разбегаются из строя, а офицеры расходятся кто куда и, проходящие мимо, кричат: «Привет, Жека! Ты сегодня с нами?».
«С вами, с вами», — серьезно отвечаю я, и отдаю всем честь, пока папа и дядя Петя не подходят ко мне. Потом мы идем в штаб и меня, с листом бумаги и красным карандашом, усаживают за длинный стол, накрытый зеленым сукном.
Дядя Петя, как обычно, открывает ящик своего командирского стола и, вытащив два стакана и початую бутылку коньяка, разливает на двоих. Когда уже налито, держа в руке бутылку коньяка, дядя Петя второй рукой достает третий стакан и спрашивает: «Жека! Ты будешь?». «Содовую…», — отвечаю я важно, и через минуту получаю полный стакан из бутылки с названием «Ситро» и конфету «Мишка на севере». Мы дружно чокаемся и я пью сладкую теплую содовую, а потом заедаю липкой конфетой, вымазав при этом пальцы шоколадом.
Дальше всё идет своим чередом, папа уходит, я рисую красным карандашом, приходят и уходят офицеры, что-то докладывают дяде Пете, он им ставит задачи. На выходе они хлопают меня по плечу, приветствуя, и суют шоколад, вытаскивая его из кожаных планшетов. Я волен сидеть или уйти, но только в пределах части. Но и в пределах здорово.
Метрах в восьмистах от штаба по летному полю едут блестящие самолеты со стеклянными, решетчатыми кабинами на носу. Я знаю, что они в Окинаву на разведку. Я сижу рядом с большим длинным сачком у границы летного поля, которую мне запрещено пересекать и я послушно не пересекаю. Больно надо! Сачок почти такой же, как мой для ловли бабочек, только во много раз больше и длиннее, я знаю, что он определяет направление ветра для пилотов, которые заходят на посадку, или взлетают.
Трава мягкая, небо голубое, сопки зеленые, море в конце взлетной полосы синее и над морем то появляются, то исчезают серебряные самолеты.

Сообщение создано: 2007.06.17 00:18 MSK
baturine цитировать
Слева от меня стоят реактивные истребители соседского полка со стреловидными крыльями и красными заглушками на воздухозаборниках и соплах.
Мне не скучно, я все время думаю. Думаю про себя, про маму, про дядю Петю, войну, которая была недавно, про Японское море. Почему Японское–то? Что за несправедливость, в самом-то деле. Оно ведь наше и я по выходным вместе с папой, мамой, дядей Петей и тетей Валей на командирском «газике» еду к самому берегу Японского моря и свободно купаюсь на прозрачном теплом мелководье, собирая морских звезд и ежей, а иногда, если повезло — трепангов и гребешков. Гребешки — это такие красивые волнистые ракушки, у нас дома есть пепельница из большого гребешка. Если я нахожу гребешка, то всегда проверяю, нет ли там жемчуга. Папа говорит, что может быть, но пока мне не везет. Так вот, никаких там японцев нет, хоть море и Японское. Наверное, это такая же история, как с «Неманом», немцы к которому, как оказалось, никакого отношения не имеют.
Потом я думаю про дядю Петю. Папа говорит, что он технически подкованный малый. Дядя Петя конечно, а не папа — мама говорит, что папа у нас мастер языком болтать, гвоздя и то забить не может. «Помпа», он и есть «Помпа». Как-то зайдя к нам, дядя Петя скомандовал мне следовать за ним с табуретом. «Поглядим, что у нас с электричеством» — пояснил он мне. Я, кряхтя, поволокся с табуретом на лестничную площадку за дядей Петей и потом держал его за ноги, чтобы он не свалился, стоя на табурете перед электрическим счетчиком.
Дядя Петя открыл счетчик и стал ковырять в нем отверткой, пока что-то не сверкнуло с треском под жалом отвертки. Я не напрасно держал дядю Петю. Потому что, кабы не я, он точно бы сбрыкнулся с табуретки. Выругавшись длинно, дядя Петя почесал затылок отверткой и, подумав, сообщил: «Извини, Жека, это получилось непроизвольно. Я забыл вырубить рубильник. Все что ты слышал, считать, что этого не было». На вопрос почему, он ответил: «Я сказал, не было и баста! Не было, что за обсуждения? Выполнять команду и без разговоров! Понимаешь, Жека, мы тут поем, танцуем, музыку слушаем, гуляем до полуночи, а он зараза крутит и крутит. Ну да я теперь ему жука влепил, глядишь, поменьше платить будем».
Все действительно сложилось хорошо, судя по тому. что в конце месяца электрик, пришедший проверять счетчик, взобрался на табурет и сказал : «Товарищ майор, что Вы тут сконструировали? Мы Вам уже кучу денег должны». Дядя Петя цыкнул зубами, пригладил свои волосы и произнес: «Переборщил! Ладно, ты, это… сними там. Будем платить, как платили» — и добавил: «Вот так, Жека! Все хорошо в меру!».
Я улыбаюсь, вспоминая лицо дяди Пети в этот момент, он такой смешной. И вспоминаю про свою драную задницу, которую мне днями чуть было опять не надрали за тетю Валю. Это жена дяди Пети и она уезжала отдыхать в Крым, в санаторий Министерства обороны. Когда ее с чемоданами увозил газик в аэропорт во Владивосток, она расцеловала меня в обе щеки и спросила: «Ну-ка, Жека, скажи, что тебе привезти?». Я растерялся. У меня было все, что я хотел — шоколад носили лейтенанты, «Содовую» наливал дядя Петя. У меня было всё! Всё, кроме одного. «Тетя Валечка», — сказал я: «привези мне черные сатиновые трусы!» Она рассмеялась и сказала: «Жека, я не знаю, есть ли черные сатиновые трусы твоего размера, но я что-нибудь придумаю». И уехала отдыхать.
Не было ее месяц, и весь месяц я надоедал дяде Пете вопросами, а привезет ли она мне черные сатиновые трусы. На что дядя Петя бодро отвечал: «А хрен его знает, Жека, привезет, наверное, и тебе сатиновые трусы и мне мандавошек, в подарок. Крым это тебе не хухры мухры». Я не стал выяснять, что такое мОндавошки, так как полагал, что это нечто вроде запонок, а про хухры мухры мне было известно все. «МОндавошки, так мОндавошки, главное чтобы трусы были», — сказал я. «Да не мОндавошки, Жека», — сказал дядя Петя, «а мАндавошки… впрочем, это неважно».
У них не было детей. Не у мандавошек, конечно, а у дядя Пети с тетей Валей. Может оттого, дядя Петя и уделял мне столько внимания, что хотел иметь своего «Жеку». Но что-то у них не получалось и своего «Жеки» у них не было.
Время бежало, мы на пару командовали полком, ездили с папой и мамой на пикники к морю и вообще жили весело и интересно. Наконец появилась из Крыма тетя Валя, ее привез газик из аэропорта. Она была посвежевшей, смуглой от загара и молодой почти, как моя мама. Я получил все, что положено — шоколад, монпансье в круглых металлических баночках, апельсины, виноград, и к моему счастью: черные сатиновые трусы сорок четвертого размера. Тетя Валя сказала, что меньше в Севастопольском военторге не было. Трусы были мне ниже колен и сваливались, если я не поддерживал их обеими руками. Все весело хохотали, когда я их примерял, мама тут же подтянула резинку, чтобы трусы не падали с меня на пол и взяла с меня обещание, что я пойду в детский сад.
В общем все были довольны, в том числе и я. Правда, я поставил условие, что в садик буду ходить только пять дней в неделю, а по субботам буду помогать дяде Пете командовать полком. На том и уговорились. Потом было застолье на кухне, взрослые пили «Улыбку» и «Черные глаза», привезенные тетей Валей, и еще какие-то черноморские вина с фруктами. Я ставил пластинки на Телефункен и дядя Петя танцевал танго с мамой, а папа с тетей Валей.
Все было просто здорово, пока я не вспомнил. Отыграв в очередной раз какое-то танго, я подошел к ним, рассаживающимся за столом и, забравшись к тете Вале на колени и, обняв ее крепко-крепко, громко спросил: «Тетя Валя, а ты мАндавошек дяде Пете привезла?».
Потом была багровая тетя Валя, багровый дядя Петя, растерянная мама, не понимающая что происходит и о каких мандавошках речь, и всё понимающий папа… Быть бы мне поротым, но папа сказал: «Ша! Жека ни в чем не виноват!».

Сообщение создано: 2007.06.17 00:30 MSK
baturine цитировать
Дядя Петя на следующий день сказал грустно: «Ну, Жека, ты меня и подвел…», — помолчал и добавил: «Ну, да я сам виноват… собирайся ты сегодня со мной». Но потом все кончилось хорошо, тетя Валя при встрече в коридоре, подхватила меня на руки, расхохоталась и расцеловав в щеки, сказала: «Жека, прости меня, тебе опять, наверное, по заднице перепало из-за нас дураков». И снова покатилась жизнь счастливо и весело, как будто ничего и не было.
К нам часто ходят в гости лейтенанты с женами. Они вытаскивают Телефункен на кухню и накрывают стол. Благо кухня огромная и места хватает всем. Они пьют коньяк, а перед этим папа произносит тост за Победу, за Годовщину Великой октябрьской революции, за милых дам. Я ставлю любимые «Брызги шампанского», встав перед Телефункеном на табурет, и все танцуют, всем весело, и мне весело. Я тоже чокаюсь со всеми стаканом с компотом и ем шоколад, принесенный лейтенантами. И пока они танцуют, я роюсь в пластинках и думаю какую поставить следующей. Пластинок у нас много и все они с инв. №…, из Дома офицеров. Особенно много трофейных, на которых написаны незнакомые буквы, но я знаю, что вот эта «Идет дождь», а эта «Шестнадцать тонн».
Лейтенанты все молодые в красивой форме, а милые дамы благоухают «Красной Москвой» и «Лесным ландышем». Они красивы и молоды, и все мне нравятся. Я хоть и маленький, но понимаю, что у них красивые попки и классные грудки. Это папа. Мама говорит, что он бабник и пижон. Ну, бабник понятно почему - он постоянно танцует с лейтенантскими женами, крепко прижимая их к себе, так, что лейтенанты иногда бешено косят на него глазами. А пижон потому, что он просит маму слегка заузить форменные брюки. Папка у меня тоже молодой и красивый.
Я понимаю папу, мне тоже нравится смотреть на попки, обтянутые бархатом и крепдешином. Все выпивают и вкусно закусывают, в промежутках между танцами пытаются петь. Даже за столом они обращаются к дяде Пете и папе очень вежливо: товарищ майор, товарищ капитан. Офицеры у нас в полку все лейтенанты: младшие, старшие, просто лейтенанты, кроме дяди Пети, папы и помпытеха дяди Паши. Лейтенанты все очень хорошие, и благодаря им мой запас шоколада никогда не истощается. Они все молодые…
Иногда мы их хороним. Когда по два, когда по три. Папа говорит: «Молодо, зелено…».
Гробы стоят в колонном зале Дома офицеров, обитые красной материей. Папа в таких случаях прицепляет к поясу кортик и берет с собой меня и маму. В этот раз лейтенанты в гробу такие же молодые и красивые, как и на вечеринках, только уж очень серьезные. Обычно их не видно, потому что чаще их хоронят в закрытых гробах. Я смотрю на серьезные лица лейтенантов над красными краями гробов, стоя между дядей Петей и папой.
У меня еще целы плитки шоколада, подаренного этими лейтенантами. Плачут их жены с красивыми попками, хоть и не в бархате и не в крепдешине, а в чем-то черном. Плачет мама… Я смотрю на папу, но он не видит моего взгляда. Тогда я смотрю снизу вверх на дядю Петю. Почему?
Дядя Петя смотрит на меня серьезно с самого верха вниз и потом левой рукой, придерживая кортик, а правую положив мне на плечо, опускается ко мне, присев. Прижимает молча к себе и потом хрипло говорит: «Понимаешь, Жека! Мы морские летчики! Мы защищаем Родину!». Еще раз прижимает крепко, так, что звездочка больно колет щеку и снова поднимается вверх, от меня. И я с ужасом думаю: «А вдруг папа, или дядя Петя …так же?»
Оркестр играет что-то грустное и строгое одновременно, потом мы все грузимся в автобус, который везет нас в сопки. Лейтенантов закрывают красными крышками с прибитыми к ним черными офицерскими фуражками и зарывают в землю. Матросы под командой папы блестят штыковыми ножами на карабинах и дружно три раза выпаливают в воздух. Потом ставят памятники с красными звездочками, именами и цифрами: « 1938 — 1961 г.г.». Я больше никогда не вижу жен этих лейтенантов.
Дома мне грустно, хочется плакать, но я думаю, что в конце лета приедут новые лейтенанты, и будут танцевать, и я тоже буду танцевать на руках у одной из красивых лейтенантских жен, и будет здорово. Может быть, они тоже погибнут, и мы будем хоронить их, но об этом думать не хочется. Я забираюсь на табурет к Телефункену, ставлю «Брызги шампанского» и ем лейтенантский шоколад. Когда я вырасту, то стану морским летчиком и лейтенантом, и буду защищать Родину. Может быть я, даже погибну, и меня похоронят под оркестр и ружейный салют. А рядом будет плакать моя жена. Но я знаю, что у меня останется мой «Жека», который будет под «Брызги шампанского» есть мой шоколад и тихо плакать обо мне в темной комнате.

***

Жека вырос, он не стал морским летчиком, но стал лейтенантом и капитаном и… неважно кем он не стал. Ему вот-вот стукнет пятьдесят, давно нет мамы, тети Вали и дяди Пети, а папе семьдесят пять. Жека, как и они, с самого детства защищает Родину, как те лейтенанты, защищает, как может и будет защищать, пока не умрет.
Но иногда он почему-то думает: «А стоит ли Она этого?»
Родина…?
Молчит…!
Наверное, стоит, раз мы все её защищаем…!

Сообщение создано: 2007.06.17 00:31 MSK
baturine цитировать
Кузьмич

Будят голуби. Я просыпаюсь от грохота, доносящегося с крыши. Пернатая братия что-то делит на жестяном карнизе. В таких случаях мама говорит, что они ведут себя как пьяные матросы. Я просыпаюсь окончательно и, еще не успев открыть глаза, чувствую что-то очень приятное. Даже не чувствую, а скорее предчувствую. Что-то радостное предстоит сегодня…
К нам приехала бабушка!
Приехала она поздно ночью. Вернее, в Шкотово её встретил и привез со станции папа. Не обошлось без громких восклицаний и стука переставляемых баулов, привезенных бабулей. Обычно она притаранивает пять – шесть баулов с банками варенья, соленых груздей, помидорчиков, огурчиков. Зятю на закусон. И, конечно, бутылочка коньяка для него. В таких случаях бабушка говорит, что теща обязана любить зятя, ведь он любит ее дочь. Папа в ответ кивает головой, засовывает под мышку врученную бутылочку и, становясь в молитвенную позу, произносит гнусаво, нараспев: «Истину глаголешь. Люби и береги зятя и ныне, и присно, и во веки веков. Аминь». Затем уже нормальным голосом говорит: «В противном случае - в семье полный бардак». В общем, шум-гам-трам–тара-рам. Естественно, что я проснулся и, выскочив из постели, запрыгнул на бабулю.
Потом был поздний ужин. Для меня открыли жестяную литровую банку с абрикосовым компотом. Как я не тужился, но зачифанить всю банку не удалось. Чифан по китайски - кушать, а по нашему кушать - чифанить. Китайцев в гарнизоне нет, так что я даже не знаю, откуда подцепил это слово. Наверное, наши лейтенанты на охоте у какого-нибудь китайца переняли. Короче, когда я раздулся от абрикосового компота так, что мне стало трудно сидеть, мама уложила меня спать. Однако, сразу заснуть мне не удалось. Сначала я прислушивался к разговорам на кухне, потом, в полудреме, слушал бурчание своего живота. Подъем я проспал. Проснулся только потому, что голуби на карнизе затеяли «полный кабак».
Мама с бабулей обсуждают что-то на нашей коммунальной кухне, видимо считая, что я еще сплю. Скорее всего, лепят пельмени за разговорами. Я тихохонько выбрался из постели и, как был в одних трусах, «просочился» в коридор. Сандалии в руки, панаму на голову и на лестничную площадку. Проще говоря, драпанул на речку. До неё от дома минут пять хорошего бега. Окунусь по быстренькому и домой завтракать. Мама с бабулей и не заметят, что я отлучался.
Входная дверь нашей коммунальной квартиры даже не скрипнула. Я тихо крадусь по подъезду, стараясь не шлепать босыми ногами по бетону лестничного пролета. Шлепаю, конечно, но аккуратненько так. Шепотом. Добираюсь до лестничной площадки второго этажа и, дальше уже, скачу вприпрыжку. Пятки выбивают дробь по бетонным ступенькам. Набираю скорость, стрелой вылетаю из подъезда и, тут же, ударяю по тормозам. В поле зрения попадают ноги, расставленные поперек дороги. Босые пятки горят от резкого торможения.
Кузьмич! Он с утра уже сидит на лавке в ожидании какого-нибудь собеседника. Скучно ему в гостях. На мое появление он реагирует очень живо. Мы с Кузьмичом корефаны. Ну, друзья, значит. Во всяком случае, мне так кажется. Да и Кузьмич вроде не брезгует моей компанией.
В гарнизоне Кузьмич появляется не часто. Он приезжает из Владивостока в гости к сыну, старшему лейтенанту, из нашего подъезда. Если я не занят беготней по кустам у речки, или выдиранием медных трубок из фюзеляжей списанных бомбардировщиков, то с удовольствием общаюсь с ним.
Мама говорит, что Кузьмич «раритет в своем роде». Ему перевалило за пятьдесят. А папа говорит, что Кузьмич большой чин в траловом рыболовном флоте. Внешне - он вылитый Илья Муромец: такой же крупный, с огромными кулачищами. Бабушка говорит, что Кузьмич ещё тот боевой конь. Бабуле сорок восемь лет. Может, он ей и кажется боевым конем, а по мне, скорее старый боевой мамонт. Потому, что на коня Кузьмич не похож, а вот на мамонта очень и очень. Такому между ног не попадай – затопчет. Здоровущий!
Вот этот самый Кузьмич у меня же под носом и растопырил свои ноги. Я его чуть не затоптал с разгону. После торможения прыгаю на лавку к Кузьмичу: «Здорово, Кузьмич». Он кладет мне на плечо свою ладонь, размером с совковую лопату, и произносит: «Привет, Жека. Куда это ты маршируешь?». «Да на речку, Кузьмич», - отвечаю я тихо, поглядывая на балкон. Если на балкон выйдет мама и засечет меня, не видать речки, как своих ушей. Кузьмич прослеживает мой взгляд и понимающе хмыкает.
Мне хочется добежать до речки и, в тоже время, гложет сомнение: вдруг Кузьмич уйдет, и мне не удастся с ним поболтать. На речку еще успею, а поговорить с Кузьмичом - дорогого стоит. С ним всегда интересно. Я очень люблю слушать его истории. Это могут быть разговоры о войне, охоте, тралении рыбы у Аляски или у Большого Барьерного рифа. Но, больше всего, я люблю слушать рассказы Кузьмича о войне.
После войны прошло целых шестнадцать лет. Но все, почему–то, хорошо её помнят. Все, кроме меня. И папа, который мальчиком видел передовой отряд немецких мотоциклистов. Совсем рядом! Через Дон! В сорок втором. Они выкатились на крутой правый берег под Воронежем. И мама, видевшая пленных немцев, работавших на станционных путях под Барнаулом. И дед Василий Никитович, которого забрали на фронт первого июля сорок первого года. Его мобилизовали вместе с собственной лошадью и телегой - возить боеприпасы

Сообщение создано: 2007.06.18 21:19 MSK
baturine цитировать
Когда в лошадь попал снаряд и разнес её в клочья, деда сразу назначили станковым пулеметчиком 1226 стрелкового полка. Наверное, дед был танкистом и строчил из пулемета с танка. На вопрос, почему его из ездовых сразу в пулеметчики назначили, дед, обычно, кашлянув в кулак, тихо отвечает: «Потому, что пулеметы у нас были, а пулеметчики как раз кончились». Вернулся дед с войны в сентябре сорок пятого с медалью «За отвагу». А потом в военкомате ему выдали медаль «За Победу над Германией». Папа говорит, что такие, как дед Василий Никитович войну на своих плечах до победы дотащили и медали Родине сэкономили.
Когда началась война, папе было двенадцать, а маме десять лет. Они тогда еще не знали друг друга…Ну да, что это я? Про своё, да про своё.
Войну Кузьмич протопал от начала до конца. Истории свои он рассказывает так - просто заслушаешься. Кузьмич сидит на скамейке, положив подбородок на руки, которые опираются на бадик. Это палка такая с набалдашником. Если у кого проблемы с ногами, на него опираются, чтобы легче ходить было. Бадик у Кузьмича просто цимус. Ну хороший, значит. Это, по нашему, по пацански. Если кто-то говорит, что вещь цимус - значит лучше просто не бывает.
Враги на войне прострелили Кузьмичу правое колено. Нога теперь совсем не гнется. Поэтому Кузьмич везде и всюду разгуливает с бадиком. Про бадик - это особая история. Сделан он из какого-то редкого дерева. Папа говорил, но я не помню. Набалдашник, на который опираются рукой, вырезан очень затейливо и изображает голову какого-то лысого, страшно клыкастого зверя. А под набалдашником, со стороны звериного затылка, прикреплена пластинка желтого металла с красивыми ненашинскими буквами. Мама говорит, что это готический шрифт. Готический - значит немецкий. В общем, бадик у Кузьмича классный. Он с ним никогда не расстается. Наверное, он и спит, положив на него голову. Вот как сейчас, сидя на скамейке. Такой вот мамонт о трех ногах.
На левой стороне груди у Кузьмича красуется золотая звездочка на красной колодке. Папа говорит, что Кузьмич герой и на войне положил вагон и маленькую тележку фрицев. Я и сам знаю! «Героя» Кузьмич получил за форсирование Днепра. Он сам рассказал на прошлой неделе, когда я спросил, за что ему дали звезду. Форсирование - это когда солдаты с одного берега бросаются в реку и плывут на лодках, плотах, понтонах, а то и просто с бревном, на другой берег. Враги стреляют по ним из всех ружей, пулеметов, пушек, чтобы убить и не допустить к своему берегу. А солдаты прямо из воды стреляют во врагов. Бойцам надо доплыть до берега, на котором противник, и «зубами» вырвать там плацдарм. Кузьмич плыл на бревне. Одной рукой загребал как веслом, а другой палил по вражеским огневым точкам. Чтобы не потерять бревно и не утонуть, если враги его ранят, он пристегнул себя к бревну ремнем.
«И что?», - спрашиваю я Кузьмича.
«Что и что?», - непонимающе поднимает он на меня глаза.
«Звезду-то за что дали?», - уже я вытаращиваю непонимающе глаза.
«За то, что доплыл!», - вздыхает, он, досадуя на мое непонимание.
«А другим дали?», - снова настаиваю я.
«И другим дали. Тем, кто доплыл.», - Кузьмич откидывается на спинку скамейки и переставляет поудобнее негнущуюся в колене правую ногу.
«А остальным?», - упорно таращусь я, ошалев от такой несправедливости.
«Да некому давать было. Остальные в Днепре и остались. Погибли они все, Жека…».
Я представляю, как им было оставаться там, в Днепре… Мне становится неуютно.
«Кузьмич, а ты немцев много убил? Ты их считал?», - произношу я, как-то неуверенно, чтобы стряхнуть с себя этот неуют. Кузьмич, не поднимая подбородка с рук, поворачивает лицо и чуть наклоняется ко мне вместе с бадиком. Глядя мне прямо в глаза, он произносит едва слышно:
«Много, Жека… Только я их не считал. Боялся. Грех это - считать убитых тобой. Да и для чего? Генералы за нами считали. У них своя бухгалтерия, генеральская. Я столько и не убил, сколько за мной насчитали».
«А почему грех? Ты ведь Родину защищал!».
«Грех, Жека. Когда ты считаешь, и тебя посчитать могут. А Родину? Защищал. И на финской, и в Отечественную».
«Кузьмич, а немцы, они какие?».
«Ну, какие? Обычные. Военные, с винтовками, в касках».
«А! Вот ты, Кузьмич, и врешь! Не с какими они не с винтовками, а вовсе даже с автоматами! И на танках! И детей маленьких поднимают за ноги и бросают под гусеницы! Я вчера по телевизору видел», - ехидно говорю я, довольный, что подловил Кузьмича на вранье.
Неделю назад папа купил телевизор. Теперь я не хожу в гарнизонную Ленинскую комнату, а смотрю телевизор дома. Часам к восьми вечера в нашу коммунальную квартиру подтягиваются ближние соседи с детворой. Папа приглашает своего командира и нашего соседа по квартире дядю Петю и его жену тетю Валю. Мы все вместе, как говорит тетя Валя, «наслаждаемся плодами технического прогресса».

Сообщение создано: 2007.06.18 21:19 MSK
baturine цитировать
Наш телевизор показывал хуже, чем в Ленинской комнате. Проблема, по словам папы, в антенне. Проще говоря, телевизор купили, а антенны, то ли не было, то ли, про нее не подумали. Папа с дядей Петя соорудили из толстой проволоки и медных трубок какую-то заковыристую конструкцию, похожую на антенну аэродромного радиолокатора. Два вечера они не слезали с крыши дома, вращая эту бандуру то в одну, то в другую сторону. Дядя Петя, перегнувшись с крыши, кричал моей маме: «Ну? Что, Тамара, так лучше?». Кончилось тем, что бандуру все-таки сбросили с крыши и установили принесенную помпытехом дядей Пашей антенну. Её локаторщики соорудили. С тех пор я не отхожу от телевизора.
«Ну, Жека! Это ты телевизора обсмотрелся», - смеется Кузьмич.
«Что же, Кузьмич, неправда что ли?»
«Не знаю, может и правда. Я такого не видел. Чтобы детей за ноги под гусеницы бросать, надо быть ненормальным. Наверное, мне только нормальные фрицы встречались»
Смешной Кузьмич. «Нормальные» ему встречались! Да они все там ненормальные! Фашисты! Не нравятся мне немцы! В кино они всегда такие идиоты: «Кто будет карашо работать, тот будет кушать белий булька!». Придурки! Неужели Кузьмич не понял этого, когда воевал с ними?
Мне нравится, что Кузьмич не задирает нос от своего геройства. Разговаривает всегда серьезно и запросто. И со взрослыми, и с маленькими.
«Да я не про тех немцев, Кузьмич. Я про тех, что в Германии живут. Они какие?»
«В Германии?», - Кузьмич снова упирает подбородок в руки на бадике и на секунду задумывается. Потом отрывает подбородок и устало говорит:
«Нет там никаких немцев, Жека».
«Что?», - удивленно раскрываю я глаза на Кузьмича.
«Вот и «что»! Всех немцев мы во время войны убили. Подчистую! А каких не убили, тех в плен взяли. А каких в плен не взяли, те сами разбежались. В Латинскую Америку.», - Кузьмич отбрасывает кончиком бадика небольшую гальку от своей ноги, потом вытирает ладони одну об другую, будто отряхивает. Будто он только что убил и взял в плен всех немцев.
«А кто же там, в Германии-то», - я снова удивленно вскидываюсь глазами на Кузьмича.
«Наши! Когда мы уезжали в сорок девятом, вся Германия стояла на перонах у наших эшелонов. Плакала! С нашими детьми на руках стояла. Во какое дело, Жека! Так что, нет там никаких немцев!».
Я начинаю переваривать удивительную новость - у Кузьмича есть дети в Германии? В Германии все наши? Непонятно. То ли Кузьмич всерьез, то ли шутит. Вот всегда он так. Скажет что-нибудь серьезно, а потом подмигнет и засмеется. Пойди, разберись, что правда, а что нет. Не-по-нят-но.
Кузьмич, хитро поглядев на меня, почти шепотом, говорит:
«Же-е-ка!», - и, когда я поднимаю на него глаза, прикладывает указательный палец к губам вертикально: «Это секр-рет!. Понял?». Я послушно киваю. Секрет так секрет. Я даже папе с мамой об этом говорить не буду. Не хочу подводить Кузьмича. Раз уж он мне доверился по секрету.
Мне на ум приходит новая мысль и я спешу задать вопрос: «Кузьмич, а герои все такие?».
«Не понял. Какие такие?», - Кузьмич поворачивается ко мне с серьезным лицом, как будто ожидая от меня какого-то подвоха.
«Ну как ты! Огромные! Как мамонты!», - я честно смотрю ему в глаза.
«Ха! Мамонты! Да нет, Жека, все разные. И большие, и маленькие. Разные. И снаружи, и внутри. Знал я одного такого парня. Герой! Приноровился в атаках за командиром бегать. Пристраивается ему в спину и чешет. Ура! За Сталина! Спина у командира широкая. Бежит за ним. Командир влево, паренек влево. Командир вправо, паренек вправо. Добежали, ну и лады. До следующей атаки. А в следующей - снова за командирскую спину. Ура!
Черканули командира очередью, упал он на землю. Паренек наш брык за ним. Взвалил на спину и ползет назад. А остальные, конечно, прут дальше. Ура! Вперед. А это командира спас- живым приволок. Отправили командира в госпиталь. Пареньку - медаль «За отвагу» за спасение командира. Так и воевал. Еще одного спас. Еще медальку получил. Потом еще двоих на спине из атаки приволок. Да только мертвых уже. Ему говорят: что же парень, дескать, их волочешь? Мертвые. А он в ответ, мол, живые были. Прямо стахановец по спасению командиров. А тут меня к ним взводным назначили.
Раз пробежали в атаку. Два пробежали. Потом старшина мне говорит: «Смотри, Кузьмич, он уже за четверыми бегал. Дурная примета. Быть тебе пятым!». Пригляделся, правда, мчится за мной, соколик. Чуть не в задницу штыком мне тычет. А что скажешь? Не нравится, что он за моей спиной прячется? Пытался поговорить с ним. Так он на меня глазищи вытаращил. Не понимает. О чем, мол, это я. Плюнул я - пустой разговор. А в следующей атаке у меня аж мурашки по спине. Бежит за мной. Скотина! Ну, думаю, долго я не протяну с таким прилипалой. Либо гансы меня кокнут, пока я на него оглядываюсь, либо он споткнется и штыком приколет. Загонит в гроб.
Голову сломал, пока перетолкнул его к ротному. Тот быстро фишку просек, отправил соколика к комбату. Комбат, не будь дурак, рекомендовал паренька в военное училище. Отучился парень, дали младшего лейтенанта. Дальше он уже за спинами своих солдатиков бегал. Так до Берлина и добежал. Грудь полна орденов – герой. Не придерешься! И такие, брат, истории бывали.
Иные, Жека, на амбразуры грудью кидались, смерть принимали за товарищей своих. Страшно всем! Только одних страх в рогульку гнет, а другие не поддаются. Читал сказку про стойкого оловянного солдатика? Вот одни, как тот солдатик, не согнешь их. Сломать можно, сжечь, расплавить. А согнуть не получится. Пригнуться иной раз не грех, если ты не полный дурак. И пригибались. Да только не гнулись, не прогибались. Пригибаться и прогибаться -большая разница. Ну, вырастешь, поймешь».

Сообщение создано: 2007.06.18 21:21 MSK
baturine цитировать
« Привет, Жека.», - слышу я голос дяди Пети. Он только вышел из подъезда. В форме. Идет командовать полком. С чего бы это? В воскресенье-то!
« Вот ты где. А мама сказала, что ты еще спишь. С Кузьмичом дискутируешь?», - он пожимает руку Кузьмичу и садится на лавку рядом с нами: «А я хотел тебя в полк с собой взять».
«Дядь Петь, я на речку собирался сгонять, да вот Кузьмич меня заговорил», - я опять пытаюсь по быстрому сообразить, чего же мне сейчас больше хочется – бежать на речку, послушать Кузьмича или с дядей Петей командовать полком. В полку тоже классно и полным полно всяких плюсов - преимущественно шоколадных.
«Ладно, сегодня отложим. Гони уж на речку. Да и не по форме ты, вроде…», - улыбается дядя Петя, глядя на мои сатиновые трусы и панаму: «Кузьмич, отпустим его на речку? А то за разговорами без завтрака останется».
«Чеши, Жека, на речку. Детство дается один раз в жизни.»,- произносит с улыбкой Кузьмич.
«И надо его прожить так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы», - подхватывает ему в тон дядя Петя.
Я поднимаюсь со скамейки и, поддернув трусы, даю газу до самой речки. Чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитое детство!

Я стою на берегу реки. Берег слегка обрывистый. От бровки до зеркала воды метра полтора. Это все кариолисова сила. Папа говорит, что она действует на воду в зависимости от того, в каком полушарии находится река. Если в северном полушарии, то вода подмывает правый берег, если в южном, то - левый. Мне не повезло, подмыт как раз тот берег, на котором я стою. Я уже бултыхался на мелководье метрах в пятидесяти, но тут интереснее, все пацаны здесь. Ветер легонько треплет об мои колени мокрые сатиновые трусы. Мимо проносятся такие же, как я пацаны, хлопая меня по спине мокрыми, холодными ладошками. «Привет Жека!», - кричат они и с воплями сигают головой вниз, солдатиком пятками вперед или просто, в раскоряку, в это самое зеркало. Брызги от бульков этой братии неприятно холодят кожу. Пацаны как лягушки скользят под водой и, вынырнув на поверхность, суматошно шлепают ладонями по воде, перегребая небольшой омут. Затем выскакивают из воды и плашмя бросаются мокрыми животами на песок.
На противоположном берегу я вижу Юрку Терехова. Он лежит на спине, подставив солнцу пузо и, заложив руки под голову. Это, чтобы подмышки загорали. Пацаны начинают горланить хором: «Жека!, Прыгай! Прыгай!». Юрка Терехов подпрыгивает с песка, приплясывает вместе со всеми, машет руками и орет: «Прыгай! Прыгай!». Да! Прыгай! Дурачина я, что ли? Плавать-то я не умею. Прыгнешь, и Гитлер капут! Только пузыри по воде.
Речка-то и не речка вовсе. Так, ручей. Ширины в ней метров семь. Омуток под обрывом в глубину метра два. Надо разбежаться посильнее и прыгнуть вниз головой, чтобы не шлепнуться пузом об воду. Потом просто скользить под водой над омутом всего пару-тройку метров. Дальше мелкота и выход на небольшой пологий песчаный пляжик. Бабуля говорит, что в такой речке и курица не утонет. Я что ли курица? Если набраться храбрости, можно перенырнуть на ту сторону. Запросто! Да только на фига мне такие эксперименты?! Вот Юрка плавать меня научит, тогда и прыгать буду.
Юрка, пританцовывая, продолжает орать: «Жека!. Прыгай! Если прыгнешь, я тебе подарю свой пугач». Вот скотина! «Свой пугач»! Это наш пугач! Общий! Жил бы я в южном полушарии, мой берег был бы сейчас ровный и пологий. И никуда мне не надо было бы прыгать. Если честно, не хочется мне прыгать в этот омут.
Юрка на три года старше меня. Дней пять назад мы на пару курочили бомбардировщик. Это собственно уже и не бомбардировщик, а только пустой, разломленный на две части, фюзеляж. Лежит он за футбольным полем, недалеко от аэродрома. Не знаю, что уж с ним случилось. То ли упал, то ли по старости списали? Наверное, по старости. Молодых, неопытных пилотов на такие громадины не сажают. Папа говорит, что если пилот в первые два года не разбил самолет, то дальше за него можно быть спокойным. Вообще, у нас сложные условия полетов – сопки, туманы, ветра. Морские летчики - это тебе не сухопутные! Одно слово - мор-р-р-ские!
С бомбардировщика снято все, что можно свинтить, открутить, или просто отодрать. Мы забрели сюда не случайно. Юрок раньше присмотрел металлическую трубку. Хорошую такую трубку. Из нее классный пугач можно сделать. Сразу снять не смог. Пришлось запасаться пилой по металлу. Вот он и пригласил меня за компанию пилить эту трубку. «Мы, Жека,», - говорит: «такие пугачи себе сделаем! Закачаешься!».
Пугач - цимусная вещь! Берешь металлическую трубку. Медную или латунную - не важно. Сантиметров десять длинной. Молотком расплющиваешь один конец и загибаешь его буквой «Г». Потом подбираешь подходящий по длине и толщине гвоздь и также загибаешь. Важно, чтобы прямая часть гвоздя, была чуть длиннее прямой части трубки. После этого, гвоздь острием вставляется в трубку. Затем берешь резинку (можно от трусов) и завязываешь её кольцом. Она должна туго держать концы трубки и гвоздя так, чтобы можно было вытянуть гвоздь на 2-3 сантиметра из трубки. И все! Пугач готов. Можно приступать к пальбе. Да, забыл! Надо еще в консервной банке на костре расплавить немножко свинца и залить в трубку пугача. Свинец должен застыть в самом конце трубки, где не сплющенная часть трубы переходит в сплющенную. Теперь все, пугач готов окончательно.

Сообщение создано: 2007.06.18 21:22 MSK
baturine цитировать
Заряжается это орудие спичками, вернее, серными головками от спичек. Вытаскиваешь гвоздь из трубки, чистишь туда 3-4 серные головки, потом вставляешь гвоздь и, утопив его до конца в трубке, несколько раз проворачиваешь. Это чтобы сера мелко раскрошилась. Иначе не выстрелит. Надеваешь резинку, оттягиваешь гвоздь и ставишь его под углом в канал трубки. Стоит нажать на резинку, гвоздь соскакивает с упора и ударяет в дно трубки. Происходит такой ба-бах, что «мама не горюй». В общем, здоровски!
Трубку пилили часа три. Вышло так, что сразу на два пугача отпилить не получилось. Очень уж этот фюзеляж неудобный. Может летать в нем и удобно, а вот пилить не очень. Да и трубка была в ТАКОМ месте! Её, наверное, никто и не спилил потому, что никто не увидел. Это только Юрка может высмотреть трубку в ТАКОМ месте. Залазить пришлось вниз головой в щель между внешней поверхностью фюзеляжа и нагромождением искореженных ребер жесткости. Стоило отпилить кусок трубки на один пугач, как у Юрки пропало желание пилить дальше. А у меня сил уже не было. Он пообещал, что вторую трубку отпилим позже. Пока нам одного пугача на двоих хватит. Я то! Лопух! Поверил Юрке.
Вот уже пятый день Юрка кормит меня обещаниями. Как только он настреляется, так сразу настанет моя очередь. Тем более, у меня и спичек нет для заряжания пугача. Юрка говорит, как найдешь, дескать спички, так я тебе пугач сразу и вручу. А где ж я эти спички найду? Что они на земле валяются что ли? Ищи не ищи, ни фига найдешь! Юрка намекает, что надо дома стырить пару коробков.
Знает, что я плавать не умею, вот и треплется. «Пугач отдам! Пугач отдам!». Хотя пугач…Пугач - это заманчиво. Не, не отдаст просто так. Так и будет «тянуть резину» всякими отговорками. Юрка натянул на пугач просто отпадную резинку. Не от трусов каких-нибудь. Настоящую! Желтого цвета. Говорит, что от водолазного костюма. У него и рогатка с такой же резиной. Проныра! Где он водолазный костюм почикал? Небось, у морских пограничников выклянчил.
Может прыгнуть? Кузьмич ведь Днепр форсировал, что же я этот ручей не форсирую? Я тоже, может, героем стану. Подумаешь, плавать не умею, нырять то меня Юрка научил. Правда, на мелкоте, там, где по пояс. Всего то и делов – разбегаешься и прыгаешь. Руки вытягиваешь над головой и сам весь в струнку вытягиваешься. И делать ничего не надо. Жди только, пока под водой не остановишься. Главное, носом дно не пропахать. А как замедлился, так сразу встаешь и все нормально. Вода по пояс, нос целый и в итоге метра три пронырнул. Важно со дна пиявок нижней губой не загрести. А мне и надо-то два метра, ну три.
Юрка как заведенный продолжает разоряться: «Пугач, Жека!. Пугач! Отдам! При свидетелях! Во!». Юрка чиркает ногтем большого пальца по верхним зубам. Это означает, что все без обмана, типа «век воли не видать». Папе не нравится, когда мы изображаем такое. Он говорит, что это уголовные штучки. В смысле, выражения вроде: «век воли не видать», «гадом буду», «жадность фраера погубит». Пацаны тут же подхватывают хором: «Жека! Не ссы! Если что, мы тебя спасём».
«Да, вы спасете! Дождёшься!», - кричу я через речку, поддергивая трусы: «И ничего я не ссу! Юрка-а-а! Пугач и рогатку! Тогда прыгну! При свидетелях! Во!», - и повторяю Юркин жест. Вот дурачина! Попался на удочку! А если я утону? Что скажут папа и мама? И на крышку гроба что приколотят? Мою панаму что ли? Мне ведь еще надо стать лейтенантом и морским лётчиком. Трусы у меня черные, широкие и длинные. До самого колена. Пацаны говорят, как у иностранных футболистов из фильма «Вратарь». Модные трусы. Я стараюсь думать о трусах потому, что никак не хочется мне прыгать. И думать об этом не хочется. «Согласен!», - кричит Юрка с противоположного берега: «Пугач и рогатку!». Он сдается, не верит, что я прыгну, от того и щедрый такой. «Ну что ты? Струсил?». «Струсил! Струсил! Струсил!», - хором вторят пацаны.
Прыгать вовсе не хочется. Даже за пугач и рогатку. Ну, теперь деваться некуда. Надо прыгать. «И ничего я и не струсил!», - мне становится жарко, я и правда трушу: «Я думаю, как прыгать!». «Струсил! Чего тут думать! Разбегайся сильней и прыгай. А мы тут тебя выловим», - начинает советовать Юрка, пока я топчусь в нерешительности на месте.
Продолжается это минуты три. Я молчу. «Ну!»,- снова кричит Юрок. Я изподлобья смотрю на Юрку. Забыл он что ли, что я плаваю как топор? Еще некоторое время все ожидающе смотрят на меня. Потом Юрка разочаровано машет рукой и, отвернувшись от меня, бухается животом на песок. Пацаны тоже молча разворачиваются ко мне спинами.
Я снова поддергиваю трусы и начинаю чертить по траве какие-то линии большим пальцем правой ноги. Мне стыдно за свой болтливый язык. Язык мой – враг мой. Мама всегда так говорит. А еще больше стыдно за то, что я струсил. Я бросаю взгляд через речку. На меня уже никто не смотрит. Страшно мне прыгать. Кузьмич говорит, что страшно всем. Значит я не хуже всех. Вот!
Кое-кто из пацанов оборачиваются на меня. Смотрят. Вдруг прыгну. Вот еще! Взгляды у них какие-то сочувственные. Жалеют, наверное. Раз сочувствуют, значит я слабый. Раз жалеют, значит я жалкий. А я не хочу быть жалким! «Фигня! Героем стану! Всего и делов-то!», - вспоминаю я свои мысли, и мне снова становится стыдно: «Кузьмич. Уж он то не струсил! Даже под пулями и снарядами!». Я все больше злюсь на себя, такого трусливого. Хоть как Кузьмич к бревну пристегивайся! Злюсь и злюсь. Больше и больше. Меня даже начинает трясти не то от злости, не то от страха. Я снова поддергиваю свои модные трусы. Вон они! Никто на меня уже не смотрит. Ну и пусть! Перешагиваю через свои панаму и сандалии, потом разбегаюсь и бухаюсь вниз головой в воду.

Сообщение создано: 2007.06.18 21:24 MSK
baturine цитировать
Вода больно шлепает меня по пузу. Дурачина, простофиля! Намокшие трусы махом слетают к пяткам. Я с ужасом понимаю, что сейчас останусь без трусов. Как я пойду домой голый? Если пойду! А если утону? Так и найдут без штанов, с голой задницей. Представляю эту картину и тут же растопыриваюсь в глубине крабом, чтобы не потерять трусы окончательно. Я кувыркаюсь в воде, судорожно пытаясь поймать их на самых кончиках пальцев ног. Наконец, мне это удается и я натягиваю свои «черные паруса» чуть не на самую шею. Самое время вздохнуть от пережитого волнения. Но вздохнуть не удается. Я сижу на самом дне, держась за трусы обеими руками. В двух метрах от поверхности. Вода цвета огуречного рассола, как будто я нырнул в банку с маринованными огурцами. Лучи солнца пробиваются с поверхности. Солнечное отражение лежит на поверхности воды и чуть вздрагивает от ряби.
«Ну вот!. Утонул!», - думаю я. Перед глазами встает моя белая панама, прибитая к гробу обитому красным ситцем. Ржавый длинный гвоздь торчит толстой шляпкой прямо из середины панамы. Не иначе матрос с «губы» прибивал. Мне ужасно не нравится этот ржавый гвоздь, торчащий из мой панамы. Как будто в голову вбили. И надпись не нравится на памятнике со звездой: « Жека 1955 – 1961 г.г.». Ну, не нравится!
С тех пор как я себя помню, моя душа поет. Вот только у меня нет средства, которым я мог бы пропеть эту песню. Я не могу прижать губы к мундштуку трубы или саксофона. И у меня нет голоса, чтобы пропеть эту песню моей души. И нет слов, чтобы описать ее в буквах. И писать я еще не умею. Я никому никогда не рассказывал об этой песне. Иногда, она переполняет меня, так что хочется выплеснуть наружу. Только я не знаю как. Может быть, когда я стану взрослым, я пойму как мне это сделать. Так, чтобы ее услышали все! А пока, она поет только внутри меня. И только я её слышу.
Здесь под водой песня моей души, из ровной и спокойной, сначала становится учащенной, а потом превращается в «танец с кастаньетами». «Танец с кастаньетами» перерастает в панически ровный, усиливающийся визг. Визг моей души. Воздух кончается и нужно что-то делать. Что-то делать… Что делать-то? Что же делать? Когда меня кто-нибудь ставит в тупик, словом ли, делом ли, я теряюсь. Теряюсь и начинаю суетиться. Суетиться и делать глупости. Дядя Петя ставит меня в такие ситуации чаще всех. Ставит и смотрит, как я из них буду выкарабкиваться. Обычно, он скептически молча наблюдает за моими бестолковыми попытками выскочить из «пикового» положения. И когда становится ясно, что все мои усилия терпят крах, произносит: «Начальник паники майор Суета!». Это я «начальник паники майор Суета».
Начальник паники майор Суета! Начальник паники майор Суета! Надо немедленно оттолкнуться от дна ногами в сторону берега, где меня ждут пацаны. Оттолкнуться и ждать пару-тройку секунд, пока инерция не вынесет меня, как дельфина, на мелководье. А уж на мелководье-то я кум королю. Только не знаю я в какой стороне тот берег. Нырять в сторону обрыва бесполезно. Там прямо под берегом глубина. Да и не знаю я в какой стороне обрыв. А вдруг толкнёшься вдоль по течению реки? И ищи свищи!
В голове начинают стучать молоточки в ритм визгу моей души. Я резко отталкиваюсь ногами от дна. Вверх! К солнцу! Прямо в блин солнечного отражения на поверхности! Начальник паники майор Суета!
На воздух я выскакиваю как стеклянный кухтыль. До самого пояса. Это от сильного толчка. Кухтыль - такой стеклянный шар размером с футбольный мяч. Он оплетен сеткой и крепится шкертиком к рыболовецкому тралу вместо поплавка. Шкертик - это веревочка такая. Когда кухтыль утопишь рукой на полметра под воду и выпустишь, он выпрыгивает из воды в воздух целиком.
Воздух. Вгрызаюсь в него зубами. Заорать не получается. Так же быстро как выскочил, я снова ухожу под воду. До самого дна. Сжимаюсь пружинкой и снова прыгаю вверх… После четвертого прыжка силы у меня кончаются, я, по прежнему, сижу по «турецки» на дне омута. В глазах темнеет и вода становится густой, как мамин кисель. Мне уже все равно утонул я или нет. Не продраться через этот огуречный кисель к солнцу. Рот раскрывается для вдоха. Но я еще помню, что вдыхать воду нельзя. Рот полон воды. И тогда я начинаю ее пить. Противную, гадкую жижу! Пить…
Несколько рук хватают меня за трусы, руки, ноги, шею, и тянут наверх из омута. Колени касаются дна на мелководье. У меня нет сил, даже поднять голову из воды. У самого берега меня отпускают, но я падаю лицом в песчаное дно и продолжаю тонуть. Кто-то, наконец, поднимает меня всего из воды и укладывает животом на что-то выпуклое и твердое. Меня долго рвет водой. Сколько ж я ее выпил, что она не кончается? Потом бросают спиной на песок. Передо мной маячит Юркино лицо. Он хлопает меня ладонями по щекам, но мне почему-то не больно. Или больно? Наверное, я просто еще ничего не соображаю.
«Почему так долго?», - спрашиваю я Юрку.
«Что долго?», - обалдевает он.
«Спасали долго…», - вновь бормочу я и закрываю от усталости глаза.
«Ну ты дурак, Жека! Предупреждать надо! Мы не видели как ты сиганул в воду!», - сердито кричит мне в лицо Юрка. Так сердито, что воздух выкрикиваемых им фраз щекочет мне лицо. Я все еще держу руками собственные трусы, натянутые до груди.
«Пугач и рогатку!…», - шепчу я. Мне постепенно становится лучше и мысли возвращаются в русло повседневных интересов: «И спички!».

Сообщение создано: 2007.06.18 21:24 MSK
baturine цитировать
Спички называют «хрущевскими». Когда чиркаешь ими об коробок, с первого раза не загораются. И со второго не загораются. Только с третьего. А некоторые не загораются вовсе. Ну, а поскольку они даже гореть отказываются, то уж стрелять в моем пугаче не хотят подчистую. Юрка смотрит, как я мучаюсь с пугачом и советует подчистить в трубку еще пару спичек. Гвоздь соскакивает, честно ударяет в трубку и… ничего. Видимо, Юрка не залил свинец в трубку. Надо будет спросить. Потом. А то опять разозлится!
Я занудно, раз за разом, взвожу гвоздь и нажимаю на резинку. Раздается пустое клацанье. Опять безрезультатно. И так я щелкаю и щелкаю этим самым пугачовским гвоздем. Юрка настоящий пацан! Он все-таки отдал мне пугач, когда я оклемался после «боевого погружения». Пугач и рогатку! Как обещал. Правда, спички и резинку от водолазного костюма зажал. Вместо нее на пугаче оказалась резинка от трусов. На мои возмущенно вытаращенные глаза он отпарировал моментально: «Резинку я не обещал!». И то правда! Не придерешься! Все правильно, не обещал.
Дома все сошло нормально. Мама немножко поругала меня за мой самоход на речку. Немножко, потому что бабуля не дала развернуться ей в полную силу. Когда бабуля гостит у нас, я чувствую себя как в танке – бронированным со всех сторон. Уж бабуля меня никому в обиду не даст. Мне жалко тех, кто даже попытается меня обидеть. Я позавтракал, опекаемый бабулей. Потом сменил мокрые трусы и, дождавшись, когда бабуля отвлеклась, стянул с подоконника коробок спичек. Теперь у меня есть пугач. О боеприпасах никто за меня заботиться не будет. Надо еще у помпытеха выпросить шариков от сломанных подшипников, для рогатки. У него в сарае полная коробка. Зачем они ему? Рогатки то у него нет!
Мы сидим на скамейке перед подъездом, где я утром беседовал с Кузьмичом. Я занят с пугачом. Пацаны обсуждают планы на вечер. Вечером мы собираемся смотреть в летнем кинотеатре «Полосатый рейс». Пару раз, когда мне надоедает бестолково щелкать пугачом, я, в надежде на выстрел, подчищаю еще по паре спичек в трубку. И снова щелкаю, щелкаю и щелкаю.
Когда, минут через пятнадцать, к нам на скамейку подсаживается помпытех дядя Паша, я работаю в режиме «автопилота». Я уступаю место на скамейке рядом с его сыном Санькой, а сам перемещаюсь им за спину. Сажусь на корточки позади скамейки, как раз против спины дяди Паши. Дядя Паша обнимает Санька за плечи и что-то у него спрашивает. Оттянул гвоздик. Щёлк! Оттянул гвоздик. Щёлк! Только бы Санёк не рассказал про мое утреннее купание. Щёлк! Санек на два года старше меня, но может накляузничать. Водится за ним такое. Оттянул. Щёлк! Дядя Паша упитанный мужчина. Он как колобок, круглый такой. Толкни и покатится.
Щёлк! Щёлк! Пару спичек в трубку. Папа говорит, что дядя Паша такой от пива. Он, дескать, его столько выпил, что организм привык и начал приобретать форму пивной бочки. Щёлк! В буфете Дома офицеров пиво разливают прямо из пузатой деревянной бочки. Сначала рабочий выбивает молотком из бочки затычку. Щёлк! Потом буфетчица Маша вставляет туда насос и скачивает пивную пену. Щёлк! Спичку в трубку. Если нужен дядя Паша, можно смело идти в буфет. Щёлк! Мама говорит, что если дяди Паши в буфете нет, значит, он умер. Вообще, дядя Паша хороший помпытех, наши самолеты по его вине не падают.
Щёлк! Щёлк! И ремень у дяди Паши держит брюки чуть ниже груди, а форменная рубашка с погонами натянута, как на барабане. Щёлк! Щелк! Если ремень застегнуть на поясе, то брюки свалятся с живота на «пивные» ягодицы дяди Паши. Щёлк! Дядя Паша говорит, что всё, что выше пояса, это «морская грудь». Щёлк! Если дяде Паше отрезать правую ногу, приделать вместо неё деревяшку и дать в правую руку костыль, он, будет похож на капитана Сильвера. Щёлк! Щёл…
Небо раскалывается пополам от грохота производимого пугачом. Воздух становится густым и горячим. Пугач прыгает в руке с силой и мощью противотанкового орудия. Гвоздик очень медленно и неотвратимо вылетает из трубки пугача. Энергия всех начищенных мною спичечных хрущевских головок выбрасывает его с такой силой, что никакая резинка от трусов не в силах удержать такой напор. И гвоздь! Гвоздище! Сочно! От души, стегает по пивной заднице помпытеха дяди Паши. «Е! ...ическая сила!», - произносит помпытех, медленно поворачиваясь ко мне и ошалело глядя круглыми, на выкате, глазами.
Больно–то как! Мне больно! Я семеню за дядей Пашей к нашему подъезду, старательно приподнимаясь на цыпочки. Это чтобы мое ухо не осталось в помпытеховой руке. Еще немножко и я, повиснув на ухе, буду перебирать ногами в воздухе. Как только мы входим в подъезд, я быстро опережаю дядю Пашу на три ступеньки. Не висеть же на ухе. Я уже представляю, как мне дерут задницу за стыренные спички и подрыв помпытеха. А если еще станет известно про утреннее купание! Экзекуция будет показательной. «Может дядя Петя дома?», - с надеждой думаю я. Уж он-то меня в обиду не даст никому. Сколько раз избавлял от гарантированной порки. С другой стороны, вряд ли, дядя Петя сидит дома в воскресный летний день. Только ему и забот, что спасать мою задницу. И тут я вспоминаю, что дядя Петя с утра еще ушел в полк. Порка нависает неотвратимым дамокловым мечом…
На стук дяди Паши открывается наша коммунальная дверь. Как же я забыл!? Бабуля!!! Увидев меня висящим на ухе, зажатом в руке помпытеха, она упирает руки в бока, и лицо её становится жестким…
Все кончается плохо. Для дяди Паши! Больше у него не возникнет желания таскать меня по подъезду за уши. Такая уж у меня бабуля! Просто блеск!

Сообщение создано: 2007.06.18 21:26 MSK
baturine цитировать
Бабуле патологически не нравится, как я одет. Вернее, как легко я одет. По ее понятиям на улице я должен мерзнуть или замерзнуть в перспективе. Особенно, если я собираюсь с пацанами в гарнизонный Дом офицеров, точнее, в расположенный рядышком летний кинотеатр на вечерний сеанс. Вечерний сеанс начинается в 22 часа. Стоит это удовольствие ровно пять копеек, которые мне и вручает бабуля или мама. Родители спокойно отпускают меня на вечерний сеанс с другими пацанами. Главное, чтобы собралась компания не менее пяти-шести ребятишек. Бабушка, как обычно, добивается, чтобы я взял с собой старую шубу, дабы не замерзнуть во время просмотра. Это летом-то, в летнем кинотеатре. Я сильно не скандалю, потому что отойдя от дома сто метров, снимаю шубу и тащу держа ее правой рукой под мышкой. И все было хорошо, пока я честно платил за билет. Недаром бабушка говорила, что боженька присматривает за мной и надо быть хорошим мальчиком. Эту шубу я буду помнить до смерти.
Мама как-то обзывала эту шубу, но я не помню, не то смушковая, не то цигейковая. В общем, это боевая, видавшая виды шуба, доставшаяся мне по наследству от кого-то из офицерских детей, которые из нее выросли. Судя по ее виду, в этой шубе выросло не одно и даже не два поколения офицерских детей. Местами на ней нет меха, он просто вытерся от интенсивного использования. В других местах, наоборот, торчат какие-то лохматые лоскуты так, словно на шубе тренировались абсолютно все гарнизонные дворняги. Выносливая шуба. Носят её, носят, а ей хоть бы что! Всё в одной поре! Такая же лохматая.
Старшим по культурному мероприятию взрослые обычно назначают Юрку Терехова. Юрка из гражданских. Но, все равно, он гарнизонный. Его мама работает в гарнизонной столовой, на раздаче. Сам видел. Видимо, в силу своего гражданского статуса, Юрка страстно любит все военное. Он, как обычно, строит нас в две шеренги перед отправкой в летний театр, подавая команду: «Ра – ав - няйсь! Сми – рр - но! Напр - ра – во! Шаго – маррш!», - и мы послушно маршируем за ним, гордо выступающим во главе строя, в сторону дома офицеров. Мы все знакомы с понятием дисциплина. Мы ведь не просто пацанва гражданская. Мы гарнизонные! А посему, Юркина муштра не кажется нам противоестественной. Он ведь старший. Потом Юрка подает команду: «За-пе–вай!», - и мы, размахивая руками и в разнобой чеканя шаг, как наши гарнизонные матросы, горланим что есть мочи песню приморских партизан:

«По долинам и по взгорьям
шла дивизия вперед,
чтобы с боем взять Приморье –
белой армии оплот…».

В этот раз мы идем смотреть «Полосатый рейс» с Евгением Леоновым в главной роли. Фильм только вышел на экраны. Ур-р-ра! Мы идем смотреть «Полосатый рейс»!
Без происшествий не обходится и в тот раз. А всё из-за Юркиной жадности! Бабушка честно дала мне пятачок на билет. Я был намерен, промаршировав до летнего театра под Юркиной командой, купить билет и, как все белые люди, смотреть кино. Как бы не так! Прежде, чем распустить строй, Юрка отдает команду сдать билетные деньги ему. Цель - приобретение газировки и мороженного в киоске. «А в кино мы и бесплатно пройдем», - заявляет он. Юрка сам никогда не платит за билет. Ему, в его зрелом возрасте, достаточно легко удается преодолевать трехметровый деревянный забор зеленого цвета, ограждающий летний театр. А для таких шпингалетов как я, предусмотрена дырка в заборе со стороны эстрады.
Случайные прохожие не должны видеть греховного процесса проникновения в летний театр. Вот уж, правда говорят: «Чёрт дернул». Мы дружно «ударяем» всей компанией по газировке на киношные пятачки. Потом каждый вытаскивает заначку – еще по пятачку. Пиршество продолжается. В жизни столько не пил! Разве только сегодня, в речке. В общем, насосались содовой, как клещи дармовой крови, и двинулись преодолевать зеленый театральный забор. Да не тут-то было. Время за пиршеством летит быстро, сроки поджимают. Забор еще не преодолен, а в летнем театре уже слышна музыка, пошли титры – начинается фильм.
Бежать до дырки у эстрады далеко и мы всей компанией рвём в кусты, слева от эстрады. Юрка и еще один корешок постарше залезают на дерево. Потом с него прыгают на забор и сидя сверху помогают остальной гоп-компании забраться тем же путем. Вот тут-то газировка и шуба играют со мной злую шутку. Как говорит дядя Петя: «Фортуна нон пенис, ин манус нон рецус!». Это по латинскому. Дядя Петю научили в Военно-воздушной академии. Так Цезарь говорил что ли..? Или Помпей..? Ну, неважно. Переводится так: солдат предполагает, а Фортуна располагает. В животе булькает, переливается газировка. Шуба, которую я держу в правой руке под мышкой, не даёт как следует уцепиться за дерево. Юрка сверху ругается последними словами. Не латинскими, конечно. Самыми настоящими! Нашими. Юрке я прощаю всё. Он сегодня меня из омута вынул. Не один, правда, с другими пацанами. Но увидел-то, что я тону, именно он!
Все уже смотрят «Полосатый рейс». До меня из-за забора доносится львиный рык, щелканье бича и револьверные выстрелы, а Юрка всё еще возится со мной. Я, чтобы освободить руки, быстро надеваю шубу и кое-как забираюсь на дерево. Теперь надо прыгнуть на забор к Юрке. Расстояние не более метра. На мне моя жуткая смушковая шуба (или какая еще она там) и в животе бесконтрольно переливается газировка, употребленная без меры.

Сообщение создано: 2007.06.18 21:28 MSK
baturine цитировать
Я честно прыгаю, Юрка честно пытается меня поймать. Если бы не шуба! Я, наверное, долетел бы до забора. Но, как известно, орлы в шубах не летают. Не долетаю и я. Юрка цепляет было меня за ворот, но куда там… Конечно не удержал. Только надорвал полворотника от шубы. Падаю я на траву и так мне обидно, что кинуха идет без меня, а я в этой драной шубе щеголяю. Аж слезы на глаза наворачиваются! Я уже почти готов разреветься, но Юрка кричит: «Жека! Давай бегом к дырке», - и исчезает с забора.
Как я забыл? Дырка! Моя последняя надежда! Не снимая шубы, даю газу. Просто лечу! Выжимая рекордную для меня скорость, несмотря на набежавшие на глаза слезы. До дырки метров тридцать. Преодолеваю за считанные секунды и, как есть в шубе, сходу ныряю в дырку. Почти как в омут. Надо сказать, театр летний, гардероб в нем не предусмотрен. Соответственно и дырка в заборе шкетами организована без учета моих щегольских потребностей. Ох уж, эта шуба!
Прохожу в дырку на пятьдесят процентов. Голова, руки и сам я, до пояса, оказываюсь в кино на халяву. Всё остальное бесплатно обретается на улице. Застрял намертво! Ни вперёд, ни назад. Поднимаю голову, экран передо мной справа метрах в десяти, под углом градусов в двадцать пять. Кое-как, но видно как по пароходу мечется кок, за ним шастают тигры. В общем, почти полноценно присутствую на просмотре. Вот только неудобно все время голову держать на весу, а уж хохотать и вовсе неудобно. Но не хохотать у меня не получается. Иногда я устраиваю маленькие «перекуры». Шея устает держать голову. Тогда я кладу её на траву и смотрю фильм в половину правого глаза. Минутку, а то и две. И потом снова задираю голову. Не хочется пропустить самое интересное…
Фильм кончается. Гаснет экран. Народ, под веселый смех и говор, потихоньку расходится из кинотеатра. Мне здорово, хоть и неудобно в дырке. Классный все-таки фильм! Я закрываю глаза и жду, пока Юрка с пацанами организуют спасательную экспедицию, и вытащат меня из дырявого забора. А может и не организуют. И придется мне валяться до утра в этой заборной дыре. Хорошо бабушка шубу заставила надеть. Что-то мне в ней и не жарко, хоть и лето. Как в воду смотрела. Закрываю глаза и жду. Придут, не придут? Почему-то вспоминается Кузьмич.
Папа часто беседует с Кузьмичом. Я как-то слышал историю бадика, пересказанную им маме. Кузьмич на войне был командиром разведывательного взвода. Пробирался в тыл к врагам впереди наших солдат. Разведывал где находятся враги, много ли их. Если им попадался на пути вражеский солдат, а еще лучше офицер, они ему давали по кумполу и к своим, в плен. Дать по кумполу - тоже самое, что долбануть по башке. Наверное, сильно, но не до смерти точно.
Пленные рассказывали, как расположена вражеская оборона, а потом Кузьмич, вместе с остальными солдатами, нападал на врагов и убивал их. Когда Кузьмич воевал под Кенигсбергом, в разведке он выбрался к какому-то замку. Настоящему замку, в каких в средние века жили настоящие рыцари. И там они дали по кумполу офицеру, который кондылял вечером по двору замка с бадиком в руках. Офицер брыкнулся, напарник потащил офицера в кусты, а Кузьмич подобрал бадик, чтобы враги не догадались, что офицера пленили наши. Потому, что вокруг было много охраны. Если бы они догадались, то бросились бы в погоню. И тогда Кузьмичу с напарником была бы хана. Ну, то есть, совсем плохо было бы.
Перекинули они офицера потихоньку через забор и поволокли к себе. А бадик Кузьмич бросил под куст у забора. Пленный рассказал, что замок принадлежит Герману Герингу, помощнику самого Гитлера. Но Геринга в замке нет, а офицер этот летчик - ас из Люфтваффе. Приехал после ранения в воздушном бою отдыхать по приглашению Геринга в его замок. Бадик, который Кузьмич запулил под куст, подарок самого Германа Геринга с дарственной надписью на золотой пластине. Охраны в замке много, потому что идет погрузка ценностей, принадлежащих Герингу. Их будут вывозить куда-то в подземелье в Кенигсберг, чтобы спрятать от наших.
Командир Кузьмича доложил, куда положено, о сокровищах и получил приказ штурмовать замок, пока ценности еще не вывезли. Наши ударили всеми силами по гарнизону замка. Эсэсманы немного посопротивлялись, пока не погрузили какие-то ящики в грузовики. А потом попрыгали в эти грузовики и драпанули.
Кузьмич во время боя заскочил в замок. И было там всякого добра не меряно. Как в сказке с Али Бабой. Доспехи средневековых рыцарей, картины, старинная мебель. На стенах разные мечи, копья, сабли, щиты. Кузьмичу, однако, было не до трофеев. Он решил наведаться туда после боя. Пытались они организовать погоню за грузовиками, но на околице немцы так прессанули наших из автоматов, мама не горюй. Видно какой-то эсэсовский заградотряд ожидал, когда проедут грузовики. Пришлось преследование бросить.
После боя, уже в сумерках, Кузьмич наведался в замок вместе со своими разведчиками. Разбрелись они по замку с тем, чтобы присмотреть себе достойный трофей. По Кузьмичу, достойный трофей - это вещь на память, а не корысти ради. Трофей должен быть небольшим, чтобы находясь в обозе не создавал бойцу проблем. А обоз у разведчика как известно один – вещмешок. За вещмешком уже не тыл, а Родина. И ни шагу назад.
Разбрелись они среди этих Сим-Симовых сокровищ. Все огромное. Картины, мебель и доспехи не трофей для солдата. Кузьмич говорит, что такие трофеи больше по части генералов. Какой-нибудь портсигаришко с гравировкой или кинжалишко, с расписным клинком, ну пистолетишко дамский – вот достойные трофеи для разведчика. Не успел Кузьмич собраться с мыслями, на машинах подскочила команда трофейщиков. Да не просто трофейщиков, а в сопровождении контразведчиков из Смерша. Оцепили они замок и стали

Сообщение создано: 2007.06.18 21:30 MSK
baturine цитировать
«выколупывать» из его недр любителей трофеев. Собственно, никто ничего и не успел себе присмотреть. А кто и присмотрел, тут же бросил. Кузьмич говорит, что со Смершем шутки плохи. Чуть что не так - к стене и точка. А потом напишут, что пропал без вести, чтобы семья не страдала.
Вытолкали разведчиков из замка, а Кузьмича уважительно, но твердо попросили удалиться. Геройская звездочка на любого впечатление произведет, даже если этот любой из Смерша. Покинул Кузьмич пределы «али-бабовой пещеры» несолоно хлебавши. А трофейщики уже ящики с грузовиков вытащили, сокровища в них пакуют. Вот тут и вспомнился ему раненный ас и его подарочная трость от Геринга. Пошарил Кузьмич в кустах за забором и нашел таки бадик. Действительно, на пластине что-то готическим шрифтом писано и подпись «Herman Hering».
Хорошего человека «Herman» не назовут. Это уж я так думаю. Кузьмич со мной согласен. Так и прилепилась к нему эта трость. И лежала без дела в обозе, пока уже в самом Кенигсберге Кузьмичу не прострелили колено. Тут она и пригодилась. Из госпиталя Кузьмич вышел на «трёх ногах». С тех пор они по жизни только парой: Кузьмич и бадик. Кузьмич вздыхает и говорит: «Не попадись она мне неладная тогда, ходил бы сейчас на двух ногах…». Она, это трость. То бишь, бадик этот!
Ну вот! Пришли. Я чувствую, как кто-то, ухватив меня за ноги, тянет из шубы. Юрка с пацанами. Мне больно колено прижатое к заборной доске. Я снова, как-то мимолетно, вспоминаю простреленное Кузьмичёво колено. Больно, наверное, было. Мне приходится вытянуть руки за голову, чтобы безболезненно выскользнуть из дырки и из шубы. Воспоминание о Кузьмиче уплывает куда-то в сторону. На смену ему приходит ощущение легкости и счастья.
У меня сегодня чудесный день. Я так много всего успел. Послушал рассказы Кузьмича. Сам прыгнул в омут. Потом почти утонул. Потом подорвал пугачом помпытеха. И мне это сошло с рук благодаря бабуле. А вечером посмотрел, хоть и с грехом пополам просто отпадную кинуху. Классно, что со мной за один день происходит столько интересных вещей. Как здорово, что у меня столько друзей, и они не бросают меня ни под водой, ни под забором. Счастливый я человек!

**

С тех пор, когда по телевизору показывают «Полосатый рейс», я вспоминаю эту историю. Речку, пугач, шубу с газировкой, Юрку, ощущение того особенного детского счастья и… Кузьмича.
Девятого мая 1965 года Кузьмич, как обычно, надел пиджак со всеми своими геройскими регалиями и пошел на встречу с боевыми товарищами. По дороге его несколько раз подтягивали к окошечкам пивных ларьков. Кто-нибудь приглашающе говорил: «Товарищ Герой Советского Союза, может пивка! А…?». Очередь почтительно расступалась. Кузьмичу не оставалось ничего, как подходить к окошечку пивного ларька и принимать полную граненную кружку с пенной шапкой. Кружку тут же оплачивал кто-то из очереди. Кузьмич произнеся: «За победу!», - опирался на геринговский бадик и выпивал её до дна. Потом переворачивал вверх донышком и говорил: «Спасибо, братцы, уважили!», - и шел дальше.
Потом был праздник. Боевые сто, потом еще сто…
Салют и ощущение радости. Двадцать лет Победы! Огни, и воды, и медные трубы! И все еще жив курилка. В сумерках Кузьмич так приморился, что пришлось присесть на скамеечке в парке…
Нашли его утром десятого мая. Кто-то из прохожих обратил внимание, что на лавочке как-то неловко, откинувшись на спинку, сидит человек. Он умер во сне и с улыбкой. Последнее Победное счастье так и не покинуло его до самой смерти. Геринговского бадика при нем не было. Видимо, кто-то прихватил в сумерках, посчитав, что такой костыль деду не по рангу. А звезду не тронули.
Не посмели! Не поднялась ни у кого рука. Подарочный бадик от Геринга гуляет где-то по рукам. Возможно люди, державшие его в руках, так и не разобрались, что это за вещь. И, уж точно, им ничего не известно о Кузьмиче. И, тем более, о Жеке, который и сейчас помнит и подарочный костыль Геринга, и Кузьмича, и его рассказы о форсировании Днепра, и раненом немецком асе, и орденоносце, бегавшем в атаку за командирской спиной и многом, многом другом…
Шестьдесят лет как кончилась война.
Сорок лет как не стало Кузьмича…

***

Не! Не получается. Хотел подретушировать. Исключительно из патриотических соображений. Как на духу!
Но! Жизнь есть жизнь! Без прикрас. Её не надо выдумывать.
Нет! Всё правда!
Кроме…
УВЕЛИ ТОГДА ЗВЕЗДУ!
Вот такой вот социалистический реализм…

Сообщение создано: 2007.06.18 21:30 MSK
baturine цитировать
Position number five

По утрам меня будит мама. Еще затемно. В школу к восьми часам. Собирает в школу, кормит завтраком, выводит на улицу и сама бежит на работу. Ей тоже к восьми, только надо ехать на автобусе в УАМР, а мне десять минут до школы пешком. Так что спешить нечего. Я всегда жду, пока с сопки, из своего частного сектора, спустится Вовка.


Мы сейчас с мамой одни. Папа ушел в море и его не будет месяцев шесть. Ловит рыбу на юге, где-то у Большого барьерного рифа. Это рядом с Австралией. Не совсем конечно - на глобусе рядом. Мы уже не морские летчики, мы теперь рыбаки. И живем мы не в гарнизоне, а в городе Находка. И все вокруг нас рыбаки. Мужчины. Они появляются на месяц - два, когда возвращаются из рейса. Бородатые, загорелые и обветренные. Веселые и какие-то настоящие. Совсем как наши морские летчики из гарнизона. Они чем-то похожи. Морские летчики и рыбаки. Ну, надежные такие. И пахнет от них как-то по-особенному. Не знаю даже как описать. Мама говорит, что это запах моря и тропиков. Отдыхают, а потом снова исчезают на шесть – восемь месяцев. Уходят в моря. Женщины и дети остаются на берегу. Остаются и ждут. Как мы с мамой. Мы тоже ждем. Иногда под праздники папа звонит нам по радиотелефону. Я сажусь на колени к маме, мы с ней половиним телефонную трубку. Чтобы обоим было слышно, что говорит папа. Под Новый год, в день рождения мамы, или в мой, если папа в море, нам доставляют от него букет живых цветов, шампанское и подарки. Это папа заказывает по радио. Нам сообщат, когда наш пароход будет на подходе.


Я не оговорился, на самом деле пароходов у нас нет, у нас рыболовецкие суда – СРТМ и БМРТ. Дизель-электроходы, или теплоходы? Я точно не знаю. Но что-то такое. СРТМ - это средний рыболовный траулер морозильщик, а БМРТ – большой морозильный рыболовный траулер. Мы занимаемся океаническим рыбным ловом. Все моряки почему-то называют суда «пароходами». У моряков какое-то особое отношение к своим «пароходам», верно, они их по-своему любят. Как-то по особенному. Не как жен и детей, но все равно любят. Мы с мамой тоже любим наш пароход. Он называется «Барабинск». Когда сообщат, что наш пароход на подходе к порту, мама возьмет меня с собой. Мы купим огромный букет цветов, шампанское, фрукты и поедем встречать папу. По трансляции будет греметь музыка, какой-нибудь марш, а потом включат песню. «Звезда рыбака» называется. Не слышали? Ну, как же? Её Муслим Магомаев поет. Там еще такие слова:


У рыбака своя звезда
Сестра рыбацких сейнеров и шхун
В туманном небе в давние года
Её зажег для нас Нептун


У рыбака свои мечты -
В суровой схватке с морем побеждать!
Чтоб пели ветры, чтоб любила ты,
Чтоб как Ассоль умела ждать

Сообщение создано: 2007.06.20 11:41 MSK
baturine цитировать
И припев:


Дальних причалов чужие огни.
Ищут кого-то лучи маяка,
Соленые волны, соленые дни,
А в небе горит, горит, горит звезда рыбака…


Дальше я не помню. Эта песня наш гимн. Гимн всех рыбаков. У папы и Вити, когда они слышат эту песню, начинают влажно блестеть глаза. Значит в ней все правильно про моряков. Она действительно есть, звезда рыбака. Витя мне показывал. Сириус называется. Яркая и мерцает разными цветами.


Встречающие будут толпой стоять на причале, и махать руками и букетами своим морякам, пока пароход швартуется к стенке. И мы с мамой будем махать папе. Он всегда стоит у борта во время швартовки. А потом папа спустится со всеми по трапу и обнимет маму, а меня подхватит на руки. Все будут смеяться, и плакать, обниматься и пить шампанское прямо из горлышков бутылок - без фужеров. А я натрескаюсь мандаринов и ананасов из Адена или Момбаса, как на Новый год.


Это необыкновенное счастье, когда моряки после полугодового отсутствия возвращаются домой. Начинается праздник, который завершится только тогда, когда мы будем снова провожать их в рейс. Обычные жены и дети обычных людей не испытывают такого. Если папа каждый день приходит домой, к нему как-то привыкаешь и перестаешь замечать. А вот если он появляется раз в шесть-восемь месяцев, совсем другое дело. Трудно его не заметить и привыкнуть к тому, что вот он, здесь. Ты всегда знаешь, что пройдет два-три месяца, и папа снова уйдет на пароходе за горизонт, туда, где шторма и ураганы, палящее солнце тропиков. И где-то глубоко внутри тебя всегда сидит вопрос: «А вернется он в этот раз?». Но мы с мамой надеемся и ждем. А как же иначе?


Появляется Вовка, в цигейковой шубе, закутанный шарфом и мы вместе телепаем в школу по мягкому напорошенному за ночь снегу. Телепаем, значит, шлепаем… ну,
шагаем. Снег скрипит под ногами. На небе еще горят звезды, а небо уже не черное, а черно-синее. Снег белый и пушистый. Как Вовка. Вовка он не просто так, он Бе – ло – пу - хов.


Мы с Вовкой учимся во втором классе с литерой «В», в школе № 3. В нашем классе абсолютно все дети рыбаков. И когда мы вырастем, мы станем рыбаками. Я так думаю. Вовка Белопухов влюблен в нашу одноклассницу – Наташку Стоянчук. Наташка очень красивая девочка. Такой ангелочек в белом школьном фартуке, с двумя косичками с огромными белыми бантами на спине. Носик пуговкой, глазки – фонарики. Фонарики – потому что светятся. Огромные как блюдца. Не фонарики, а прямо фары какие-то. Банты и не банты вовсе, а ангельские крылья, и личико у нее такое же ангельское. Папа у Наташки капитан дальнего плавания. Все чин-чинарем!


Мы шагаем, размахивая портфелями, по снегу. Вовка рассказывает мне, как он любит Наташку. Мне до жути интересно. Каждый день Вовка рассказывает о своей любви и каждый день по-новому. Я думаю, когда Вовка вырастет, он станет поэтом. Как Пушкин. Сказку про царя Салтана слышали? Пушкин ее написал. Ну, это так, для развития общего кругозора. Иду я, слушаю, как Вовка влюблен в свою Наташку. Влюблен он в неё до смерти. Слушаю и чувствую себя неполноценным. Не полностью, конечно, а так, слегка. Это оттого, что Вовка уже влюбился в Наташку, а я еще ни в кого не влюблен. Мне немножко завидно. Сначала немножко было, а потом все больше и больше. Теперь я завидую Вовке со страшной силой - всей душой. Не по черному, конечно, по белому. Но очень страстно.

Сообщение создано: 2007.06.20 11:42 MSK
baturine цитировать
Это отсутствие влюбленности не дает мне покоя. Как говорит Витя: «Полное отсутствие, какого бы то ни было присутствия». Надо это как-то исправлять. Может у меня чего в организме не в порядке? Я имею в виду, по мужской части не в порядке. Не, вообще-то, мне нравятся женские попки. Мне на них приятно смотреть, ну и всякое … на грудь там. Смотреть приятно, только я не понимаю почему. Я имею в виду взрослых женщин, а не девчонок? Ну что с девчонок возьмешь, они такие же, как мальчишки - худые, мосластые, голенастые. Ни кожи, ни рожи. Не все, конечно Я знаком немного с половыми вопросами. Мой корешок, сосед по дому, Игорек показывал мне японский контрабандный журнал. Игорьку уже лет двенадцать и его вплотную интересуют вопросы «взаимоотношения полов». Это Игорек так говорит. Он немножко хвастун.


Ему, дескать, папа привез журнал контрабандный из Японии. Папа у Игорька тоже капитан дальнего плавания. Не удивляйтесь, у нас тут капитанов, как кильки в море. В одном УАМРе больше сотни рыболовецких судов, а еще грузовозы, танкеры, доки, портовые буксиры, рейдовые и лоцманские катера. И на каждом капитан положен. В Находке плюнь – в капитана попадешь. В смысле - много в Находке капитанов. Плевать в них никто не позволит. Себе дороже станет. Капитаны мужики серьезные. УАМР это управление активного морского рыболовства. У меня там папа работает по политико-воспитательной части. Воспитывает всех в духе Марксизма-Ленинизма. И капитанов тоже. Его Кузьмич по дружески пристроил, после того как Хрущев в шестьдесят первом году разогнал сто тысяч офицеров из вооруженных сил. Папа был стотысячным - его последним разогнали.


Так вот. Игорьков папа, якобы, привез этот журнал Игорьку - для просвещения в «области взаимоотношения полов». Это даже не журнал, а книжка толстая, в мягкой журнальной обложке. Её, наверное, тыщи людей прочитали, такая она затрёпанная. Kamasutra называется. На каждой страничке фотография, под каждой фотографией надпись на английском: «Position number …», а в промежутках все иероглифами. Из Токио книжка. Ну, там разные японские тётки голышом, в разных позициях с обнаженными японскими дядьками.


Тетки японские красивые, и позиции ничего так. А вот дядьки все какие-то корявые, да еще с плоскими лицами. Хорошая книжка. Больше всего мне нравится Position number five. Красивая позиция. Сдается мне, привирает Игорек по поводу того, что это ему папа привез.


Верно, папа себе привез, а Игорек под шумок почитывает. Что-то я отвлекся. Так вот, по поводу половых вопросов. Когда мы идем с Витей по улице, он мне часто говорит: «Жека, смотри какие ножки». Я конечно смотрю. Но, что-то я не врубаюсь, на что там смотреть. Ножки, да ножки. Женские. Как у всех. Я смотрю на Витю, Витя понимает, что я не понимаю и говорит: «Ну, ты что, Жека, совсем не бум-бум? Ну, смотри, смотри… вон пошла!». Я послушно смотрю. Витя это мой дядя, мамин брат и папин шурин. А может деверь? Точно не знаю. Все так сложно, сразу и не разберешься кто, кому, кем приходится.


Поднимаю глаза, Витя понимает… и машет рукой. В общем, Витя понимает, что не фига я не понимаю. Вот я и говорю, видно у меня по мужской части что-то не в порядке с организмом! Мама говорит, когда у тебя что-то не так, как у других, это развивает комплекс неполноценности. Так вот! А я не хочу, чтобы у меня был комплекс неполноценности. Ведь я полноценный? Полноценный! А посему, глядя на Вовку, я тоже решил в кого-нибудь влюбиться. Кандидатур на любовь у меня несколько - Людка Стрекун, Ольга Шалуева, Танька Макарова, Ирка Червенец. Это в первой шеренге. Не говоря про вторую. Хожу я в школу и все приглядываюсь: в кого бы мне влюбиться. Внимательно так приглядываюсь. Ошибиться нельзя. Папа говорит, что в любви ошибаться нельзя. Это хуже чем ошибиться саперу. Саперу, что? Ошибется один раз, оторвет ему башку и все. Нет сапера! А ошибиться в любви - как саперу каждый день подрываться. Каждый день наступать на новую мину. И так всю жизнь! Сложная штука любовь! Кто и на кой её вообще выдумал?

Сообщение создано: 2007.06.20 11:42 MSK
baturine цитировать
Бантики? Так у всех бантики? И у Людки, и у Иришки, и у Ольги, и у Таньки. Папа у Людки тоже капитан дальнего плавания, и косички такие же, как у Наташки. Вот только, худенькая она совсем. Дома её, что ли не кормят? У Иришки папа и вовсе директор ОРСа. Она и Иришка сбитенькая такая - не худышка. ОРС это такая торговая организация, что-то вроде КоопТорга. Всегда с колбасой. Впрочем, что мне эта колбаса, ее во всех магазинах полно. Ольга, опять же, сестра-близнец моего лепшего корешка Витьки Шалуева. Лепший - это самый наилучший. Если что родственниками с Витьком будем. И родители у них из Воронежа. Как и мой папа. Это тебе не хухры-мухры! Родственником быть с Витьком будет здорово. Во! Мы на пару шороху такого наведем, как вырастем! Может Танька? Правда, она двоечница. Ну, так и что? Подумаешь двойки. Я тоже недавно двойку получил. И ничего страшного. Задницу, правда, мама мне так надрала, что я до сей поры помню. Зато Танька сережки золотые в ушах носит. Директриса ругается по этому поводу, даже родителей Танькиных на родительском собрании песочила. Но Таньке все чисто трактором. Она как носила сережки золотые в ушах, так и носит. У меня, говорит, без них голова начинает болеть. Ее как-то заставили снять сережки. Так она до конца урока досидела, а на перемену пошла и прямо у классных дверей в обморок брыкнулась. С тех пор ее никто с сережками не трогает. Себе дороже! Даже директриса.


Она директриса, но зовут ее Директрисссой, Бисектриссой или Гипотенузой. Кому как нравится. Бисектриссой ее зовут, потому, что она худая как гипотенуза. Гипотенузой потому, что директор школы. А почему гипотенуза? Тьфу, запутался совсем!


Хуже нет, когда есть выбор. Альтернатива называется. Вот жил бы я на необитаемом острове, была бы там какая-нибудь одна дама моего сердца - и думать не о чем. Нет выбора – нет проблем! Влюбляйся, да и все. А тут вон сколько. Выбери, попробуй. Выбрать не напасть, как потом бы не пропасть. Мама говорит, что любовь это на всю жизнь. Выберешь, а она потом дурой окажется. И что? Всю жизнь с ней потом мучиться?


Может мне вo всех влюбиться? Скопом! В Иришку, Людку, Таньку, Ольгу. Класс! Буду как султан. Витя надо мной смеется. «Давай», - говорит: « Жека. Заведи себе гарем. Как мусульманин. Им четыре жены разрешено иметь… Только веру сменить надо. Оттянут тебе это… «дело», отчекрыжат ножом кусочек, и все! Имеешь полное право на гарем!». Витя недавно был в Момбаса. Только из рейса вернулся. Момбаса - это в Африке, и там живут мусульмане. Загорел как негритенок. Так, что, Витя знает что говорит. Вот только, что-то не хочется, чтобы у меня это «дело» оттягивали и отчекрыжывали. Больно наверное. Нет. Не хочу я в мусульмане. И гарем не хочу. Их потом не прокормишь. Всю жизнь придется из морей не вылезать. Влюблюсь уж в какую-нибудь одну.


Во! Как всё непросто! Надо идти кратчайшим путем. Раз Вовка влюбился в Наташку, я поступлю просто – тоже влюблюсь в ту же Наташку. И правда, что мудрить – то? Вовка абы в кого не влюбится, а раз ему подходит, то и мне сойдет. А не сойдет, так я ее махом и разлюблю. Влюблюсь в какую-нибудь другую. Делов-то! Непонятно только одно – стоит ли Вовке говорить о том, что у нас с ним одна дама сердца. Конкуренция явно не пойдет нам на пользу. Придется мне влюбиться в Наташку втихомолку. Так, для себя! И не говорить об этом никому. Ни Вовке, ни другим претендентам на ее сердце и руку, ежели таковые объявятся. А, может, и скажу!? Там видно будет!


Витя на испрошенный совет реагирует просто: «Да, ты Жека, рехнулся! Она для тебя старая. Представь - через сорок лет ты будешь красивый и молодой, а Наташка твоя превратится в старушку. Понимаешь? В бабушку! В ба-буш-ку! Я бы на твоем месте поразмыслил. Хотя…», - Витя хитро улыбается и продолжает: « Можно, конечно, немножко ее полюбить - лет до пятнадцати. Но потом начинай присматривать себе невесту, да лет эдак на десять моложе. А там жизнь покажет!». Я внутренне чувствую, что Витя прав. С другой стороны - почему и не полюбить Наташку, пока она молодая? Все правильно. Жизнь покажет. Мы же с ней не собираемся еще заводить детей! Полюблю для начала Наташку. А пока до детей дойдет – океан воды утечет. А может и не дойдет?

Сообщение создано: 2007.06.20 11:42 MSK
baturine цитировать
Директрисса это крыса - ходит тихо по углам делит угол пополам. Это про нашу директриссу. Пацаны, шестиклассники, в туалете напевают, после того, как она вытаскивает их за уши из туалета, за курение. Сухарик говорит, что не фига, не биссектриса делит угол пополам, а гипотенуза. Ну да шут с ними! Кто там угол пополам делит, я еще не знаю. Это только в пятом классе проходят. А в туалет в школе я практически не хожу. Обычно прежде чем зайти в туалет, я провожу рекогносцировку местности, разведку то есть. Если уж там пусто, в туалете, то тогда - полный вперед и по быстрому. Ну их! Зашел, на позапрошлой неделе, а там старшеклассники. Ну… десятиклассники. Все, как один - по последней моде. Все в Советском Союзе зауженные ходят, а наши - штаны как у Элвиса Пресли носят и рок-н-ролл танцуют. Не на танцах танцуют, а прямо в туалете. Под японский магнитофон. И шузы японские с длинными тонкими носами. Не дай бог такими шузами под задницу получить.


Папы у всех в моря ходят, валюту заколачивают, а потом отовариваются в иностранных портах. Так, что, народ в курсе, что за бугром в моде. А в моде за бугром -клеша с огромными клинами. Трузера, одним словом. Клины цветные, в зависимости от вкуса владельца и украшены цепочками, нашитыми зигзагом, с висящими на них одним или двумя колокольчиками. При ходьбе цепочка шуршит, а колокольчик мелодично позванивает. А у Сухарика еще и лампочки разноцветные наворочены на цепь, а от лампочек проводки в карман. А в кармане батарейка с кнопочкой. По вечеру на кнопочку как надавит! Да, как засветит себе на клешах гирлянду! Только держись! Мама не горюй! Не штаны, а ёлка новогодняя. И на башмаках у него подковки из феррарита. Что за феррарит такой? Не знаю. Только когда Сухарик вечером шоркает башмаком об асфальт, прямо из-под каблука вырывается сноп искр. Прямо, как хвост у жар-птицы.


Сухарик самый большой старшеклассник. В самом прямом смысле. Он большой и толстый и весит килограммов сто двадцать. За это его Сухариком и прозвали. Если такой даст по шее, потом долго искать будут. Не Сухарика, конечно, а того, кому он по шее даст. Спорить с ним трудно, да никто собственно не пытался. А если кто и пытался, так их еще с тех пор не нашли.


Захожу я в туалет, а там вся ватага с колокольчиками - папиросы курят и пританцовывают под мобильную музыку. Мобильная, потому-что они ее всюду с собой таскают. Портативный такой магнитофон, Japanский. Классная точила. Завидки так и берут. Дым коромыслом. Окно на распашку. Во двор поглядывают и девчоночьи попки обсуждают. У этой, дескать, блеск, а у той - так… не очень. Большие лоботрясы. Я бы, может, и не полез туда при такой публике, но уж дюже приперло. Просто край. Или – или… За разговорами и танцами, внимания на меня никто не обратил. Присел я, как положено, на очок, поднатужился…. Шуршу себе газеткой, понимаешь, да шуршу потихоньку. Ну… после. Тут меня Сухарик и засёк. Поворачивается и удивленно так говорит:
« Слышь, Малек, ты, что сюда приперся? Что за манеры такие – срать на переменах?
Поднимаю я на него глаза и говорю:
«Я не малёк, я Жека!»
Сухарик делает круглые глаза и продолжает:


«Жека, значит. Тогда совсем другое дело. Вот что, Жека! Объясни мне. Ты что, плохо видишь? Разве незаметно, что тут приличные люди отдыхают. А ты, с душком своим, крабом тут растопырился. Не интеллигентно, знаешь, как-то!».


А я ничего и не топырился. Сижу как все. Как положено. Как мама учила.А потому и говорю:


«И ничего я не растопырился. Сам ты растопырился!»

Сообщение создано: 2007.06.20 11:43 MSK
baturine цитировать
Глаза Сухарика от моей наглости становятся еще круглее. Берет он меня за шиворот, так, что я только и успеваю в свои штаны вцепиться, абы не потерять. И, как есть с голым задом, несет меня к выходу из туалета. Приоткрывает дверь и легонько так за дверь опускает. И аккуратненько, для пущего эффекта, поддает ногой под мой голый зад. Не больно, но жуть как обидно. Вываливаюсь я со своей газеткой, да со штанами на коленках в коридор. От обиды красный как помидор. Сам-то я себя не видел. Это потом мне Наташка сказала, что я пунцового цвета. Только штанцы-то поддернул, а из-за угла Гипотенуза. Собственной персоной. А с ней Наташка и Ириха, с белыми повязочками на руках, а на повязочках красные крестики. Дежурят с директрисой, по чистоте. Ну и мальчишник, видать, решили проверить. На предмет антисанитарии, курения и прочего мальчишеского балдения.


Увидели. И давай выяснять. Что я, тут в коридоре, со спущенными штанами поделываю? А что уж тут выяснять? И так все понятно! Из распахнутой туалетной двери дым коромыслом. Я, перед дверями, натурально крабом растопыренный. Факты на лицо. Спокойно пос… посидеть не дадут в туалете, извините за выражение.


Разбираются с нами в директорском кабинете. Всем известно, что Сухарик вынес меня со спущенными штанами из туалета в школьный коридор. Гипотенуза хочет, чтобы я «дал показания» по этому поводу. А я не хочу давать никаких показаний. Не потому, что боюсь Сухарика. Просто Витя говорит, что кляузничать нехорошо. Я стою перед Гипотенузой и молчу. Сухарик здесь же. Он не колется и с надеждой смотрит на меня. Вдруг и я не расколюсь. А я и не колюсь. Больно надо. Я сам с ним потом разберусь. У меня вон чернильница непроливашка течет, я этому Сухарю так покрашу его трузера, что мама не горюй. Всю жизнь помнить будет! Или колокольчики с лампочками на трузерах покоцаю. Я, хоть и не злобный, но злопамятный.


Ненависть переполняет меня всего, от пяток до самой макушки. Я ненавижу этого толстого, противного Сухарика, так же страстно, как люблю Наташку. Нет, много сильнее! Так, как Вовка любит Наташку. Вот уж, кто не станет никогда рыбаком, так это Сухарик. Он будет директором мясного магазина, или, пуще того, - директором овощного. Ха-ха-ха. Точно! Я представляю, как Сухарик торгует квашеной капустой и картошкой и мне становится легче. Пусть колят. Наплевать. Все равно не буду кляузничать на директора овощной базы! Ха-ха-ха! Кому огурчики, помидорчики? Лучший в мире закусон! Подходи, налетай! Ха-ха-ха!


Я ловлю на себе удивленный взгляд Гипотенузы. Меня песочат, а я улыбаюсь во весь рот. Так смешно мне стало, когда я представил Сухарика рядом с бочкой для квашеной капусты - директором над овощами.


Сухарика отпустили так и не расколов. Меня тоже не раскололи. Все равно я оказался главным разгильдяем. Хорошие люди разве корячятся без штанов в коридоре? Маму вызвали в школу. Не знаю, что уж директриса ей говорила – я ожидал окончания разбора полетов у двери в директорский кабинет. Мама вышла, взяла меня за руку и повела… в десятый «Б». Там мы подошли к Сухарику, и мама тихо и спокойно, как интеллигентная женщина и жена бывшего офицера сказала, обращаясь к нему: «Толстожопый! Вот это - мой Жека! Если ты еще раз его обидишь, я приду сюда и лично натяну твой глаз на твою же толстую задницу! Понял? Я уже не говорю о том, что с тобой сделает его папа, когда вернется из рейса! Я просто не знаю!».

Сообщение создано: 2007.06.20 11:44 MSK
baturine цитировать
Сухарик понял. Если моя мама рассердилась, то держись. Если она кого-то хочет напугать, то испугается любой. Даже я испугался за Сухарика, представив его с глазами на заднице. И мне стало его жалко. Нет, я не буду красить чернилами его трузера. Ему и так лихо досталось.


Теперь я самый авторитетный второклассник в школе. Старшеклассники показывают на меня пальцами своим девчонкам. А те хихикают. Попробовал бы кто из них спорить с Сухариком, как я! Посмотрел бы я на них! Кишка тонка! Ну и пусть хихикают. Зато я в корефанах с Сухариком. Я, правда, на него не сержусь. Мама говорит, что я отходчивый. В туалет иду, когда хочу. Никто не смеет пикнуть. Видимо, Сухарик озвучил корешкам убедительную просьбу моей мамы. А может, и не стал входить в подробности. Просто сказал свое «ША!». И всё! Убедительная все-таки у меня мама. И Сухарик теперь при встрече всегда говорит: «Привет, Жека!», - и хлопает меня по плечу. Слава настигла нежданно-негаданно. Вся школа знает кто такой Жека! Вот такие вот пичужки-пирибиндюльки!


Туалетная история пошла на пользу. После нее Наташка стала замечать нас с Вовкой. Похоже, без штанов я девчонкам больше нравлюсь. Так что, все было не напрасно!
Я сижу дома один. Уроки сделаны, портфель собран – все готово к завтрашнему утру. Уже восемь часов вечера. А мамы еще нет с работы. Может, зашла в гости к подруге? Мне грустно. Как долго еще ждать папу с морей! Пять месяцев. Тяжело вздыхаю и смотрю в окно. Бухта, как на ладони. Хоть и зима, а лед в бухте взломан буксирами - пароходы они ведь не стоят, они приходят и уходят. Уже темно. Видны пароходы у причальных стенок судоремонтного завода и наши УАМРовские. Даже не сами пароходы, а судовые огни. Огни горят ярко, от них по воде бегут колеблющиеся дорожки света.
Из репродуктора на кухне доносится наш рыболовецкий гимн:


У рыбака своя судьба –
Здесь каждый с детства с морем обручен,
Где шторм, да ветры, там вся жизнь борьба –
Бесстрашье наш морской закон.


Дальних причалов чужие огни.
Ищут кого-то лучи маяка,
Соленые волны, соленые дни,
А в небе горит, горит, горит звезда рыбака…

Сообщение создано: 2007.06.20 11:44 MSK
baturine цитировать
Точно. Горит! И светит всем. Возвращаются только не все. Два года назад не вернулся целый пароход. «Бакситогорск». Дело было зимой. Он то ли обледенел, то ли встал бортом к волне. Я не знаю. От удара штормовой волны он перевернулся вверх днищем. В воде оказалось три моряка, все остальные были внутри парохода. Двое из этих троих замерзли в воде до подхода спасателей. Обледенели. Третий выбрался на осколок льдины, или какой-то плавающий хлам с парохода. Он остался жив, но на всю жизнь остался инвалидом. Спасатели подняли его на борт чуть живого, обмороженного. Врачи отпилили ему обе ноги. Когда подошли спасатели, «Бакситогорск», хоть и вверх дном, но был на плаву. И были слышны удары. Это в днище парохода стучали моряки оставшиеся внутри. Вокруг раненого «Бакситогорска» собрались несколько наших пароходов. Зацепили его на буксир и потащили к ближайшей банке - посадить корпус парохода на мель, чтобы днище было над урезом воды. А потом прорубить днище и вытащить оттуда моряков. До ближайшей банки сутки хода. Банка, это такое мелкое место посреди океана. Штормило. Буксировать пароход в перевернутом виде очень трудно. Они не успели дотянуть его. Через двенадцать часов буксировки что-то произошло непонятное. «Бакситогорск» стал «брать» воду и терять воздушный пузырь из корпуса. Потом волны над ними сомкнулись навсегда. И не стало, чьих то пап. Никогда уже они не вернутся из рейса. И никогда от них не будет пахнуть морем и тропиками.
Когда «Бакситогорск» ушел в пучину, удары в днище были слышны до последней секунды. Стучали гибнущие моряки. Так папа, говорит. Он был там, когда пытались спасти «Бакситогорск». Не получилось у них…
Пока я думаю о «Бакситогорске», песня заканчивается. Молодец все-таки Муслим Магомаев. Я смотрю на бухту и завидую людям, которые сочинили эту песню. Сочинить такую песню и можно умирать с полным сознанием, что ты оставил после себя в этом мире что-то стоящее. Такое, что может выбить слезу из здорового бородатого моряка. Поднимаю глаза к небу и пытаюсь найти там Сириус. Судовые огни такие яркие, что звезд на небе не видно. Ну и ладно. Все равно она есть! Где-то там. Звезда рыбака. Видно, папе светит, раз мне её не видать.


Я перехожу в другую комнату, окна которой выходят во двор. Из этой комнаты видны окна Наташкиной квартиры в доме напротив. На шторах Наташкина тень, с косичками. Точно! Она. Я улыбаюсь Наташке. Она не знает, что мы с Вовкой её любим. Ну и пусть не знает. Ей это надо? Мы то с Вовкой знаем!


Звенит дверной звонок. Ну, слава богу, мама пришла. Я бегу к двери, открываю и с ходу обнимаю стоящую у порога маму. Я соскучился. В обеих руках у нее авоськи с продуктами. По магазинам ходила после работы. Я люблю её больше всех - больше Наташки, больше Вовки, больше Японского моря и Родины… Она ведь моя мама!

Сообщение создано: 2007.06.20 11:44 MSK
baturine цитировать
***
После второго класса Вовку куда-то увезли, не то на Чукотку, не то на Сахалин. Жека больше никогда его не видел. Где ты, Вовка Белопухов? Стал ты поэтом?


В седьмом классе Жека разлюбил Наташку и влюбился в Ленку Пыханову. Тайно, разумеется. У Ленки почитателей было невпроворот. Поэтому о своей любви Жека никому не рассказывал.


В восьмом классе, сидя на уроке алгебры, Жека с удовольствием смотрел на попку и грудь свежеиспеченной математички - молоденькой девушки, только из пединститута. И думал черт те о чем. И это «черт те что» к алгебре никакого отношения не имело. Формы училки были идеальны, как в той японской книжонке. Куда там девчонкам восьмиклассницам. Сидел Жека, думал, мечтал и понимал, что по мужской части у него все в порядке. Даже слишком в порядке. Напряжение этой самой части не отпускало все сорок пять минут, пока училка, изящно вертя попкой, рисовала мелом на доске длинные заковыристые формулы. И стала алгебра любимым предметом Жеки. Уроки по этому предмету были наслаждением и пыткой одновременно. Трудно усвоить что-либо, если перед твоим мысленным взором молоденькая алгебраичка постоянно в Position number five.


Прошло еще много-много лет. Чего только Жека не видел. Горы Алтая и озеро Байкал, степи Казахстана и льды Ледовитого океана, песчаные дюны Прибалтики и чудные леса Карелии. Белых медведей, бродящих по Медвежьим островам в Чукотском море. Клыкастых моржей, выпрыгивающих из воды в воздух практически из-под самого форштевня ледокола «Георгий Седов» в Колючинской губе. Дельфинов, парящих под водой у форштевня «Искателя», близ острова Монерон.. И много всякого другого… И это было здорово! Но, до сих пор, Жека больше всего любит одну вещь. Если, конечно, не считать жену, сыновей, маму, бабушку, папу, Японское море и Родину, которых Жека любит больше всего на свете.
По секрету. Шепотом.
Только Вам. Смотрите! Чтобы никому!
Больше всего, после Родины, Жека любит… Position number five.
Просто цимус!
Это когда…


Ну да, вы, наверняка сами знаете.

Сообщение создано: 2007.06.20 11:45 MSK
baturine цитировать
Это училка моя классная. Руководительница , в смысле, классная. Неважно! Короче, будет время статью написать.
Маму за день до столкновения с паровозом, по «скорой», положили в больницу. Причину мне не сказали. Вернее сказали, но причина такая странная - «не твоего ума дело» называется. Это папа мне так пояснил. Небось, по-женски что-нибудь, раз «не моего ума дело». Не меньше, чем на неделю. Это я так думаю. В общем - одно к другому. Куча-мала! Все семейство на «больничной койке». Они, папа с мамой, что-то последнее время не ладят. При мне не разбираются, само собой, отправляют в другую комнату, или спать укладывают. Но я то не глухой, блин, слышу нормально и все понимаю!
У нас на площадке, в квартире напротив живет капитан Кабашников. Он как возвращается из рейса, там такой сабантуй закатывают – дым коромыслом. А проходит неделя и начинается. Кто, там, от кого и куда гуляет, непонятно. Но через неделю – шум-гам-трам-тара-рам. Только чемоданы громыхают. Это тётя Галя выставляет на лестничную площадку чемоданы капитана, выводит самого капитана в состоянии «под шафэ» и, для пущего форсу, запускает его баулы пинком вниз по лестнице. Чемоданы тарахтят на весь подъезд! Следом летит фуражка, китель с золотыми капитанскими нашивками и всякая другая морская униформа. Вакханалия! Всё сопровождается возгласами типа: трам-тарам-та-ра-ра-ра-рам!
Грохот стоит, такой, что мама не горюй! И так после каждого рейса. Потом мирятся. Походит капитан неделю с фингалом под глазом, попросит прощения и глядишь, тащит свои чемоданы назад. Попробовал бы кто другой капитану фингал поставить, только клочки полетели бы от обидчика. А от тёти Гали терпит. Тётя Галя она такая, у неё не забалуешь! Горячая! Но отходчивая! Как море - поштормит-поштормит, да и успокоится. Потому, верно, капитан её и любит.
Раненый я потому, что позавчера после занятий в школьном хоре, задрался до Ленки Пыхановой. Все так глупо произошло. Не просто так задрался. Ленка мне очень нравится. Люблю я Наташку, конечно, но к Ленке тоже неравнодушен. И задрался – то, чтобы иметь повод пообщаться. Сначала я дернул Ленку за бант, потом Ленка дала мне подзатыльник. И пошло-поехало.
В разгар общения Ленка схватила портфель Андрюшки Гридина и треснула меня им по башке. И все бы ничего, не в первой. Но! На уроке труда Андрюха, в тихую, притырил в мастерских молоток. Притырил и спрятал в свой портфельчик. А, может, это был и не Андрюшкин портфель? Точно не знаю. Но молоток в портфеле был. Точно! Вот этот самый молоток в портфельчике и пришёлся в пылу общения мне по затылку. Спасибо Андрюха! За скромность! Мог притырить и кувалду. Тогда бы мне стопроцентная хана была.
Сдается, Ленка ко мне тоже неравнодушна. Приложилась портфельчиком по макушке со всей душой - сколько было сил. Или мне показалось? Расспросить я не успел – потерял сознание. Очнулся – весь в крови. Пощупал. Череп вроде целый. Впуклостей нет, одни выпуклости. Без дырок, значит. Без проломов. На макушке шишака больше головы! Ленка вся в слезах и в пунцовых пятнах - с перепугу. Не мудрено. Чудом не убила. Еще чуть больше страсти - и все! Копец! Точно я ей нравлюсь! Классно отоварила! Мозги у меня теперь слегка набекрень. Врачиха со «скорой» говорит – до свадьбы заживет. А я и не спешу, до свадьбы то мне – о-го-го!
В больницу меня не взяли, швы наложили и забинтовали. Прямо шлем из бинтов навертели. Похоже, мозги не сильно сотряслись. Толстые у меня на затылке кости, если даже под молотком не проломились. Вот я и говорю – слегка! Не совсем чтобы очень, но чувствительно. Голова перемотана, как у Щорса. Как в той песне:

«Кто под красным знаменем, раненый идет?
Голова повязана, кровь на рукаве», -

это я под красным знаменем, раненый идет, это про меня. Точно! Если где увидите такого, не сомневайтесь – это я.

Сообщение создано: 2007.06.22 09:48 MSK
baturine цитировать
Дома поплакали мы с бабулей над утерянными прапрадедовскими реликвиями. Бабуля валерьяночки попила, чтобы от сердца отлегло. Велела она мне папе с мамой ничего не говорить, пропали, дескать, бирюльки и пропали. Пусть лучше всех подробностей не знают, хоть расстраиваться не будут, что сын у них бестолковый растёт – без царя в голове, коли выражаться вежливо. Потом щеку рукой подперла, слезинку, набежавшую, платочком вытерла, вздохнула и говорит:
- «Значит, богу так угодно было! Ну и ладно! Малая беда, большую отводит. Может, большая беда-то мимо нас и проскочила – дедовскими бирюльками откупились. Не променяй ты их - чего похуже приключилось бы».
Во как! Сколько бы я не бедокурил, всегда она мне оправдание находит. Сижу я, а уши от стыда за свою глупость, горят, синим пламенем. Послушал бабулю, отлегло вроде немножко-то, а всё одно камень на душе лежит, давит. Обнял я бабулю свою крепко-крепко. Кто бы знал, как я её люблю! Всё-таки она у меня не человек, а самый настоящий человечище! Обнял и говорю:
- «Не плач, бабуля! Ты ведь знаешь, как я тебя люблю! Жаль, конечно, что внук твой Жека, говнюк, каких свет не видел. Но от этого никуда не денешься. Может и правда, всё, что ни делается – всё к лучшему!».
Больше у нас про «приданное» не вспоминали. Бабуля сказала: «Ша!». Пещеру Санькову мы нашли, нет там ни «Максима», ни лент пулеметных, один порох трубчатый в снарядных ящиках, да и то не много. Военные, видно, склад бросили. Набрехал Санёк про «Максим», чтобы я с ним в сопки согласился идти. Любит он по свалкам всяким шляться. Да и я люблю, особо по военным. Санек на меня не обижается, за то, что я его «вломил по самые помидоры». И правильно! Чего обижаться? Куда мне деваться было?
А двести «пиастров», какие мне Санёк при расчёте задолжал, всё-таки, вернул. Вот такие дела! Только в «чику» я больше не играю, променял все «пиастры» на ржавую пожарную каску с гребнем, как у римлян. Надо будет её наждачкой ошкурить и покрасить. Жаль, я сразу не докумекал. Надо было бабулю подговорить, с Санькина папы водолазный шлем «слупить», и рынду в придачу - за утерю Саньком моих сокровищ...
Ну, покедова. Бежать мне надо. Мы с Саньком идем на военное японское кладбище. Это на сопке, в километре от нашего дома. Там джапанизы похоронены, каких наши в сорок пятом году в плен взяли, а они от ран и болезней умерли. Сегодня делегация из Саппоро приезжает. В прошлое воскресение мимо кладбища случайно брели, а там японский консул с делегацией. На нас японские куртки, кирзовые сапоги и газетные пилотки с «октябрятскими» звездочками на лбу. Консул и пригласил нас с ним сфотографироваться. Знать, приглянулись мы ему чем-то. Не то куртками, не то звёздочками. А может и сапогами кирзовыми? Молодец консул, презент нам выдал – по пачке японских «жвачек» и значку с «восходящим солнцем». Хорошо бы сегодня повезло! Ну, всё! Пора!

***

С тех самых пор Жека к азартным играм ни-ни. А уж казино, «бандитов одноруких» за километр обходит. Шарахается, как чёрт от ладана. Азарт дело страшное, только начни, шагни шажок ему навстречу, так он тебя в такую пропасть затащит, не выберешься. На себе проверено! Тренировка на «пиастрах» даром не прошла. Санёк Матросов, не иначе, банкиром стал, были у него к этому все задатки. Ну! Цезарю - цезарево!
Папу Жекиного по бабушкиному предсказанию вышибли таки из КПСС. Только не совсем по бабушке - не за «беляцкую», а как сказала мама – за «блядскую» породу. Что уж скрывать, грешен был по женской части. Была у бабули «святая косточка», умела она предвидеть некоторые события. До фотографий в альбоме дело так и не дошло. Сначала Жека маленький был, а как вырос, некогда стало про старые альбомы спрашивать-слушать. Потом и бабуля умерла, так и не поведав про все семейные тайны. Да и сами альбомы при переездах где-то затерялись. А жаль!
Шлём Чжурдженьский куда-то запропал. Обидно, до слёз! Все время был, а потом исчез. Так и не прояснилось, что это за каска была такая. Непонятно. Коллекция боевых шлёмов потихоньку разрастается. Жека то там, то сям шлём надыбает, а то друзья на день рождения подарят. Десятка три шлемов уже набралось: куча немецких, американский, шведский, югославский, венгерский, советский, времён боёв на Халхин-Голе, ну и прочее. Не так давно дружок советский М-40 притащил. От сердца оторвал. И не мудрено – в Афганистане в нём воевал. Степаныч задарил пилотский шлём – в Никарагуа полковник в нём парился. Наркотрафик в джунглях с воздуха кассетными бомбами давил, будучи советником, при командующем ВВС. Жека так думает. Сам Степаныч молчит, как рыба об лёд. Военная тайна. А вот с водолазным шлёмом до сих пор закавыка, так и не удалось тогда Санька утрамбовать по этому поводу.
Если чего и приврал, Жека, так самую малость, чтобы не скучно было. А то неинтересно как-то одну правду-матку резать. Сам-то он не знает, где и что - правда, а что бабуля ему для интереса нафантазировала. Это касательно пращуров, а уж что до дворовых дел, всё - истинная, правда.
Что до реликвий, как начал Жека в шестьдесят втором году фамильные ценности на «пивные пиастры» менять, так и пошло-поехало - всё песком меж пальцев и протекло. Орден «За освоение Алтайского края» в шестом классе учитель рисования попросил. Жека, как раз у

Сообщение создано: 2007.06.22 09:46 MSK
baturine цитировать
римляне, даже, так – итальяшки! Чего с них возьмешь? Это им Фортуна не пенис! Недаром варварские гугеноты с гуннами и германцами на кусочки их «распылили» - один «сапог Аппенинский» от Римской империи остался. Вот и сарай. Маскирую снарядный ящик за ларем с картошкой, закрываю дверь на замок. Мы с Саньком хлопаем друг друга по плечам и расходимся, довольные друг другом.
Недели через две из рейса вернулся Витя. С подарками. Хотел я к нему подкатиться в смысле наличности, чтобы перстни да самородок выкупить. Потом подумал хорошенько, нет, не буду. Витя, хоть и кореш мне, а за такую беспардонную наглость уши свободно оторвет и на помойку выбросит. А, кроме того, тихо всё в семействе: никто про «приданное» и не вспоминает. Что же, самому на неприятности напрашиваться!? Да и какой толк выкупать? Камни-то я посеял где-то. Они все в кармане пальто болтались. Неделю назад сунулся в карман, а там шиш на постном масле. Одна дырка в кармане и никаких камней. Не иначе на улице выронил. Хожу, молчу себе в тряпочку – тише воды, ниже травы. А на сердце нехорошо мне как-то. Чую, гроза надо мной собирается. Вот-вот грянет.
И грянула. Ровно на Новый год, тридцать первого декабря. Пришел к нам в гости Витя со всем своим семейством. Накрыли праздничный стол, да пораньше, что бы и мы с Олежкой могли за столом посидеть, праздник почувствовать. Собрались все - мама, Витя, бабуля, жена Витина Аля и я с Олежкой. Папы только нет. Он всё ещё моря-океаны бороздит, рыбу ловит. Посидели, попраздновали. Мы с Олежкой начифанились мандаринов с конфетами. Олежка из-за стола выбрался, залез в ящик с игрушками – гоняет по квартире, игрушечной саблей размахивает.
Взрослые тосты поднимают. Сижу я за столом, жую, да в телевизор глазею – «Голубой огонёк» там показывают с Тарапунькой и Штепселем. Про Олежку не вспоминаю. Тут он и нарисовался из прихожей – долго там пыхтел, по полу ползая. Встал перед столом, на голове маскарадная маска волка - рычит, волчонка изображает. К глазам пальчиками приставил… мои драгоценные камни от перстней.
Здравствуй, жопа – Новый год! Я так под стол сползать и начал. Всё думаю, вот она, гроза-то, какую ждал! Камни из дырявого кармана не на улице посеял, а в прихожей, под одежной вешалкой. Тьфу, ты! Лучше бы я их на улице потерял. Взрослые смеются, к Олежке повернулись. И стало им не смешно. Камни-то всем знакомы, и даже очень хорошо знакомы. А уж мне-то как не смешно - словами не передать! Вот, думаю, и новогодний подарок всему семейству – полное моё разгильдяйство.
Аля Олежку схватила, трясёт его как грушу - ты где, дескать, взял это? Тот ничего не понимает, голова болтается как у куклы. Разревелся, трубит хлеще паровоза. Ну, думаю, если не признаюсь, «запорют» моего Олежку. Раз уж я набедокурил, пусть меня и порют. За что же Олежке невинно страдать? Была сначала мыслишка: отсидеться тихо. Потрясут Олежку, да успокоятся, от него все равно толка не добьёшься. Не, думаю: мои грехи, моей заднице и страдать. Надо только по-умному свою версию изложить. Пришлось на ходу выдумывать байку, как я перстни и самородок в кармане на улицу таскал, пацанам показать, да дырку карманную демонстрировать. Махом со всех новогоднее настроение слетело. Слышу, бабуля, как бы самой себе говорит:
- «Ох, не напрасно меня Франц Иосифович уговаривал продать эти перстни персидские, да деньги сумасшедшие предлагал, а уж он-то разбирался. Я то дура – память, память! По нынешним временам и на «Волгу» хватило бы, да ещё на дачку осталось... Эх! Жека, ты, Жека!», -
Отправили в итоге нас с Олежкой спать. Не то, что пороть, даже ругать, особо не стали. Что толку? Ругай, не ругай – дело сделано! Не знаю, как они уж там дальше веселились. Лежу я на кровати, а сна ни в одном глазу. Стыдно мне что-то стало, за то, как я бабулиным «приданым» распорядился. Ладно, думаю, после праздников пойду к бабуле и всю правду, как на духу ей выложу. Пойдем к Саньке – выручим «приданое». Кто же знал, что за те два перстня «Волгу» и дачу купить можно, да еще и останется. Ох, и болван ты, Жека, сам себе думаю. «Пиастры», «пиастры»! Дурак, дураком, одно слово!
Отпраздновали Новый год. Настроение у всех «полный швах» - ходим, как в воду опущенные. Не то от расстройства, не то с похмелья. Это я про взрослых, у меня-то похмелье с какой стати. На меня и не глядят - осердились. Деньги-то нешуточные профукал. Семейство Витино к себе на квартиру отчалило, а мама куда-то к знакомым отправилась. И пошел я к бабуле - колоться по полной программе. Рассказал всё, как на духу. Про то, как распорядился с «приданным», да про «пивные пиастры». Покумекала бабуля, и решили мы двигать в гости к Саньке. Благо в одном подъезде живем. Поднялись на пятый этаж. Для начала побеседовали с Санькиным папой. Я и ему все подробности описал, как и что было – про «чику», «пиастры», долги, проценты, ростовщичество Санькино. Папа Санькин затылок почесал, крякнул, и Санька за ухо выводит – показывай, дескать, где злато-серебро, коммерсант хренов.
Санёк на ухе повис – ногами едва до пола достаёт, а сам в рёв. Слезы градом – ведет к вешалке, где пальто его висит, и карманы наизнанку выворачивает. А в обоих карманах дырищи – не описать. Моей дырке карманной супротив тех дырищ далеко. Чего уж? Всё ясно! Самородком дырищи протёр. Посмотрели, на всякий случай, род вешалкой. Может здесь всё и утеряно, как с моими камнями? Ан нет, не нашли ничего. Тут Санькин папа ремень расстегнул, да из брюк вытаскивать стал. Дальше мы с бабулей задерживаться не стали. Нам такие картины смотреть ни к чему. Пошли, несолоно хлебавши, к своему двору.

Сообщение создано: 2007.06.22 09:45 MSK
baturine цитировать
Пивные пиастры

Конитива, товарищи! Конитива, по-японски, означает «здравствуйте». И что с того, что вы японским языком не владеете? Это ваши проблемы. Я вот тоже не владею! А кому до этого дело? Мало ли, чем я еще не владею? Валяюсь на спине посреди сцены. Лежать неудобно. Половицы, которыми выстлана сцена, впились в позвоночник тигриной хваткой, не говоря уже о рампе, на которой лежит моя голова. Не рампа, а гильотина, если не сказать хуже. Терплю. Я в своем репертуаре – смотрю кино «со всеми удобствами». Не, за билет я заплатил честно, только что толку? Воскресенье, сеанс утренний и зал забит пацанвой до отказа. Не то, что сидеть – стоять, места нет. Но, это не про меня. Я всегда себе место найду, и не только стоячее, но и лежачее.
Пока народ перечитывал титры «Таинственного острова», уплотнившись в зрительном зале до состояния шпротов в банке, я как разведчик, протиснулся к лестнице, ведущей на сцену. Змеем, по-пластунски, прижимаясь к полу, чтобы тень моей крадущейся задницы не была видна на экране, заполз к середине рампы. По экрану над штормовыми, вспененными океанскими волнами к Таинственному острову летит воздушный шар с невольными искателями приключений. Улёгся на спину: рампа под головой, как подушка, левый глаз смотрит левую половину экрана, ну, а правый, понятно, правую. Изгваздаюсь, конечно, как трубочист. Мама ругаться будет, ну да мне не привыкать. Я так люблю кино, что могу его смотреть в любом положении - сидя, лёжа, стоя, из дырки в заборе, вверх ногами, или в свободном падении: пока летишь - смотришь.
Как то мы всей семейством отдыхали в Форосе, в Крыму. Мне лет шесть было. Вечерком забрели в парк к летнему кинотеатру. Папа, как положено, купил билеты на фильм «Парижские тайны», в том числе и на меня. Однако, оказалось, что «Тайны» не про мою честь: «Дети до шестнадцати лет не допускаются!». Я понимаю, трудно меня было принять за шестнадцатилетнего. Подождать, разве что, лет десять. Контролёрша завернула меня без разговоров. А когда папа попытался решить вопрос полюбовно, пригрозила кликнуть офицерский патруль.
Папа хоть и в гражданке, но у него на лбу нарисовано, что он офицер. Делать нечего. На бугре расположен Дом отдыха Министерства обороны. Генералов здесь, как шелухи от семечек у сельпо, а папа только капитан. Спорить с офицерским патрулём ему «не с руки». Он и так, только тем и занят, что честь раздаёт налево и направо, несмотря на гражданский пиджак и шляпу. По привычке. В кои веки форму снял. Я думаю, он столько генералов за всю жизнь не видел.
Мама расстроилась. Уж очень ей хотелось про «Парижские Тайны» узнать. Тогда я предлагаю им на пару идти в кино и обещаю смирненько посидеть на лавочке у забора летнего кинотеатра, пока они поглазеют на Жана Маре. Уговаривать долго не пришлось.

Сообщение создано: 2007.06.22 09:40 MSK
baturine цитировать
Затоварили меня мороженным, конфетами, газировкой и усадили на лавку. Поцеловала меня мама и пошли они в кино. Лишь папа у самого входа обернулся и погрозил пальцем. А чего грозить? Я всегда своё слово держу, если, конечно, меня обстоятельства не вынуждают. Ну, а если уж обстоятельства, какие против – тут ничего не поделаешь.
Хорошо, тепло. Вокруг люди гуляют. С летней эстрады музыка слышна. Духовой оркестр вальс какой-то наяривает. Сижу себе на лавочке, грызу монпансье из металлической баночки, да лимонадом прихлёбываю. Прихлебываю и вспоминаю, как я, застряв в заборной дыре такого же кинотеатра в Романовке, смотрел «Полосатый рейс». А потом чего-то мне и подумалось: какая разница, буду сидеть я на лавочке у забора, или на самом заборе? А никакой! Заодно и на «Парижские тайны» гляну. Закрыл я баночку с монпансье, закупорил бутылку с газировкой и двигаю прямиком к забору.
На заборе посидеть не удалось. Какой-то старшина из Министерства обороны не пожадничал пустить поверху забора нитку колючей проволоки. Как я не мостился – ничего не вышло. Пришлось забраться на дерево и по нижней ветке передвинуться над забором, для лучшего обзора. Сидит народ на деревянных скамейках, кино смотрит. Мне тоже удобно. Ветка разлапистая, прямо кресло, а не ветка. Ну, не то чтобы совсем кресло, но держусь кое-как, с грехом пополам.
Подо мной какой-то лысый дядечка сидит на скамеечке. Жарко ему, шляпу всё соломенную снимает, да платочком протирается. Глянул, как я на ветке устраиваюсь, но ничего не сказал. Потом только, слегка кулаком погрозил, когда ему на шляпу монпасьешка из моего раскрытого рта упала. Кино интересное, хочешь – не хочешь, а рот раскроешь. Пригрозил он мне молча, монпасьешку только со шляпы стряхнул.
Где-то в середине фильма, в разгар драки между Жаном Маре и парижскими полицейскими, я так увлекся, что про все забыл. В результате сверзился с ветки вниз, прямым ходом, на самую шляпу того потного дядечки. Сверзился вместе с монпансье и лимонадом. Хорошо, хоть на дядечку попал, всё помягче, чем кости о скамейку ломать. Бутылка с газировкой даже не разбилась, но грохота было прилично.
Скатился я с дядечки между скамейками и думаю сам себе: зареветь, чтобы уши не надрали, или просто дёру дать. А тут, чую - цап царап! За ухо меня кто-то держит. Дядечка! Поймал он меня, поднял сбитую шляпу, пока соседи на нас шикали, притянул за ухо к себе и усадил рядом, на скамью. То он меня за правое ухо держал, а тут перехватил, за левое, поудобнее, а в правое шепчет, соседям, чтобы не мешать:
- «Ты, боец, чей будешь?».
Я, как услышал про «бойца», сразу догадался. Не иначе, из наших дядечка, из военных тоесть. А раз из военных, то мы с ним поладим. Солдат ребёнка не обидит. Чей будешь? Не видно по мне что ли? Свой я! Флотский! Понятное дело:
- «Жека, я! Мамин, да папин. Чей же еще? Отдыхаем мы тут!».
А он мне:
- «Мама-то, с папой где? Папа офицер?».
- «Капитан! Морская авиация! Кино с мамой смотрит, как все!», -
рапортую, а сам смотрю, куда бы мне сдёрнуть от дядечки этого в кусты. Ан, нет! Кустов вокруг не наблюдается, да и ухо моё в руке дядечки сидит намертво. Сдернуть, конечно, можно, но только, если без ушей. Повернулся он ко мне, посмотрел пристально:
- «Ясно дело! Жека, значит? Чего же ты сам по себе, а не с ними? Папа на билетах экономит?».
- «Да, как же с ними? И ничего папа не экономит. Есть у меня билет. Билетёрша не пустила. Кинуха-то до шестнадцати лет!», - отвечаю, а сам билет по карманам разыскиваю. Отпустил дядечка моё ухо, руку на плечо положил:
- «Ладно, смотри кино, после, разберёмся. Угощай! Чем ты там в меня плевался?».
Пока мы с ним монпансье догрызали, «Парижские тайны» и кончились. Выходим мы из кинотеатра к скамеечке условленной, а там уж папа с мамой круги нарезают в поисках моей персоны. Дядечка, как заорет командным голосом:
- «Капитан! Ко мне!».
Я, так и присел. Ну, думаю, не иначе на Министра обороны с дерева свалился. Что сейчас будет? Папа, тоже не дурак – правую руку к шляпе приложил и марширует строевым шагом к Министру на доклад. Мама на месте по стойке смирно, известное дело – офицерская жена. Адмиралом дядечка оказался, шишкой из Главного штаба Военно-морских сил. Все обошлось. Нас даже в гости пригласили на следующий день. Адмирал ни капельки не обиделся, что я на него с дерева «спрыгнул». Папа потом сказал:
- «Полезное знакомство. Знаешь, ты Жека, на кого с деревьев прыгать...».

Кинопленка рвётся, и на белом полотнище экрана начинают мелькать какие-то черные полосы и кресты. Пацаны дружно принимаются свистеть и требовать «сапожника на мыло». Я свистеть еще не умею. Включается свет. Слева и справа от меня, под самой рампой, лежит не меньше десятка таких же умников как я. По лестнице ведущей на сцену со шваброй в руке поднимается «баба Дуся», а, может, «баба Зоя». Откуда же мне знать? Я, не дожидаясь, пока она начнет «выметать» нас шваброй из-под рампы, двигаю к противоположной лестнице. У края сцены ныряю за бархатный занавес и замираю в ожидании. Темень за занавесом не хуже,

Сообщение создано: 2007.06.22 09:41 MSK
baturine цитировать
чем в нашей кладовке. Пыли только такой у нас нет. А здесь пылища! В носу начинает чесаться и меня пробивает на чих. Чихаю, как кот, несколько раз, закрыв нос занавесом.
Свет в зале снова гаснет. «Баба Дуся» пролетает, как фанера над Парижем». Мимо. Я выбираюсь из-за занавеса на изнанку сцены, с другой стороны экрана. Здесь никого нет. В глубине стоят два ряда стульев. Справа черный рояль. Посередине, перед экраном огромное кожаное кресло, в каком Ленин ходоков в Кремле принимал. В дальнем углу кантуются пенопластовые Дед Мороз и Снегурочка в ожидании Нового года. Усаживаюсь в кресло. Это не на сцене валяться под рампой. Место просто люкс! Видно отлично, только на изнанку: где было лево, стало право, а где право – всё наоборот. С моей стороны капитан Немо оказывается левшой. Здесь все левшами оказываются. Сдаётся мне, сам директор Дома культуры со своими корешами кино туточки смотрит.
Так вот, про кладовку. Скажу по секрету, стоит у нас в кладовке старый сундучок, да что там сундучок – сундучище! Деревянный, весь поверху обит металлическими полосами, открывается он, огромным, кованным ключищем. И музыка играет, когда ключ в замке проворачиваешь. Металлическая такая музыка, от пружин, которые ключ задевает в замке при повороте:
- «тень-брень-тиритень-
тиритень-и-день-и-брень-
тень-тирень-тирень-брень-брень».
А в сундуке том, мешочек, а в мешочке том... Блин! Прямо, как в сказке: на дубу сундук, в сундуке заяц, в зайце утка, в утке яйцо Кощеево, а в яйце иголка. Бедняга Кощей. Неприятная вещь - иголка в яйце! А, впрочем, так ему, Кощею Бессмертному и надо.
Мешочек сшит из юфтевой мягкой кожи и затягивается бечевкой, как кисет. Может, он и в самом деле был когда-то кисетом? Мешочек тот заветный. Ясно, что он не простой, уж больно кожа мягкая, несмотря на то, что кисету в понедельник сто лет будет. Бабушка говорит, что кисет этот достался ей от деда, моего прапрадеда, который был купцом в Новосибирске. Или в Барнауле? Я уж что-то не помню, или это другой прапрадед в Новосибирске был, какой по железнодорожной части? Запутаешься тут!
Сам по себе кисет меня не интересует, подумаешь, кожаный мешочек – делов-то. А вот в мешочке, внутри, там очень интересно. Это мой прапрадед отмусолил бабуле кое-что из своих закромов, в качестве «приданного» к свадьбе. До свадьбы-то еще далеко, ей всего-то лет семь было. Оно и понятно, революция на дворе – девятнадцатый год. Подарить не успеешь, так потом и дарить нечего будет – всё отнимут, всё экспроприируют. Вот он ей подарок заранее и сделал по случаю свадьбы, которая неизвестно когда будет:
- «На, Маруська!», -
говорит:
- «Это тебе приданное. Авось, доживу и посмотрю, какого ты себе кавалера выберешь, а не доживу, так будет с чем замуж выходить. И мне на том свете спокойнее будет. Только, тогда уж, выбирай такого кавалера, чтобы во всей округе краше да достойней не было. А родителей я упрежу, чтобы они к твоим богатствам пальцем не касались. Им только волю дай – все порастрясут, Да бирюльками этими не тряси, не хвастайся ни перед кем, от греха-то. Береженого, знаешь, бог бережет!».
А лежит в мешочке действительно богатство. Первое и самое интересное - золотой самородок размером с кусочек сахара-рафинада. Только он не угловатый, а обглаженный, эдакий, с каверной на одной стороне. По словам бабули, прапрадед, по молодости, до того, как в купцы податься, промышлял по Сибири и Дальнему Востоку сотоварищи золотишком. И то, правда. Откуда же богатству купеческому взяться? Тут, либо золото искать, либо на большой дороге кого грабить. Иначе не разбогатеешь! А я и не говорил, что он рыл это золото, да кайлом кайлил! Сказано: «промышлял». Откуда я знаю, что это означает? Оно и видно, раз самородок такой гладенький, не иначе в речушке его какой таёжной надыбали. Надыбали, в смысле нашли.
«Таинственный остров» заканчивается. Надо выбираться, а то поймают меня в этом персональном кинотеатре, еще уши надерут, чтобы не лез куда... «Классная» все же кинуха, жаль только, что не цветная. Надо спешить домой, пообедать, а после обеда по телику будут «Дети капитана Гранта» с Паганелем в главной роли. Да портфель на завтра в школу приготовить. Да с Санькой Матросовым переговорить. Он недавно хвалился, что пещеру в сопках нашел «классную», полную снарядных ящиков с артиллерийским порохом. Может, врет? Странно он пещеру как-то описывает. Якобы вход в неё дверями стальными закрывается, а внутри пулемет «Максим» стоит, с лентой набитой патронами. Врет, скорее всего. Но проверить всё равно надо.
Слово «надыбали» имеет исконно другой смысл, это уж мне бабушка объяснила. Когда, в давние времена, ловили какого разбойника или злоумышленника против властей, его тащили в застенок и за руки подвешивали на дыбу. А на дыбе той жгли варнака огнем, бичевали бичом, ломом кости ломали, чтобы узнать все его тайны, планы и намерения. Имущество, варнаком разбойным путем добытое и припрятанное в тайниках, про какое тать этот рассказывал во время пытки на дыбе, доставалось молодцам из пыточной избы. Палачи-то, они же не совсем дураки – про злые умыслы злодея начальству докладывали, а вот про сокровища награбленные не всегда. Так и стали говорить, дескать, «надыбали» у разбойничка то-то и то-то, да еще вот это. «Надыбали» - на дыбе узнали. С тех пор, так и пошло словечко по языкам – «надыбали».

Сообщение создано: 2007.06.22 09:41 MSK
baturine цитировать
Самородок этот самый первый, какой прапрадед на старательском поприще добыл. Вот он его на память и оставил. Верно не один камешек желтенький нашел, раз этот сохранить удалось. И даже не два, потому, как в Новосибирске отстроил себе двухэтажный домище бревенчатый. Потом женился на гречанке, да на коляске по городу разъезжал в шубе. Гречанку он из-за моря привез, как мир ездил посмотреть после трудов старательских. А может, не гречанку, а турчанку какую, на самом-то деле. Не иначе из гарема у султана, или паши, какого стибрил. Купцы и авантюристы, они такие – так и глядят, где, что плохо лежит.
У нас в роду, после женитьбы этой так все и поделилось, дети похожи либо на прапрадеда – русые да высокие, либо на прапрабабку гречанку – турки турками. У бабули, к примеру, сестра и два брата. Так вот, бабуля и её брат Коля – классические русские, а сестра Феня и брат Шурик – вылитые турки. Только фесок да кальянов с ятаганами не хватает. Рожи – не приведи, Господи. К ним даже спиной поворачиваться страшно. Янычары! И Витя с мамой – та же история. Мама, как царица грузинская – тёмненькая, высокая, стройная, волосы волной. Как расчесываться начнет, просто загляденье – не волосы, а водопад. А Витя русый, почти блондин, высокий – викинг, да и только. Один я удался, ни туда, ни сюда, ни викинг, ни турок – так, серединка на половинку и морда лепешечкой. Это потому как один я у мамы.
Я уже первоклассник. Если по честному, меня в этом году не должны были в школу отправлять, поскольку день рождения у меня шестнадцатого сентября и по гороскопу я «Дева». К первому сентября мне еще не исполнилось семи лет. Это папа всё запутал. Когда я родился, они всем бомбардировочным экипажем стали праздновать это событие. Так увлеклись, что про мою регистрацию, напрочь забыли. Зарегистрировали в Загсе только через месяц – шестнадцатого октября. Когда выяснилось, что в школу мне не попасть из-за нехватки двух месяцев, мама насела на папу по серьезному. Пришлось ему проехаться до Шкотовского Загса, «проставиться» кому надо, и перевести меня из «Дев», в «Львы». Теперь день рождения у меня шестнадцатого августа и я досрочно, на год раньше, стал первоклассником. А день рождения я все равно праздную по старому – шестнадцатого сентября.
Живем мы теперь не в гарнизоне, а в городе, и мебель у нас теперь не казённая, а японская, без инвентарных номеров. Папа привез её из Майдзуру, из последнего рейса. Есть такой город в Японии. Сейчас папа снова в море, где-то у Австралии. Мебель классная! На каждом предмете заклёпками прикреплена алюминиевая железяка, и на ней что-то написано красными иероглифами на самом настоящем японском языке. Сделана она из бальсового дерева, как плот «Кон-тики», на котором путешественники пересекли Тихий океан. Папа часто заходит своим судном в Японию, поэтому стал изучать японский язык, ну и я вместе с ним. Пока, что я знаю, как здороваться по-японски. Если хотите сказать кому-либо «здравствуйте», надо произнести «конитива», с ударением на последнем слоге, потом назвать человека по имени и добавить уважительную приставку «Сан». Конитива Мураками-сан!
А первая фраза, которой папу научили на японском, была:
- «Икурата ска мусумэ?».
Папа хотел знать, как по-японски сказать: «Сколько стоит?». Чтобы в магазине японском к подаркам прицениться. Папе эту фразу и выдали, на бумажке написали. Он стал ходить по магазинам с бумажкой и спрашивать всех:
- «Икурата ска мусумэ? Икурата ска мусумэ? Икурата ска мусумэ?».
Представляю лица японских продавщиц, когда он их об этом спрашивал. Мама просто обхохоталась, как услышала эту историю Полный конфуз! Оказывается, «Икурата ска мусумэ?» с японского языка на русский переводится так:
- «Сколько стоит женщина?».
Пошутили над ним так. А фраза «сколько стоит?» на японском: «Икурата ска?». Шутник потом был у нас в гостях и долго извинялся. Фраза «Сколько стоит?» самая ходовая фраза в моряцком лексиконе. Без неё моряк - просто не моряк. В какую бы страну не пришел пароход, первое, что нужно сделать - выучить на языке этой страны вопрос: «Сколько стоит?». В противном случае, не имеет смысла заходить в порт, там просто нечего делать.
Есть мнение, что все моряки, от начала времён, выходят в море только для того, чтобы зайти в иностранный порт, добраться до магазина и спросить «Икурата ска?». Нет, восход солнца в океане, конечно, дорогого стоит, и паруса надутые ветром, и соленые брызги в лицо, и пальмы, и рифы, тайфуны и ураганы. Но, согласитесь, если вы возвращаетесь домой обветренный тропическими ветрами, просоленный океанскими волнами, а вам нечего подарить своей любимой женщине и ребенку, то на кой чёрт, все эти ветра, волны и ураганы? Зачем преодолевать трудности, бороться за жизнь на утлой щепке, называемой пароходом посреди грандиозного океана? Зачем вообще все это?
Все самые известные авантюры в мире, от великих открытий до кровавых войн, начинались с мечты – сделать много пиастров. Все самые великие романтики и первооткрыватели, чтобы они там о себе не думали и, как себя ни оценивали, где-то в глубине души, в тайне от самого себя, подспудно мечтали о том, как Фортуна, вдруг развернётся к ним лицом и осыплет золотым дождём из дублонов. Колумб, Писсаро, герцог Альба, Ермак Тимофеич, капитан Чёрная Борода, да всех не перечислить.
Вы думаете, что Колумб искал Индию, чтобы подсмотреть восход солнца над индийским горизонтом? Ни фига подобного! Ему, просто край, надо было добраться до индийского магазина, ткнуть пальцем в мешок с пряностями и спросить: «Сколько стоит?». А! Вот, то-то! Викинги выходили в море на дубовых бочках из-под эля, египтяне - на вязанках тростника, римляне - на дровяных сараях, называемых триремами. Но! Это не мешало им быть

Сообщение создано: 2007.06.22 09:42 MSK
baturine цитировать
настоящими моряками! Просто они знали главный морской вопрос – «Сколько стоит?». Романтики движут прогресс, а пиастры движут романтиками. Ну вот! Быть мне биту, если моряки с романтиками про мысли мои дознаются.
Подумаешь, пиастры. Мне это не страшно, я не романтик. Бабуля говорит, что я интроверт. Экстраверт, это который все выдаёт наружу, до такой степени, что внутри у него пусто, как в бочке. А интроверт, сколько на него снаружи не смотри, всё равно не поймешь, что он из себя представляет внутри. Интроверт - он, как двустворчатый моллюск: прикоснись, хлоп и створки закрыты. Можно сломать створки, залезть ножом между ними, раскрыть и увидеть разрезанные куски мышц и мантии. Но вы никогда не узнаете, что там было до того, как вы стали ломиться внутрь. Никогда не узнаете, а что же там происходит такое, и от чего появляются жемчужины.
Прапрадед, видать, не бедный был, но и не шибко богатый. На каменный-то домище не потянул. А, может, просто он такой скромный, что ему домище каменный без нужды. Ну, это уж потом было, а по молодости прапрадед еще тот авантюрист был. Одно слово – искатель приключений. Я ему даже завидую. Интересное время: хочешь - золото ищи, хочешь - по тайге броди за пушниной, или в хунхузы подавайся, а то земли какие неизведанные открывай. Простор! Не то, что сейчас. В школу ходи, двоек не получай, в сопки не бегай, в море не залезай, по подвалам не шастай. Только и слышишь: «Не лезь, не шастай, не шляйся!». А чем же тогда заниматься? Скукотища!
Однажды прапрадед, даже с хунхузами, за золотишко своё бился. Хунхузы - это разбойники такие дальневосточные. Среди них и русские, и китайцы, и хрен поймешь кто.
Интернационал разбойный, попросту говоря, заклятьем проклеймённый. Поджидали на выходе из тайги охотников с пушниной ценной или с корнем женьшеня, а то старателей, какие по золоту шустрили. Подождут, присмотрятся: вот они соколики, по тропе пешим дралом тащат богатство свое, тяжким трудом таежным нажитое. Потом из винтовок соколиков покоцают, всё добро себе, а хозяев этого добра прямым ходом в речку. Речки там быстрые, холодные и все бегут в Амур или в море. Вот и «концы в воду».
Разбойников хунхузами китайцы прозвали, поскольку банды изначально из китаёз и маньчжур состояли и китайцев же грабили. Это уж потом там всякого сброду со всего света прибыло. Впрочем, доставалось там всем: и нашим, и не нашим. Коцали друг друга почем зря. Бабуля говорит, прапрадеда тоже как-то раз в речку кинули. Подстрелили его с товарищем на таёжной тропе, у реки. Пуля по голове чиркнула, кожу продрала и оглушила. Лежит прапрадед весь в крови, не шевелится. Хунхузы подумали, что он, как и товарищ его концы откинул и бросили обоих в речку. Сунгари речка эта называлась, что ли, а не то какая другая. Где-то в наших краях это было, в дальневосточных.
Потащило деда водой. Речка неглубокая, хорошо, если по колено. Головой пару раз торкнуло об валуны. Водичка холоднющая, как лёд. Дед и очнулся. Очнуться то очнулся, несет его водой, а он и шевелиться боится. Дернешься - а, ну, как заметят да пулю вослед дошлют. Так и отмокал в ледяной водичке без движения. Совсем было в сосульку заледенел. Руки-ноги скрючило, того и гляди о валуны звенеть начнут. Выждал прапрадед, пока его за мыс унесло, чтоб хунхузы не увидели, что оклемался. Кое-как «причалил» к берегу и уполз в тайгу.
В тайге вышел на заимку, отлежался. На ягодах-грибах не зажиреешь, но и с голоду не помрёшь. Имущество его хунхузы экспроприировали, остался цел только самородок, на память оставленный. Да и то потому лишь, что на шее в кисете висел. Не догадались разбойники за воротом посмотреть. Что дальше было, я не знаю. Только по бабулиной версии, прапрадед с этими хунхузами потом за товарища своего посчитался. Якобы, даже, имущество вернул – похунхузил хунхузов слегка. Может, слегка похунхузил, а, может, и начисто. Теперь разве разберешь, через сто лет?! Да и что разбираться: начисто - так начисто. И правильно. Мне совсем их не жалко, туда им и дорога. Сколько они людей хороших загубили от жадности своей. Одно слово - подлые людишки. Хунхузы, они и есть хунхузы.
По мне, все люди делятся на четыре категории: людишки, люди, человеки и человечищи. Человечищи - это такие, как мой прапрадед, или Семен Дежнев, или Дерсу Узала, или Пржевальский. Что бы ты о них хорошего ни сказал, всё будет меньше, чем они заслуживают. Человеки, тоже выше всяких похвал, но не такие, как человечищи - попроще будут. Моя бабуля – человек!
Люди - это нормальные хорошие люди, как моя мама, папа, Витя, я и наши пацаны. Ну, пацаны не все, конечно. Почти… Да нет, пожалуй, таки все. Порылся я в них мозгами и не нашел таких, чтобы сказать не люди они, дескать. Есть, с легким говнецом, но это простительно. Все мы слегка с говнецом – одни чуть больше, другие чуть меньше. Что касается людишек – тут каждому должно быть ясно и понятно, кто они такие, и как их от порядочных людей отличить.
Шрам от пули у прапрадеда на виске так и остался, на нем даже волосы не росли. Бабуля говорит, что я на него похожий – такой же мордастый «медвежонок». И правильно раз он, как медведь был, да еще мордастый, да еще со шрамом. У него и прапрапрапра... тьфу, внуки, короче, такими же быть должны. Такого «медведя» ночью встретишь, сам кошелек отдашь, даже если не попросит. Чего уж дожидаться, пока по плохому просить станет. Отдал сразу, сам и по хорошему, и иди себе спокойно дальше. Зато - целый и невредимый! Жизнь, она дороже любого хабара.
В компании с самородком в юфтевом кисете прохлаждаются два золотых перстня - женские, с каменьями. Перстни вычурные, с загогулинами в восточном стиле, на конце которых

Сообщение создано: 2007.06.22 09:42 MSK
baturine цитировать
маленькие золотые капельки. Сразу видать старинные, одним мастером сделанные. Да и камешки на них немалые. Один каменюга размером с фасолину, зелененький такой – изумруд называется, другой красненький – не то рубин, не то еще какой. И тоже, размером с таракана-пруссака, да не простого. Жирный, такой, пруссачище!
А еще в кисете хранится царский орден - серебряный крест, размером с мою ладошку, вроде «мальтийского», да пятак золотой. Ну, пятак, не совсем пятак. Монета, размером с пятак, чуть потолще – «елизаветинская», вроде! А орден тяжелый, с синей эмалью. В центре гнездо под камень размером с трехкопеечную монету. Под гнездом надпись «За освоение Алтайского края», а ниже год – «одна тысяча восемьсот… лохматый». Крестом тем наградили другого прапрадеда моего, того, что по железнодорожной стезе пошёл. Камня вот только нет – видать какой-то из предыдущих внуков, до меня этот карбункул колупнул. Ну и прочей фигни, помельче, в кисете мало-мало есть. «Червонец», две «пятерки» николаевские, камушки какие-то беленькие и розовые, брошка золотая ломаная, оловом подпаянная.
Я нет-нет, да иной раз и залезу в сундук, за кисетом. Высыплю эти сокровища на диван и сижу, перебираю пальцами, да представляю, как прапрадеды их добывали. Бабуля смотрит, как я эти богатства меж пальцев тасую, улыбается и говорит:
- «Подрастешь, Жека, надумаешь жениться, я тебе эти «бирюльки» на свадьбу в «приданное» подарю, как мой дед их мне подарил. Ну, ты, уж, смотри, без дела-то не транжирь! Я, вон, даже в Гражданскую, и в Отечественную войну их сохранила. Могла, и на хлеб поменять, и на что ещё получше. Как же поменяешь? Память ведь, какая! Вещи-то все старинные. «Червонец», да «пятерки» николаевские только молодые - от тётки достались, от маминой сестры».
Тетка, сестра маминой бабушки, тоже интереснейшая старуха была, со странностями, да еще с какими. Бабушкину маму замуж выдали за железнодорожного инженера, их до революции «путейцами» звали, а её старшую сестру выдали за купчину Барнаульского, какой-то там номерной купеческой гильдии – это ж всё до революции происходило. А как революция то грянула, купчина от большевиков бежал с «колчаками», ну с Белой армией, которой командовал адмирал Колчак. Сам бежал, а жену на хозяйстве оставил – дом сторожить, богатства какие ни наесть беречь.
Больше о купчине никто ничего толком не слыхивал. То ли сгинул он под красными пулями, то ли в Китай бежал, а может, в Монголию с бароном Унгером подался. Был такой слух среди родственников – да разве слухам можно верить. Кто знает? Могло и такое быть, что белые его прикнокали – бежал-то не голышом, а при деньжищах огромных. И, уж верно, деньжищи были не бумажные, а в звонкой монете. Соблазн-то великий – одним махом разбогатеть. Вот его, верно, «беляк», какой из маузера и «приласкал», где-нибудь в темном месте, а багаж его себе забрал. Редкий человечишка от такого соблазна удержится.
Увез купчина богатства, но, судя по всему, толику малую оставил и жене своей. На прокорм до счастливых времен, пока белые большевиков «к ногтю» не возьмут. Это уж мы так думаем, ну, бабушка, мама и я. Потому как, старушенция эта, она хоть и родственница нам была, но родственников не особо жаловала. Сидела, даже днем, за семью запорами в своем купеческом доме, да с тремя ружьями, с взведенными курками. Просто так, на чай с пирожными, не заявишься, хоть и родственник кровный – сиди, жди, пока пригласят. А и пригласят, так прежде чем пустить, сто раз обглядит, обнюхает. Действительно ты тот, которого звали? Боялась она кого-то, а уж кого и почему, бог ее ведает.
Ружья у тетки были хорошие, дорогие. Пара, фирмы «Зауэр» - «Три кольца», двенадцатого калибра. Да «тулка» попроще, восьмого калибра – мортира, а не ружье. «Зауэр» - известная оружейная фирма, германская. Мама приходилась старушке, не то племянничной внучкой, не то внучатой племянницей. Когда маме было лет четырнадцать, а ее брату Виктору двенадцать, они, по просьбе этой внучатой бабки, ездили по очереди ночевать к ней в дом. Иной раз и бабуля с ночевкой туда ездила. Купчиха и днем сидела, на все запоры, закрывшись, а ночью и тем паче. Окна закрывала ставнями, заглядывала за каждый угол, давала маме заряженный «Зауэр», и инструктировала:
- «Коли, кто в окно полезет, а паче того двери ломать почнет, пали, Тамара, в варнака не задумываясь!».
Да еще в запас десятком патронов снабжала - прямо, как для ведения боевых действий. Сама бабка по ночам практически и не спала, всё домище свой обходила дозором, с ружьишком под мышкой – запоры, да ставни проверяла. В направлении каждого скрипа реагировала всей мощью своей артиллерии – так и ширяла стволами за каждую занавеску. Видать крепко ей кто-то обещал в гости зайти, да не по добру обещал.
Лет пять Витя с мамой бабусю эту купеческую по очереди вооруженные охраняли, пока она, царство ей небесное, не померла. А перед самой смертью одарила всех – бабуле «червонец», а маме и Вите по «пятерке» золотой выдала в благодарность за охрану. Померла она, как-то странно – была здорова, не хворала ни дня и вдруг - бэмс и нет её. Соседи внимание обратили на открытые среди бела дня двери, зашли, а она того, преставилась. Чтобы она двери-то настежь оставила, такого никогда не было. Вещички кругом по дому разбросаны, комоды-шкафчики раскрыты, будто незнамо кто искал незнамо что. Искать искали, а вот нашли? Кто ж его знает. Из старушечьих вещичек ничего не пропало, даже ружья не тронули. Потом-то все прояснилось.
Дом тёткин и все её имущество советской власти отошло, поскольку детей у бабуси внучатой не было, а бабуле моей в наследстве отказали. Какие, вы, мол, родственники -

Сообщение создано: 2007.06.22 09:43 MSK
baturine цитировать
«седьмая вода на киселе». В смысле - родство дальнее. Все остальные родственники и того пуще – родство вообще, напрочь, туманное. А время такое, что права особо не покачаешь. Только рот раскрой - чики-брыки, и поедешь в «даль заснеженную», в теплушке с буржуйкой. «Зауэры», поговаривали, по какому-то высокому Барнаульскому начальству разошлись – знатные ружьишки были.
В дом купеческий заселились посторонние жильцы, каких государство квартирами оделило. А году в пятьдесят пятом, перед тем, как мне появиться на свет, дом этот старый, надумали сносить, а на его месте что-то построить. При сносе, нашли в стене «кубышку» - ту самую «малую толику», какую купец жене оставил на прокорм. Те, кто после смерти старушки шкафы-комоды наизнанку вывернули, видать нужными поисковыми навыками не обладали. Облажались они с сокровищами – не смогли доискаться. «Толика», по разговорам, была «не слабая». «Червонцев», да «пятерок» николаевских не меряно, да еще и перстни, и браслеты, и камушки.
Жильцы тоже - без царя в голове. Нет бы, по стенкам, да подоконникам постучать – дом-то старинный, купеческий. Хозяин от красных убежал, любому дураку ясно, что припрятал чего-либо - на себе всего не унесешь. Вот под подоконниками всё это злато рабочие и нашли, когда выламывать их стали. По начальству доложили, милиция мигом прилетела, и всё экспроприировала до последнего золотого грошика. Рабочим ничего не дали, поскольку нашли они это, когда на работе находились. Сами находкой распорядиться они не решились. Я как подумаю, какие деньжищи мимо людей пролетели, так меня эдакая досада берет! Ну что они в музее лежать будут, какая от них там польза? Хотя, вряд ли они в музей попали, небось, там же пристроились, где и «Зауэры». «Тулку», правда, Витя домой приволок. Правильно сделал, все равно пропала бы. Бабуля, когда рассказывает эту историю, всегда смеется:
- «Сидели с этими «Зауэрами» в пещере Али-Бабы на Сим-симовых сокровищах, а сами ни сном, ни духом. Думали мы, тётка совсем с ума сбрендила. Знали, что у нее, что-то есть, но чтобы столько! Как она нас монетками одарила, так и подумали – вот, дескать, и все, что от купеческого богатства осталось. Померла, сердешная, а не сказала, что мошна у нее ядрёная была - помирать видно не собиралась».
Брошка из кисета, тоже со своей историей - дарённая. Когда купчиху-то охраняли всем семейством, бабуля с её соседом познакомилась. Проживал он в соседнем доме, с купчихой давнее знакомство имел. Звали соседа Францем Иосифовичем. Старый такой немчура, из ювелиров, тощий, да сухой, как удилище бамбуковое. В пенсне все ходил – очки такие старорежимные, на носу сами собой держались и цепочка от них к петличке пиджака, чтобы не потерялись. Ну, познакомилась, да познакомилась, тогда еще дед мой Федор жив был.
Франц Иосифович при встрече с бабулей раскланивался, знаки внимания оказывал, но все в рамках приличий. А когда дед Федор в пятьдесят девятом году умер и, бабушка осталась одна, вот тогда Франц Иосифович и проявился. Ровно через год после смерти деда. Бабушке было лет сорок восемь, а Францу уже за восемьдесят натикало. Появляется как-то Франц Иосифович к моей бабуле с цветами, конфетами и подарком, и просит её выйти за него замуж, руку и сердце предлагает:
- «Не могу, Мария Филипповна, без Вас жить. Пока Федор Никифорович, муж Ваш, жив был, я и надеяться, не смел. Теперь вот решился, поскольку вдова Вы, и женщина свободная. Люблю и хочу с Вами сочетаться законным браком».
И дарит ей эту самую, брошь, оловом подпаянную. Дарит сходу, не дожидаясь бабулиного ответа по поводу замужества, не иначе правда влюбился, на старости лет. Тогда-то брошь целая была, не подпаянная, да с камешками розовыми и беленькими. Это уж я постарался, когда совсем маленький был – камни повыколупывал, да саму брошь подсунул под ножку стола, чтобы тот не качался. Ну, брошь и лопнула. Это уж потом было. А тогда брошка целехонька была, не иначе из старых запасов – с дореволюционной «пробой». Бабуля подумала-подумала, посоветовалась с моей мамой, да и дала согласие на законное бракосочетание.
Дать–то дала, да не все так просто оказалось. У Франца Иосифовича дети были уже взрослые, бабушке моей ровесники. Они, как про намечающееся бракосочетание узнали, так сразу и на дыбы встали, как стадо диких мустангов. У Франца-то дом старый, дореволюционной постройки, да и в доме антиквариата всякого – подсвечники, иконы в окладах, часы с боем огромнищие, щипцы каминные, картины, статуэтки бронзовые. Это уж я сам видел, как в гости с бабулей к нему захаживали. Интересно было обалденно, за что не возьмись – чудо из чудес, музей, да и только. Вот наследники будущие и взъярились - женится Франц Иосифович не видать им наследства. Франц Иосифович, пока с ними отношения выяснял, совсем в расстройство пришел, и от расстройства стало ему плохо с сердцем. Взял он и умер. Бабушка так больше замуж и не вышла, а брошь, подаренная Францем Иосифовичем, у нас осталась, в сафьяновом кисете.
Из-за этой истории с хунхузами и вышли у нас с бабулей разногласия. Сижу я как-то во дворе на лавочке с пацанами и рассказываю им про своего прапрадеда. Руками размахиваю, для наглядности, чтобы понятно было, как он золото старателем добывал, да с хунхузами бился. Пацаны рты-то раскрыли, интересно им. А я подробно рассказываю, в деталях:
- «...как дал он этому хунхузу по башке, так тот прямо в речку и покатился. Схватил прапрадед мешок с золотым песком, да другой с золотыми самородками, да трехлинейку хунхузскую. Только к самому главному хунхузскому начальнику повернулся, чтобы прикладом офигачить по его маньчжурской башке, а еще два мелких китаёза на плечи ему, как прыгнут с

Сообщение создано: 2007.06.22 09:43 MSK
baturine цитировать
ножами в зубах. Дед одного, как хрястнет прикладом в живот, а другого поймал за косу и в речку его... Поворачивается к главному разбойнику, а тот выхватил маузер из деревянной кобуры и прямо в голову деду, как бабахнет...».
Рассказываю, запутался уже - где, правда, а где я сам придумал. Кино-то я про басмачей смотрю, вот из кино им и плету. «Тринадцать» смотрели? Кинуха такая, как наши пограничники с басмачами в Каракумах бились. Хотел еще приплести, как дед мой, ну то есть прапрадед, из пулемета «максим» всех хунхузов почикал, да вовремя вспомнил, что пулеметов тогда еще не было. А то бы, пацаны на раз раскусили, что я им три короба брехни нагородил. А чего? И пацанам интересно, и я в авторитете, с таким прапрадедом. Смотрю, вдруг пацаны рты закрыли, и за меня смотрят. Поворачиваюсь – бабуля. Стоит, слушает, как я тень на плетень навожу. Смотрит она на меня, ну очень не одобрительно, почти, как Ленин на буржуазию, и говорит:
- «Ну, Жека, опять фантазируешь? Ребят, что он вам тут плетет, про золото, небось, про хунхузов, про старателей? Пошли домой, болтунишка! Ужин стынет».
Я так и офигел, плести-то я, конечно, плету, но не все же, только подробности. Глобально-то, всё, правда, и про золото, и про старателей, и про разбойников - как на духу:
- «Бабуль, да ты, что? Сама ведь про прапрадеда рассказывала!».
А, она мне в ответ:
- «Выдумщик, ты, Жека, Фантазёр! Ничего я тебе такого не рассказывала. Ладно, пойдем - мама ждет, без тебя ужинать не хочет. Да и пора уже, темнеет на улице».
Пацаны от хохота покатываются, ну ты, дескать, Жека, и трепач - сам придумал, или в книжке какой про своего прапрадеда прочитал? Бабуля уж на порог подъезда поднимается. Рассердился я на них – на бабулю, да на пацанов – плюнул, не верите, дескать, дураки и не надо. И пошел ужинать. Поднимаюсь в подъезде по лестнице за бабулей и говорю ей:
- «Что же ты, бабуля, меня под монастырь подводишь? Теперь пацаны так и будут думать, что я им про прапра... натрепался, и что всё это неправда. Отсюда слышно, как хохочут. Опозорила на весь двор».
- «А и пусть думают! Я тебе не для того про прапрадеда рассказывала, чтобы ты на улице ребятишкам рассказывал. Ты им еще кисет юфтевый покажи в доказательство, что правду говоришь», -
смотрю, совсем рассердилась бабуля моя. А она, знай себе, ругается, несет меня по кочкам:
- «Я, что-то не пойму, совсем ты глупый что ли? Ты, Жека, «с мякушкой». Кто такие вещи посторонним людям рассказывает? До милиции дойдет, про наше с тобой приданное, так нас живо с тобой в кутузку законопатят за незаконное хранение золотовалютных запасов. Кумекаешь?», -
и по виску себя пальцем стучит:
- «Что скажем? Мы, де, коллекционеры – самородки и монеты золотые коллекционируем. А то жулики припрутся в гости, когда нас дома не будет - прицениться к мешочку. И вообще, раз уж ты такой бестолковый, я тебе прямо скажу, все что рассказывала, это я тебе для интереса выдумала, чтобы не скучал».
Вот и пойми её, то ли она правду рассказывает, то ли для моего интереса выдумывает. А то меня еще фантазером выставляет. Сама-то, какова! Накрутила целый роман приключенческий. Я и сам знаю, что я «с мякушкой». Мы все «с мякушкой», только «мякушки» у всех разные. И мы все разные, и это просто здорово. Представляете, как неинтересно будет жить, если Сашка Матросов будет похож на мою бабулю, а бабуля на Хрущёва, а Хрущев на меня. Почувствовали? Вот, то-то и оно! Я ей и говорю:
- «Ты уж, бабулечка, по чести признавайся – правда всё про прапрадеда, или ты выдумала? Если выдумала, так мне такого интереса не надо, а если правда, то, как тебя совесть не заест, если я буду думать, что неправда. Откуда у нас тогда два альбома со старыми фотографиями? Я прапрадедом, может, горжусь почище, чем, если бы он «Героем Советского Союза» был. Героев-то их за войну несколько тысяч было, а таких, как мой прапрадед – раз, два и обчелся. А не скажешь, так я с тобой и раздружусь, напрочь! Дружи вон с Витиным Олежкой, младшим своим внуком и «приданное» ему на свадьбу дари! Он, как жениться надумает, тебе как раз сто лет стукнет. Вот и корешитесь с ним на пару!».
Олежка, это Витин сын, тоже внук бабулин, ему только третий год пошел – до свадьбы долго ждать. А альбомы и, правда, в сундуке лежат. Один-то, явно по технической линии. Там все больше фотографии железнодорожников со своими дамами в капорах, да лесных чиновников с лесничихами - по форме-то видать. А вот в другом - вылитые купеческие физиономии, как на картинах у художника Кустодиева – «Купчиха за чаем», или «Чаепитие в Мытищах», не помню точно. Покрутила бабуля головой туда-сюда, покумекала, испугалась видать, что я от «приданого» могу отказаться, и говорит:
- «Ладно! Про деда самая, что ни наесть, истинная, правда. Всё, как он мне описывал. А ты, чтобы по улице больше языком не трезвонил, а то выпятился гоголем – золото, старатели, хунхузы! Гордишься прапрадедом, вот и гордись без звона – про себя, втихомолку. Чтобы люди не подумали, что у нас закрома золота полны. Не обидно бы было, кабы, в самом деле, полны были. Золота всего на понюшку табака – самородок, да пара монеток блестящих, а греха потом не оберёшься. А про альбомы, как подрастешь, поведаю, а покуда, тебе это ни к чему. Растрезвонишь, чего не следует - тебя в октябрята-пионеры не примут, а папу твоего из КПСС на раз вышибут, за «беляцкую» породу».

Сообщение создано: 2007.06.22 09:44 MSK
baturine цитировать
На том и порешили: бабуля мне всю правду про предков, а я на улице молчок в тряпочку про наше золотовалютное «приданое», похождения пращуров и «беляцкую породу». А также, я даю своё согласие на передачу «приданного» мне, как старшему внуку, а не Олежке. А чего? Плохо, что ли? Я вообще-то и не намерен был отказываться от «приданного». Просто, решил бабулю слегка попугать, чтобы она со своими сокровищами шибко не зазнавалась. Сокровища, сокровищами, а свою цену показать тоже надо. Я, дескать, тоже не лыком шит. Или шит? Не! Если я откажусь, кому она всё это передаст? Кроме меня некому. Значит я в этом вопросе и главный!
Недели не прошло, как меня постигли финансовые трудности. Не в прямом смысле финансовые, конечно, в косвенном. Дело в том, что мы с пацанами во дворе играем в «чику». Это игра такая, азартная. Пацаны постарше на деньги играют. Собирается несколько пацанов, ставят на кон, как договорятся: по копейке, а то по две, а может и по пятаку. Рисуют на земле круг и пятаки эти стопочкой ставят в центре, так чтобы все монеты в стопке были орлом вверх. Потом отсчитывают десять шагов и проводят черту.
Конаются кому, в какой очередности играть и по очереди бросают в стопочку монет свинцовую биту. Свинцовую биту каждый должен иметь свою. Добросить ее стараются как можно ближе к стопке, а еще лучше попасть прямо в нее битой. Тот, кто добрасывает биту ближе всех, играет первым – бьёт по стопке ребром биты так, чтобы монеты перевернулись «решкой» вверх. Я уж с вами по-простецки, без нумизматических тонкостей – аверс, реверс. Я про них слышал, да не знаю где аверс, а где реверс. Какие монеты перевернутся, те игрок забирает себе. Если нет ни одной перевернувшейся «решкой» вверх монеты, в игру вступает следующий. И так, пока все монетки не перевернутся. Оказался ты ловкий и «целкий» - все деньги твои, а если «шляпа», то извини – ты в проигрыше.
У нас денег, понятно, нет, поэтому в «чику» играем на пивные пробки. Да и у старших деньги не всегда водятся – они тоже чаще на пивные пробки режутся. Все очень просто – берешь пробку от пива или от лимонада, загибаешь волнистые края молотком и «монета» готова. Раньше этих пробок валялось всюду – бери, не хочу, а как «чика» в моду вошла, их хрен найдешь – пацанва все подсобрала. Некоторые пацаны, даже у магазина дежурят, как мужики пива купят, так они тут же пробки за ними подбирают. Играть-то хочется! Азарт такой же, как в игре на настоящие деньги. И теперь пробки стали настоящей «дворовой валютой». У нас тут не Америка, казино и «бандитов одноруких» нет. Мы сами себя развлекаем.
Если уж ты проигрался, то у тебя есть выбор: дежурить у магазина, собирая пробки за мужиками, взять в долг, в надежде отыграться, с обязательным возвратом с процентами, или выменять - на что-либо путное. Ждать пока мужики на пиво разохотятся, дело кислое. Они все больше по водке ударяют. Замучаешься ожидаючи! А долги у нас дело святое, как у гусаров. Не возвращать долг дело подлое и опасное. Можно запросто схлопотать по шее, а то и в нос.
Дошло до того, что за пробки можно даже, что-либо купить, допустим, меч деревянный, или щит из половинки сельдевой фанерной бочки, или почти настоящий меч из бочечного обруча. И даже пистолет капсюльный или «поджигной». Это удовольствие дорогое – четыреста, а то и пятьсот пробок стоит. Как договоришься. Только, где ж столько пробок набраться? Если только в игре повезёт. Таких покупок у нас еще не было. «Пивные пробки» в нашем дворе валюта стабильная, как доллар американский или рубль советский. За копейку пять штук дают. Прямо не пробки а «пиастры» какие-то!
Намедни я оказался «шляпой». Продул всё, подчистую. Свои кровные тридцать «пиастров», да еще пятьдесят, взятые в долг у Сашки Матросова. Плюс пять «пиастров» в день, в счёт процентов за долг. Санёк у нас дворовый ростовщик-меняла. У него всегда «пиастры» водятся. Как, так человеку удается? Талант прямо! «Пиастры» к рукам сами липнут. Санёк никогда не проигрывает. Он на игре себе полную мошну всякого хабара сделал. Все добро к нему за «пиастры» стекается.
«Влетел» я, аж на восемьдесят пять «пиастров». Ну, кровные-то, фиг с ними, а вот пятьдесят пять «пиастров» надо возвращать «кровь из носу». В буквальном смысле. Где вот только их брать? Это если сегодня возвращать, то пятьдесят пять, а если завтра, то уже шестьдесят. Проценты растут. Можно, конечно, деньгами расплатиться, всего-то на двенадцать копеек. Где их взять, кто бы мне сказал?! Не пойдешь же к маме просить, дай, дескать, мне двенадцать копеек, а то я в азартные игры проигрался в пух и прах. Такие просьбы себе дороже обойдутся, сам всю наличность отдашь, лишь бы шума не было.
Да и на игру пробки нужны. Что же мне теперь во двор не выходить? Во дворе без «пиастров» делать нечего. В «пятнашки» и «классики» никто уж не играет. Все на «чике» чиканулись. И поменять не на что. Все свои закрома пацанские я на прошлой неделе вывернул для покрытия проигрыша – пугач, рогатку и две монеты американские по одному центу. Цент, он за двадцать «пиастров» идёт. Дело «полный швах», хоть штаны свои последние закладывай! А не вернешь, точно по носу надают, да еще по шее добавят. Да не один на один! Если бы по честному - это бы пофигу! Всем ведь кагалом навалятся, чтобы неповадно было долги не возвращать. Отлупят, а долги-то не простят. Долги все равно выплачивать придется, иначе хоть в сопки сбегай. Так доживемся, за долги скоро в рабство обращать будут. Не кисет же из сундучка доставать, с пращуровыми реликвиями!?
Хожу я день, другой, третий. Про долг всё думаю. А проценты растут и растут. Я уж не шестьдесят «пиастров» должен, а все семьдесят пять. Просвета никакого. Нет-нет, да про мешочек и вспомню. Ну, про кисет, то бишь! Делать что-то надо. Санёк на меня при встрече вопросительно смотрит – когда, дескать, долги возвращать будешь? Взял я у него еще

Сообщение создано: 2007.06.22 09:44 MSK
baturine цитировать
полсотни «пиастров» - отыграться. Куда там? Ободрали как липу за полчаса. И стал я должен уже целых сто двадцать пять «пиастров», и проценты в день по десятку набегают. И Вити, дяди моего, с морей еще нет, чтобы у него наличными разжиться. Пароход из района лова давно вышел, но не раньше, чем через две недели придет, при условии, что все нормально. У меня через две недели такие проценты набегут – всей Витиной зарплаты не хватит расплатиться. Не, быть мне битым! Точно!
Отыгрываться надо, другого выхода нет. Глядишь, и фарт покатит мне навстречу. Уламываю я кое-как Сашка, с грехом пополам, еще на сотню «пиастров». В жизни не играл аккуратнее: и на биту дул, и через левое плечо сплёвывал, по три раза перед каждым броском, и биту, зажав в ладонях, ко лбу прикладывал. Чего только не отчебучивал, чтобы выиграть. Сначала, вроде, дело пошло: штук сорок выиграл трудами тяжкими, а потом... Тьфу! Не подфартило, несмотря на все мои уловки. Продул, и выигранные сорок, и эту сотню, какую в долг взял. Итого набежало: сто семьдесят пять, плюс сто – двести семьдесят пять и проценты – по двадцать в день. Ёханый бабай!!!
Пять дней мозгами шевелю. Ничего умного, как с этими долгами расплатиться, придумать не могу. Правы римляне: «Фортуна нон пенис, ин манус нон рецус»! И полез на шестой день я в сундучок за кисетом. А что делать-то? Прапрадед меня простит, сам был рисковым человечищем. Тем более бабуля говорит, что на свадьбу мне передарит эти самые «бирюльки». Я понимаю, что всё мне не задарят, есть еще и Олежка, но уж прапрадедово мне точно обещано. И чего я до свадьбы ждать буду? Авось и бабуля не обидится. На свадьбе то ли нужно будет, то ли нет – а ныне нужно позарез, ну просто край. Забрал из кисета самородок, да два перстня. Остальной хабар общий, а это для меня бережёно. Сашке на выбор предложу, да еще поторгуюсь, как следует. Где наша не пропадала?
Кольцо, думаю, с зеленым камешком не меньше десяти рублей стоит. Это, аж на пять тысяч «пиастров» хватит. Прихожу к Сашке, показываю мои богатства. Давай, выбирай, дескать, что возьмешь. Рассчитаемся по долгу, за триста девяносто пять «пиастров». Санёк хитромудрый, это если не сказать хитрожопый, для ровного счета, чтобы не сбиться, округлил мой долг до четырехсот. Округлил и давай «бирюльки» в руках вертеть, и так, и сяк, и эдак. Потом откладывает самородок в сторону и говорит:
- « Не, Жека, эту фигню не возьму. Откуда известно, что это золото? Пробы-то на нем нет!».
Засунул я самородок в карман и говорю:
- « Дурак ты, Саня, кто же пробу на самородки ставит, их только на ювелирные изделия пиндюрят, вон хоть на перстни глянь!».
Санёк перстни в руках крутит, приглядывается. Крутил-крутил, вертел-вертел, и перстень с красным камнем мне протягивает:
- « И этот не возьму, не нравятся мне красные камни!».
А сам за перстень с зеленым камнем берётся. Я ему и говорю:
- «Имей в виду, Санёк, эта штука не меньше, чем на десять рублей потянет, а десять рублей это ровно пять тысяч «пиастров», если по дворовому курсу. Да у тебя и «пиастров» столько в наличии нет».
Посмотрел Санек на меня:
- «Ни фига, Жека, не выйдет. Больше чем на пятёру, не потянет, и не расчитывай. А если тебя расклад не устраивает, неси мне четыреста пивных пробок и дело с концом. Мне твой хабар «по боку». Я и так с тобой по-дружески».
Я тоже себе на уме, затылок почесал и продолжаю своё переть:
- «Ты Санек, как хочешь, а за пятёру не отдам. Не хочешь брать и не надо, не видать тебе четыреста «пиастров», как своих ушей, потому, как их у меня нет и взять неоткуда. А пацанам скажу – предлагал честь по чести, а ты из вредности отказался. Вот с меня и будут взятки гладки! А настаивать на пятёре будешь, я камень выколупну. За пятёру и без камня много будет».
Сговорились. Я отдаю перстень без камня. Санёк мне триста «пиастров» долга засчитывает. На оставшиеся две тысячи двести, я по собственному усмотрению набираю хабара из Саньковых закромов, потому, как «пиастров» такое количество ему никак не набрать. Наличность–то вся в игре крутится. Санёк волочит из кладовки свои богатства в старом снарядном ящике. Папа у Саньки в морских частях погранвойск служит, старшиной по хозяйственной части, так у него этого добра невпроворот. Открываю ящичек. Глаза разбегаются в разные стороны. Столько хабара я в жизни не видел. Чего там только нет!
Противогаз, морской офицерский кортик, кокарда военморская, погоны генеральские золотом шитые, гильза от снаряда сорок пятого калибра, гильза от снаряда семьдесят шестого калибра, куски пороха артиллерийского. Где это он генерала подраздел, у нас, вроде, в округе ни одного не водится. Кортик классный, дорогой, собака. Когда папа в прошлом году демобилизовался из вооруженных сил, хотел кортик себе оставить на память. Так с него запросили, аж целых двадцать пять рублей. А двадцать пять рублей, это целый капитал. Ковыряемся в ящике – пугачей штук пять, в том числе и мой, рогаток без счета, патроны мелкокалиберные, патроны винтовочные, да пара автоматных, штык трёхгранный от трехлинейки, три ножа перочинных и импортных монет горсть. Санёк все-таки настоящий ростовщик, вон добра сколько, на выигранные «пиастры» наменял.
Ковыряемся долго, потом переходим в кладовку. Дело серьезное – деньги счет любят. На полке медный шлем водолазный, рында корабельная, в какую «склянки» на судах бьют, каска

Сообщение создано: 2007.06.22 09:45 MSK
baturine цитировать
японская, да всего не перечесть. Это мы с Санькой так думаем, что каска японская. Мы её вместе этим летом в сопках из-под дерна выковырнули. Странная такая каска, ни на что не похожая, скорее даже шлем. Ржавый, да толстый – стенка не меньше сантиметра. Как нашли мы его, долго поделить не могли, кому он достанется. Потом сошлись, что стоит он не меньше трехсот «пиастров». Чтобы всё было по честному, Санёк мне отмусолил сто пятьдесят «пивных пиастров» на игру, а шлем себе оставил. Шлем, судя по всему, старинный, самурайский.
Другого мнения и быть не может. Самураи издавна на наш Дальний Восток забредали. Видать, какой залётный самураишка, голову в наших сопках сложил, вместе со шлёмом. Не иначе с хунхузами здесь мародерствовал. Не мой ли прапрадед сто лет назад его прикнокал? Хотя, тоже, бабушка надвое сказала – не исключены и другие версии. Возможно и такое, что шлём маньчжурский, а то и того пуще - чжурдженьский. Жил давным-давно, тысячи лет назад, в Приморье, народ такой, вроде японцев, китайцев или маньчжур – чжурджени. Сильнющее это было племя, судя по всему.
О них даже ученые ничего толком не знают. Известно только, что крепости чжурджени строили на вершинах сопок и делали удивительные бронзовые зеркала в зверином стиле. Зеркала эти по сию пору в тайге и на вершинах сопок находят. Неизвестно, что произошло, но какие-то завоеватели уничтожили весь чжурдженьский народ, захватили все крепости страны и разграбили всё имущество, за исключением зеркал. Верно, рожи у них, у завоевателей, такие уродливые, что им на себя в зеркало смотреться страшно было.
Но самое интересное, что и завоеватели эти куда-то пропали, ни следов, ни путей, ни лаптей – испарились неведомо куда, не воспользовавшись плодами своих завоеваний. Санёк говорит, что чжурдженьский бог по имени Сан Жен, которому чжурджени приносили человеческие жертвы, ужасно рассердился на завоевателей. Вышел Сан Жен из океана со своим войском из гигантских осьминогов, каракатиц, крабов и омаров и уничтожил агрессоров в страшном гневе, а весь хабар забрал к себе в океан. Так что от них даже ниточки не осталось - никакого материального подтверждения существования этих завоевателей. Хабар этот с тех пор зовут Бохайскими сокровищами и ищут, где ни попадя. Говорят, барон Унгерн их нашёл и куда-то перепрятал. Непонятно только почему Бохайские, если их у чжурдженей отвоевали. Может, это завоевателей так звали – Бохаи?
Учёным о такой легенде ничего неизвестно. Я думаю, врёт Санёк, не иначе, как сам выдумал эту байку про Сан Жена. Не удивлюсь, если завтра он начнет рассказывать во всех подробностях, что чжурдженей уничтожили инопланетяне, прилетевшие из созвездия Драви Луппа, которое сам же Санёк и выдумает. Решено, беру, для начала, шлём чжурдженьский. Может, его, шлём то есть, Сан Жен потерял, когда хабар в океан волочил, а то и Унгерн, когда перепрятывал. Триста «пиастров» мне по карману, если Санёк не закобенится.
Держу, я шлем, а сам чувствую, как в груди у меня огонёк загорается, так же, как во время игры в «чику», на «пиастры». Да не просто загорается, а по груди всё шире и шире. Костер! Жадный я, до всякого исторического барахла. А и не мудрено. Прикоснёшься рукой к такой вещице, на которую пять тысяч лет назад чжурдженьский берсёрк удары мечом принимал, блин, аж мурашки по руке бегут. Да и цена ему, верно, не слабая – шлемов чжурдженьских, до сей поры, никто не находил, одни зеркала, да монеты. Впрочем, не в цене дело. Саму Историю в руках держишь! Одно слово – раритет!
При мысли о цене, в башке у меня внезапно что-то щелкает:
- «Не может быть такого, что кортик железный двадцать пять рублей стоит, а перстень золотой всего десятку, а по Сашковой оценке и вовсе пятёру. Что-то Санёк, сдается мне, юлит. Тут не пятёрой, а минимум полтинником пахнет, если не более. А если еще второй перстень, да самородок прикинуть?», -
Меня бросает в пот:
- «Просто сумасшедшие деньжищи получаются. Да за такие деньги я могу всё это барахло выкупить, плюс самого Санька со всеми его потрохами...».
Через два часа жестокой торговли, я укладываю в снарядный ящик весь отобранный мною хабар. В руки Санька переходит самородок и два перстня. Выколупанные, из перстней столовым ножом камни засовываю в карман штанов. Надо будет в пальто переложить. Из штанов запросто вытрясти можно, фиг потом где найдёшь. Я теперь коллекцию шлёмов буду собирать. Жаль, всё-таки, что Санёк шлём водолазный и рынду менять за камни не захотел.
- «Мне, папан за них», -
говорит:
- «однозначно голову оторвет. Век воли не видать!».
Ничего, я его позже всё равно уломаю на водолазный шлём. С помощью лома, ха-ха! А рында? Да бог с нею, с рындой! Я ведь шлёмы коллекционировать собираюсь, а не рынды.
Всё, в расчете! Молодец всё-таки я. Ай, да молодец! Как Санька утрамбовал на хабар! Выгодная, блин, сделка! Санёк мне еще должен остался - две сотни «пиастров». Во как поторговались! Одна только проблема, одному мне все эти богатства в подвальный сарай не утащить. А домой не притащишь – бабуля сразу вопросами засыплет: как, да чего, да откуда? Санёк-то на пятом этаже живёт, а мне в подвал – считай все шесть этажей. Мы одеваемся, и я перекладываю камни в левый карман пальто. Санёк тоже своё имущество пакует в карман пальто - не желает, видно, дома оставлять. Ему тоже лишние вопросы не нужны.
Кряхтя от тяжести, на пару волочем с двух сторон ящик в подвал. Ну вот! Всё тип-топ! Всё просто чики-чики! А еще говорят: «Фортуна нон пенис...». Одно слово - римляне! Да и не

Сообщение создано: 2007.06.22 09:45 MSK
baturine цитировать
На бичевской тропе

Гомарджоба, дорогие! Это снова я, Жека. Нет, в Грузии я никогда не был. Почему гомарджоба? Да так. Это я просто дурачусь. Есть у меня один знакомый грузин, Резо его зовут.
Я раненый и валяюсь дома один. Один потому, что папа всю последнюю неделю занят неотложными делами. К нам в УАМР прислали журналиста из «Известий», а может из «Правды». Да не простого, а заместителя главного редактора - из самой Москвы прикатил. Сначала во Владивосток, а потом к нам. Пишет статью, про океанический рыбный лов. Что у них там, в Москве, простых журналюг не хватает? А, может, проветриться решил.
Папу назначили «ответственным» по заместителю главного редактора. Помогает ему врубиться в ситуацию с океаническим ловом. А как в нее врубишься на берегу? Это в море на полгода идти надо, чтобы в тему хорошо попасть.
Врубаться начали с бани. В тему попали. Потом ресторан. Потом инспектировали пароходы. С людьми беседовали. В море журналист попал. На целые сутки - на ходовые испытания. Это когда после ремонта судно выходит в море и команда проводит испытания судовой машины в условиях приближенных к штормовым. Потом всякие штурманские дела – ищут и уничтожают магнитную девиацию, спирт в гироскопическом и магнитных компАсах меняют. На воду…
Шутка! Спирт на воду меняют в шлюпочных компАсах. Перед ходовыми испытаниями в них меняют старую воду на новый спирт, чтобы проверку пройти, как положено. А после ходовых испытаний, спирт из компасов сливают и заменяют новой водой. Все равно ими никогда не пользуются. Не компАсами, а шлюпками спасательными. Когда все в порядке, оно и ни к чему вроде. А когда что-то происходит неожиданно, ими воспользоваться не успевают, как на «Бакситогорске». Откуда я знаю? А это секрет! Не мой секрет, конечно. Меня тоже иногда на ходовые испытания берут.
Еще перед ходовыми испытаниями делают всякие мелочи. Меняют старые, истертые швартовы на новые, латают тралы, скоблят, драят, красят, заставляют салаг точить напильником лапы якорей, осаживать кувалдой в палубу кнехты и выкидывать всякие прочие фортели для смеха. Салаги - это молодые матросы, которые моря ещё не хлебнули и не могут отличить клотик от ботика, гальюн от камбуза и бом брамсели от бушприта. Про фортели меня Витя просвещает, мамин брат. Вы, что, не знаете, чем бом брамсели отличаются от бушприта? И правильно, на фиг вам это надо.
Ладно, щучу я так. Не смешно? Ну, извиняюсь. Что же, что на пароходах не бывает бушпритов и бом брамселей? Книжки-то я читаю! Вот сейчас, как раз, - Рафаэля Сабатини, «Одиссея капитана Блада». Не читали? А «Наследника из Калькутты» Штильмарка? Так, может, вы и Хаггарда не читали, и Буссенара, и Жаколио? Ну, вы, блин даёте! А что вы тогда здесь делаете? Ё-мое! И чего я тут для вас распинаюсь! Вы же совсем сухопутные!
Ладно, поясняю, чтобы и сугубо сухопутным людям было понятно. Камбуз - это кухня по-моряцкому. Швартовы – веревки, которыми пароход к причалу привязывают. Трал – снасть рыболовная. Авоську знаете, с какой на базар ходят? Так вот трал такая же авоська, преогромная только. Кнехты – стальные тумбы на палубе, на которые накидывают и закрепляют швартовы. Клотик – топ или верхушка мачты, самый кончик. Гальюн – туалет. Девиация - … Да что это я? Книжки читайте. А, если кому очень интересно – поступайте в нашу мореходку, там всё объяснят. Опять вот отвлёкся!
Видимо девиацию не сразу уничтожили, потому, что до статьи пока не дошло. Спирт журналисты не пьют. Они им очки протирают. Журналисты на коньяке специализируются. Даром, что ли «московские»? Да и какая там статья, при такой насыщенной программе. Два дня назад, перед отлетом журналиста, устроили в ресторане прощальный ужин. Маленький сабантуй, с коньяком, на посошок. Потом поехали в аэропорт на двадцать первой «Волжанке», которая силуэтом слегка акулу напоминает. По дороге в аэропорт, на железнодорожном переезде, прямо на рельсах, машина заглохла. Чем они там закусывали?
Машиниста паровоза перешорохали по полной программе! Перепугаешься тут! Сам чёрт не разберет кто, там, в черной «Волге». А ну как, «обком КПСС» переехал? Хорошо, что поезд не сильно быстро разогнался. А то бы костей не собрали. Двести метров ехали по шпалам, крышей вниз. Перед паровозом. А может перед тепловозом. Не суть. Как у наших моряков все суда - пароходы, так у меня все поезда – паровозы. Недаром у меня все предки по маминой линии потомственные железнодорожники.
Ну, может, не совсем все. Бабуля говорит, что её дедушка по маминой линии был купцом. В Новосибирске. И передвигался по городу в коляске, с лохматой шубой на плечах, и тростью в руках. А трость с огромным медным набалдашником. Я что-то даже не помню, как его звали. Тёмной ночью, тормознули его лихие разбойники с кистенями и хотели снять эту самую шубу. Замахнулись кистенями:
- «Скидывай шубу, купчина! Мы те щас мошну-то вытрясем, в момент, да из шубы-то соболиной выпростаем! А противиться будешь, так и душу-то напрочь вышибем!».
Делать нечего. Скинул дед её перед собой на землю. Кинулись разбойнички за шубой. Как он хрястнет, набалдашником по балде, одного, да другого, да третьего, да… Я вот и думаю, что бы это варнаки с дуру-то на медный набалдашник кидаться стали, не иначе набалдашник серебряный был, а то и того пуще – золотой.
Ну, не важно! Это я так, к слову.
Кости потом собрали, только переломанные. Да, не разбойничьи, журналистские! Заместитель главного редактора поломался весь. Высокому папиному начальству тоже по полной программе обломилось, в смысле, сломалось что-то. Руки-ноги пополам. Папе насчитали шесть сломанных ребер. Или девять? Не помню. Зато все живы! Водитель совсем, как огурчик – ни одной царапины. Легче всех отделался. С правильной стороны к поезду подъехал - начальством к паровозу.
Уже три дня они в больнице всей теплой компанией - валяются загипсованные в одной палате. Руки-ноги растопырены, на растяжках. Папа говорит, что ему «валяться не меньше месяца, а остальным и тем паче - весь квАртал». Или квартАл? Надо будет у Зои Романовны спросить. Это училка моя кла

Сообщение создано: 2007.06.22 09:47 MSK
baturine цитировать
бабули в Сибири учился полгода, в посёлке Белоярский, под Барнаулом, в шестьдесят восьмом году. Дай, говорит, Жека, для школьного музея перерисовать, для будущих, дескать, поколений. До сих пор перерисовывает. Жульман задрипаный! Остались, правда, солонка, да стопка - прапрадедовские, серебряные. Солонка, понятно, на столе с солью стоит. А из стопки фамильной Жека и ныне водку пьёт, но только в торжественных случаях, особливо, когда на бочке.
Сундучок «тень-брень-тиритень» цел, в гараже где-то, в дальнем углу обретается. Вот в сундучке, только, уж ничего нет. Расфукали, как-то незаметно, общими усилиями. И войны вроде не было, чтоб совсем уж невмоготу, на хлеб, дескать, всё променяли. С другой стороны, как посмотреть - недаром пел Тальков: «... идет гражданская война!».
Все зависит от точки зрения. У Жеки на этот счет точка зрения полностью совпадает с классиком: «Блажен, кто посетил, сей мир, в его минуты роковые». Жить было интересно, а раз так, то и умирать будет нестрашно. Ну, да жизнь покажет...

Сообщение создано: 2007.06.22 09:46 MSK
1 2 >>
ПРИНИМАТЬ УЧАСТИЕ В ВИРТУАЛЬНЫХ КОНФЕРЕНЦИЯХ (ФОРУМАХ), ВЫ СМОЖЕТЕ ТОЛЬКО ПОСЛЕ ТОГО, КАК СТАНЕТЕ ЗАРЕГИСТРИРОВАННЫМ ЧИТАТЕЛЕМ
ЗАПИСАТЬСЯ В БИБЛИОТЕКУ

ЕСЛИ ВЫ ЯВЛЯЕТЕСЬ ЗАРЕГИСТРИРОВАННЫМ ЧИТАТЕЛЕМ, ТО ВАМ НЕОБХОДИМО ВОЙТИ В СИСТЕМУ СО СВОИМИ УЧЕТНЫМИ ДАННЫМИ
ВХОД В БИБЛИОТЕКУ