Александра Маринина
Светлый лик смерти

Но Алик-то до чего забавный, просто сил нет! Плечищи – в дверь не пролезают, руки-ноги – сплошные мускулы, а разговаривает, как девица на выданье. Голосочек тоненький, интонации манерные, слащавые, гласные тянет. Умора, да и только! Конечно, Виктор Дербышев, по всему видать, не дурак, развлекать гостью до своего прихода поручил существу во всех отношениях безопасному, такому, который даму из стойла не уведет.

Внезапно Мила спохватилась. А кулон-то! Черт, надо же так, чуть не забыла. Она потянулась к сумочке, щелкнула замком, достала серебряную подвеску – маленького крылатого Купидона с луком и стрелой – и засунула поглубже между диванными подушками. Этим нехитрым приемом Мила пользовалась уже давно, и, несмотря на простоту, он всегда оказывался достаточно эффективным. Случалось, что партнер Миле очень нравился, но иногда она чутьем многоопытной женщины понимала, что он может сорваться с крючка, и это свидание будет первым и последним. Тогда, если через два-три дня звонка от кавалера не было, она звонила сама и извиняющимся голосом говорила, что потеряла в его квартире кулон. Дальнейшее было делом техники и практически всегда Миле удавалось. Если же партнер ей не нравился или необходимости в предварительном обеспечении следующего свидания не возникало, она перед уходом незаметно забирала подвеску.

– Мила, у вас все в порядке? Вам удобно? – послышался голос гомосексуалиста Алика. – Виктор приедет через пять минут.

Погруженная в свои мысли, Людмила не обратила внимания на то, что голос вдруг утратил забавную дурацкую манерность и писклявость, стал звучным, красивым и совершенно нормальным. Но каким-то не таким.

Глава 3

Настя Каменская даже не подозревала, что в Москве еще остались такие места, точнее – углы. Огромный пустырь, на котором красовалась куча выброшенного хлама. Правда, находилось это безобразие все-таки не в центре города, а совсем на окраине, неподалеку от трассы Кольцевой автодороги, и жилых массивов поблизости никаких не было, но все же…

Убитая – молодая красивая женщина в нарядном светло-зеленом шелковом костюме – лежала на земле лицом вниз. Группа работала на месте обнаружения трупа уже третий час, личность погибшей установлена – Людмила Широкова, 28 лет, работает администратором в гостинице «Русич». Эксперт Олег Зубов уже закончил свою часть работы, и теперь возле тела колдовал судебный медик. Судя по поверхностным следам, Широкова была задушена, ну а уж истинную причину смерти установят только после вскрытия. Может быть, ее предварительно отравили или еще что-нибудь эдакое вытворили. Давность наступления смерти медик определил примерно в 40 – 48 часов. Почти двое суток назад.

Конец октября был в этом году очень теплым, люди ходили без плащей и радовались затянувшемуся лету. Но Настя все равно мерзла. Она мерзла всегда, если температура была ниже 25 градусов. Сосуды плохие. Закутавшись в куртку и сунув руки поглубже в карманы, она медленно бродила вокруг места происшествия, пытаясь представить себе, что могло привести на эту помойку нарядно одетую красавицу в золотых украшениях. Что она здесь искала? Зачем пришла сюда? И, кстати, если пришла, то как? Неужели пешком? Городской транспорт здесь не ходил, от ближайшей автобусной остановки километров пять, не меньше. Если она приехала на своей машине, то где она, эта машина? А если ее привезли, то кто и зачем? Привезли, чтобы убить? По всему выходит, что именно так.

– Аська, – послышался удивленный голос оперативника Юры Короткова, – ты только погляди, как мир тесен. У убитой в сумочке лежит книжка Татьяны Томилиной, жены Стасова. Бывает же такое!

– Бывает и не такое, Юрик, – вздохнула Настя. – Но все равно забавно. Надо будет обязательно Стасову позвонить и рассказать о мировой славе его жены.

– Нет, ты только подумай, – не унимался Коротков, – какой сюжет, а? У убитой в сумке находят книгу, написанную следователем, а этот следователь как раз и ведет дело об убийстве.

– Не фантазируй, Татьяна не может вести это дело хотя бы потому, что работает в Питере, а не в Москве. И вообще, насколько я знаю, она сейчас в отпуске, они со Стасовым куда-то ездили отдыхать и только недавно вернулись в Москву.

– Вот видишь, – торжествующе поднял палец Коротков, – значит, она все-таки в Москве. И по сути, не так уж далеко от обнаруженного здесь трупа. И вообще, Аська, скучно с тобой, помечтать не даешь, на ходу крылья подрезаешь. Ты жуткий прагматик. В тебе нет ни капли романтики. А Стасову я обязательно расскажу об этом, пусть повеселится. Я как раз должен сегодня ему звонить, он мне обещал помочь с ремонтом моего корыта на колесах.

Он полистал книгу и присвистнул.

– А дамочка-то недавно грелась под буржуинским солнышком и купалась в капиталистических морях. В качестве закладки она использовала посадочный талон, но не шереметьевский, какой-то иностранный. И загар у нее совсем свежий.

Настя взяла протянутый кусочек тонкого картона с обозначением даты, номера рейса и места в самолете. Позвонив из милицейской машины в Шереметьево-2 своему приятелю и попросив навести справки о рейсе и о пассажирах на соседних местах, она вернулась к Короткову.

– Интересно, что же она делала на помойке в таком наряде и в туфлях на шпильке, – задумчиво проговорила она и повернулась к эксперту Зубову. – Олег, что у дамочки на обуви?

– Помойка, – буркнул вечно хмурый и всем недовольный Зубов, – что еще там может быть.

– Значит, она была убита здесь. Если бы на обуви не было помоечной грязи, можно было бы предположить, что ее убили в другом месте, а сюда привезли на машине и выбросили. Жаль. Я надеялась, что будет поинтереснее.

– Ну и надежды у тебя, мать, – с упреком сказал Коротков. – Прогрессивная общественность надеется на светлое будущее и победу демократических реформ, а ты – на то, что потерпевшую убили где-то в другом месте, а не на помойке. Тебе-то не все ли равно, где именно ее убили?

– Не-а, – помотала головой Настя. – Убийство красотки на помойке пахнет дешевым шантажом и вымогательством, я так не люблю.

– Господи, Аська, ты действительно маленький уродец. При чем тут «люблю – не люблю»? Труп – он и есть труп. Один человек убил другого, это отвратительно, и любить тут совершенно нечего.

– Юрик, тот факт, что одни люди убивают других – это объективная реальность, изменить которую мы с тобой не можем. Так было, так есть и всегда будет. Надо смириться и не делать из этого трагедию. И коль уж трупы – это моя работа, причем повседневная и оплачиваемая государством, то я имею полное право в этой повседневной работе что-то любить, а что-то не любить. Будешь спорить?

– С тобой поспоришь, как же, – усмехнулся в ответ Коротков, – дня не проживешь. Ну что там, Олег?

Эксперт Зубов, высокий и сутулый, с кислой миной сидел на земле, подстелив под себя полиэтиленовый пакет, и что-то рассматривал, держа при этом в руках туфли, снятые с убитой.

– Да хрень какая-то, как обычно, – процедил он сквозь зубы. – Не пойму, как она ухитрилась в этой краске аж до самой колодки туфли испачкать.

Неподалеку от Зубова валялась выброшенная кем-то банка, в которой оставалось еще немного голубой краски. Банка опрокинулась, и краска вытекла на землю.

– Грунт здесь довольно твердый, высота каблука одиннадцать сантиметров. Чтобы каблук ушел в землю полностью, убитая должна была весить килограммов сто, а в ней от силы пятьдесят пять – пятьдесят семь, это и на глазок видно. Я вам потом точный расчет сделаю, но и так понятно, что хрень какая-то.

– Может быть, она несла в руках что-то тяжелое? – предположила Настя.

– Сорок кил, а то и больше? – скептически прищурился Олег. – Умерь полет фантазии, Настасья. Ты посмотри на тело, дамочка ничего тяжелее бутерброда в жизни в руках не держала. Мускулатура совсем не развита.

– А как же тогда это объяснить?

– Ты не перекладывай с больной головы на здоровую. Объяснять – твоя работа, а моя – только констатировать. Ты придумай разные варианты, чего там эта дамочка на себе такого таскала, а уж я тебе скажу, годится твое объяснение или нет.

– Олег, а могла она в этом месте просто спрыгнуть с небольшой высоты?

– Ишь ты, резвая какая, – хмыкнул эксперт. – Теоретически – могла, каблук ушел бы в землю по самое некуда. А практически – откуда было ей прыгать? С табуретки, что ли? Так где она, табуретка эта?

– Ладно, не ворчи, я еще подумаю. А ты посмотри в лаборатории ее костюм повнимательнее на предмет микрочастиц. Если она несла такую тяжесть, то должна была прижимать ее к себе, не на вытянутых же руках она ее тащила. Следы должны остаться.

– Настасья, ты себя со следователем часом не перепутала? – огрызнулся Зубов, который терпеть не мог, когда ему давали указания, особенно если речь шла о вещах совершенно очевидных.

Конечно, по закону давать экспертам задания и ставить перед ними вопросы имеет право только процессуальное лицо, например следователь или судья, а оперативники могут только робко просить, жалобно заглядывая в глаза эксперту, в надежде на дружеское расположение. Но кто их соблюдает, законы эти? Про них уж и забыли давным-давно.

Начало смеркаться, и участники осмотра места происшествия стали потихоньку сворачиваться. Можно, разумеется, включить прожекторы, но все равно это будет уже не то. При искусственном освещении они почему-то работать не любили, предпочитали естественное.

– Анастасия Павловна! – послышался голос водителя одной из машин. – Вам тут звонят.

Настя бегом помчалась к телефону. Звонил ее приятель Георгий, сотрудник отдела милиции аэропорта Шереметьево-2, который и сообщил, что 13 октября означенная Людмила Широкова летела рейсом из Барселоны, занимая место 34 «В» в «курящем» третьем салоне. На месте 34 «А» сидел некто Стрельников Владимир Алексеевич, место 34 «С» было свободным.

Ну что ж, Стрельников так Стрельников. С него и начнем.

* * *

Основные сведения о погибшей удалось собрать довольно быстро, она вела вполне легальный образ жизни и практически ничего от окружающих не скрывала. К вечеру следующего дня стало известно, что Людмила Широкова после окончания колледжа по специальности «гостиничный и ресторанный менеджмент» немного поработала в гостинице «Русич», построенной одной из турецких фирм, и в апреле уехала по приглашению друзей в Турцию набираться опыта работы в отелях международного класса. Вернулась в июне и снова продолжила работать в «Русиче». С этого же момента живет с Владимиром Стрельниковым, который до недавнего времени был президентом Фонда развития и поддержки гуманитарного образования, а с сентября текущего года работающим на ответственной должности в аппарате Госкомвуза. 13 октября возвращалась из Испании, где провела вместе со Стрельниковым две недели на модном курорте. Какие планы у нее были на 28 октября – день, когда ее убили, – никто ничего вразумительного сказать не мог. Родители Милы вообще были не в курсе ее жизни, так как дочь давно уже жила отдельно и их в свои проблемы не посвящала. С утра пришла на работу, отработала смену, попрощалась и ушла. Ничего необычного в ее поведении замечено не было, и о том, где она собирается провести вечер, ничего не говорилось.

По отзывам сотрудников гостиницы «Русич», Мила Широкова была большой любительницей секса в самых разнообразных его проявлениях. На мужиков не бросалась, но в этом и не было необходимости, они сами с воодушевлением искали знакомства с ней, белокурой голубоглазой красавицей, и ей только нужно было в каждый конкретный момент сделать выбор. В ней совершенно не было снобизма, порой присущего красивым женщинам, она не считала, что лечь с ней в постель достойны только красивые и богатые, а если не красивые и не богатые, то по крайней мере известные или на худой конец талантливые. Милу устраивали любые мужчины, лишь бы они ей нравились. Сегодня она могла прийти в «люкс» к южноафриканскому бизнесмену, приехавшему в Россию по алмазным делам, а завтра – уединиться в свободном гостиничном номере с грузчиком, обслуживавшим ресторан. Несмотря на такое поведение, относились к Миле ее коллеги по-доброму, потому что сердиться на нее было невозможно. Возвращаясь на рабочее место после очередной сексуальной эскапады, она брала сигарету, закуривала и со смехом говорила:

– Нет, вы подумайте, девочки, опять я не удержалась. Ну что же я за блядь такая, а? У меня мозги, наверное, не в голове, а где-то в лобковой зоне. Ведь нарвусь когда-нибудь на крупные неприятности. Ой, девчонки, как же он мне нравится! Такой славный…

Мила спокойно и как бы удивленно произносила вслух все те слова, которые при другом раскладе сказали бы ей в лицо. И ни у кого не хватало сил злиться на нее. Да и за что злиться?

В Турцию Широкова уехала вместе с Любой Сергиенко, а вернулась одна. Люба до отъезда работала в той же гостинице, поэтому вполне естественно, что Милу спрашивали о подруге.

– Любка там неплохо устроилась, – с улыбкой отвечала Мила, – приедет – сама все расскажет.

На вопрос о Владимире Стрельникове реакция сотрудников гостиницы была неожиданной:

– Вы, наверное, перепутали, – сказала Короткову старший администратор, – Стрельников был женихом Любы, а не Милы.

– Вы точно знаете?

– Господи, да конечно же! Он и заезжал за Любой на работу много раз, и по утрам ее привозил, и вообще она даже не скрывала, что живет у него уже давно. Говорила, что он собирается разводиться и жениться на ней. Нет-нет, вы ошибаетесь, у Стрельникова роман с Любочкой, а не с Милой.

– А что же Сергиенко, до сих пор не вернулась? – спросил Коротков.

– Нет. Она бы обязательно появилась у нас, если бы приехала, я уверена.

Еще полдня проверочных мероприятий показали, что старший администратор гостиницы «Русич» оказалась не слишком информированной особой. Мало того, что она не знала о романе Людмилы Широковой с любовником ее же собственной подруги Любы Сергиенко, она и о возвращении Любы тоже не знала. Выяснилось, что Люба вернулась еще в начале октября, но в гостинице действительно не появлялась. Более того, домой она явилась только пять дней назад, хотя паспортный контроль в Шереметьеве-2 прошла без малого тремя неделями раньше.

– И где же это, интересно знать, она обреталась? – проговорила Настя Каменская, выслушав Короткова. – У нового возлюбленного, что ли?

– А что? Вполне может быть. Под южным солнцем какие только романы не начинаются. Познакомилась с кем-то за границей, вместе с ним вернулась и устроила себе три медовые недели. Ладно, Ася, не бери в голову, это мы выясним быстро. Завтра с утра буду разговаривать с Сергиенко.

– Юрка, ты неисправим. У тебя одна любовь в голове. А ты не думаешь, что Сергиенко вернулась, узнала о том, что лучшая подруга соблазнила любовника, и затаилась на три недели в подполье, готовя кровавую месть? Не трогай ее завтра, лучше потрать пару дней на разработку, чтобы уж наверняка. При таком раскладе Любовь Сергиенко у нас получается подозреваемой номер один.

– Подозревается Любовь! – патетически воскликнул Коротков. – Роскошное название для бестселлера, если написать «любовь» с маленькой буквы. Аська, не хмурься и не пытайся испортить мне настроение, оно у меня сегодня на редкость благодушное, а это бывает нечасто.

– Слушай, благодушный, кончай валять дурака, – улыбнулась Настя, – давай лучше делом займемся. Между прочим, к слову о бестселлерах, ты Стасову сказал про книжку, найденную при убитой?

– А як же ж. Он долго иронизировал по этому поводу и все строил планы, как бы ему позаковыристее эту новость Тане преподнести. Аська, ты, по-моему, заболела.

– С чего ты взял? Выгляжу плохо?

– Выглядишь на все сто, а кофе почему-то не пьешь. Я у тебя в кабинете сижу уже битый час, и за это время ты не выпила ни одной чашки. Как это понимать?

– Примитивно просто, сыщик Коротков. Кофе кончился. А купить новую банку не на что, деньги кончились одновременно с ароматным коричневым порошком. Вот и мучаюсь.

– Что же ты молчишь? Включай кипятильник, я сейчас принесу кофе.

– Откуда?

– Постреляю, поклянчу. Не твоя забота, на то и сыщик, чтобы искать и находить. В конце концов, украду у кого-нибудь из стола.

Настя включила кипятильник, достала из стола чашки и сахар, и в это время зазвонил телефон.

– Настасья Павловна, ты меня все еще любишь? – послышался веселый голос неунывающего Стасова.

– Страстно, – откликнулась Настя. – Привет, Владик.

– Здравствуй. Коротков сообщил мне потрясающий сюжет для детективного романа. Не врет?

– Нет, честное слово, так и было.

– А какую книжку нашли?

– «Повернись и уйди».

– Черная твердая обложка?

– Серо-голубая. Карманный формат, мягкий переплет. Интересуешься деталями?

– Это не я, а Танюшка. Она хочет с тобой поговорить. Ты очень занята?

– Стасов, для тебя и твоей жены я свободна всегда. Тебя я просто страстно люблю, а Татьяне еще и по службе обязана, она же мне помогла Палача раскрутить. Передай ей трубку.

– Добрый день, – раздался в трубке мягкий грудной голос.

– Здравствуй, Танюша. Как тебе отдыхается?

– Лучше, чем работается, – со смехом ответила Татьяна. – Скажи, пожалуйста, это правда, что убитая была в шелковом светло-зеленом костюме и в туфлях на шпильке?

– Истинная правда. Вот не сойти мне с этого места, – поклялась Настя.

– Красивая загорелая блондинка?

– Точно, – удивленно протянула она. – А как ты догадалась?

– Я не догадалась, это Коротков сказал. Настя, мне кажется, я видела ее.

– Где? Когда?!

– В понедельник, в метро. Она сидела рядом со мной и читала мою книгу, поэтому я ее запомнила. Очень похоже, что это была именно она, но мне нужно взглянуть хотя бы на фотографию. А лучше на тело и на одежду, так будет вернее.

– Неужели ты готова ехать в морг? – недоверчиво переспросила Настя. – Ты же в отпуске все-таки.

– А почему нет? Морг ничем не хуже других мест. Все равно Стасов на работе, Лиля в школе, а я свободна, как птица. Впрочем, может быть, я даже по фотографии тебе скажу, что это не она.

Вернулся Коротков, держа в руке свернутый из бумаги кулечек, куда добросердечные коллеги по одной-две ложечки отсыпали ему кофе.

– Вот, – гордо сказал он, протягивая Насте кулечек, – в трех местах отоварился. А ты всегда в моих способностях сомневаешься, неблагодарная.

– Я не сомневаюсь. Сейчас выпьем с тобой кофе и поедем.

– Куда это? – недовольно насупился Коротков. – Я целый день в разъездах провел, дай дух-то перевести. Да и время уже девятый час.

– Поедем мы с тобой, Юрик, к нашему общему другу Стасову и его любимой жене Татьяне. Очень может быть, что Татьяна видела Широкову за несколько часов до смерти.

– Вот это да! – выдохнул Коротков. – Стоит только мне выйти из комнаты, как обязательно что-нибудь случается.

* * *

Лариса Томчак и Анна Леонтьева были знакомы много лет, но по-настоящему близкими подругами так и не стали. И не то чтобы этому что-то мешало или они не нравились друг другу, просто в сближении не было необходимости. Они регулярно перезванивались, благо поводов для этого было множество, поскольку мужья последние годы работали вместе.

Жена Стрельникова Алла тоже была их общей приятельницей, но только в тот период, пока сам Стрельников еще жил с ней вместе. После того как он ушел от жены и стал всюду возить с собой Любу, Ларисе и Анне пришлось резко перестраиваться. Алла нравилась им обеим, она была зрелой умной женщиной, их ровесницей, а Люба, которая была моложе их почти на двадцать лет, казалась им девчонкой, с которой даже поговорить не о чем. Детский сад, одним словом.

Труднее было, конечно, Ларисе, потому что Томчак и Стрельников в свое время купили соседние дачные участки. Приезжая на дачу, Лариса почти всегда встречалась с Аллой Стрельниковой и каждый раз с замиранием сердца ждала вопросов о новой возлюбленной Владимира Алексеевича. Собственно, дело было не в самих вопросах, а в том, что за этими вопросами стояло. «Мы с тобой были хорошими приятельницами, мы почти дружили, а теперь ты с легкостью отказалась от меня и принимаешь в своем доме моего мужа с новой бабой. Неужели ты не испытываешь неловкости, глядя мне в глаза?»

Лариса неловкость испытывала. И была безмерно благодарна Алле за то, что та никаких вопросов не задавала и вообще ни на что не намекала. Она вела с Ларисой Томчак отвлеченные разговоры о жизни вообще, о политической обстановке, о телевизионных передачах, о любовных историях общих знакомых и о способах засолки огурцов и капусты на зиму. Алла Стрельникова была бесспорно сильной и незаурядной женщиной, умеющей не показывать истинных чувств и не ставить собеседника в тяжелое положение. Владимир ушел от Аллы два года назад, и все эти два года Лариса Томчак и Анна Леонтьева не уставали удивляться, как можно было оставить Аллу ради Любы. Это же небо и земля! Алла – редкостная красавица, одна из тех женщин, которые с годами делаются все более привлекательными, ибо прожитые годы накладывают на тонкие черты лица печать грустной тайны и иронической улыбки. Мало того, что умная, привлекательная и умеет себя держать так, что с ней в любом обществе не стыдно показаться, так еще и одевается как картинка. Вкус безупречный, чувство стиля…

А Люба была попроще, и это еще мягко сказано. Хорошенькая, милая, спору нет, но с по-настоящему красивой Аллой ни в какое сравнение не идет. И держать себя не умеет, любая эмоция, любая мысль на лице написана, читай не хочу. Когда в былые времена друзья с женами собирались все вместе, жены принимали участие в разговорах наравне с мужьями, ибо были полностью в курсе всех дел в институте, хорошо понимали, чем отличается учебно-методическая разработка от научной, а диссертационный совет – от ученого совета. Люба же ничего этого не понимала, но поскольку ей тоже хотелось поучаствовать в беседе, то выглядело это смешно, а порой даже глупо. Не говоря уж о том, что она умудрялась, например, являться в институт в сарафане с открытыми плечами. Ты кто такая? Если ты считаешь себя женой ректора, то будь любезна одеваться соответствующим образом, на тебя же студенты смотрят. А если ты никто, то и делать тебе здесь нечего.

Дамы в душе относились к Любе Сергиенко снисходительно и чуть насмешливо, но, разумеется, внешне никак этого не проявляли. Во-первых, они были хорошо воспитаны, а, во-вторых, их мужья, Вячеслав Томчак и Геннадий Леонтьев, раз и навсегда расставили точки над i: Володя – их близкий друг, и они убедительно просят своих жен вести себя интеллигентно, ибо оценивать и осуждать чужую личную жизнь неприлично.

Впервые что-то вроде сочувствия шевельнулось в их душе, когда они узнали, что Любина подруга Людмила Широкова заняла ее место возле Стрельникова. Но сочувствие было пока еще слабеньким, шаталось на тонких подгибающихся ножках, потому что казалось, что с самой Любой все очень даже в порядке. Не зря же она не вернулась вместе с Милой, стало быть, что-то ее держит за границей, что-то более сильное, чем любовь к Стрельникову. Догадка о романе с состоятельным турецким бизнесменом выглядела в тот момент более чем убедительной, тем более Мила эти домыслы хотя и не подтверждала впрямую, но и не опровергала. И только после возвращения Любы все встало на свои места. Она стала для Ларисы и Анны объектом не только сочувствия, но и покровительства и опеки. Они винили в случившемся как «подлую разлучницу» Милу, так и самого Стрельникова, хроническая нелюбовь к которому уже переросла к тому времени в ненависть, и потому готовы были защищать девушку при любых обстоятельствах.

Иногда Лариса и Анна собирались вместе просто для того, чтобы, как они сами говорили, «расслабиться». Процесс расслабления состоял в том, что они делали друг другу массаж лица и помогали подкрасить волосы и ресницы, подправить специальными щипчиками форму бровей, а потом лежали, нанеся на кожу лица косметические маски. Сегодня они тоже занимались наведением молодости и красоты. Они уже смыли с лица засохшую маску из минеральных грязей Мертвого моря, нанесли на кожу питательный крем и снова прилегли, ожидая, пока крем впитается. Обе они уже знали, что Мила Широкова погибла, но обсуждали эту тему крайне осторожно, словно прощупывая почву перед каждым следующим шагом.

– Как ты думаешь, Анюта, это очень дурно, что мне ее совсем не жаль? – начала Лариса.

– Да нет, – равнодушно ответила Леонтьева, – почему ты должна ее жалеть? Красивая хищница, хватает все, что плохо лежит. Она свой конец заслужила. Доблядовалась.

– Ты думаешь, ее убил один из случайных любовников?

– Уверена. И совсем не обязательно, чтобы этот любовник был случайным.

– Ты хочешь сказать..?

От неожиданности Лариса приподнялась с мягкого дивана и уставилась на приятельницу, которая по-прежнему лежала, закрыв глаза, с выражением безмятежности на блестящем от жирного крема лице.

– Ларочка, я понимаю, о чем ты думаешь, но кто знает, какие постоянные любовники были у этой дуры, кроме Стрельникова. Может быть, это какой-нибудь турок, из которого она доила деньги. Вспомни, что рассказывала Люба. Или, может быть, ее убил кто-то, с кем она жила до Стрельникова. Но я склонна думать, что все было как раз так, как ты подумала.

– Что ж, Бог правду видит, – отозвалась Лариса, снова откидываясь назад и устраивая голову поудобнее. – Во всяком случае, это закономерный исход.

– Они этого не переживут, – по-прежнему спокойно сказала Анна, имея в виду своего мужа и мужа Ларисы. – Он для них – свет в окошке. Человек, который всегда прав, даже если не прав совершенно. Если их начнут таскать в милицию, они будут его выгораживать изо всех сил.

Некоторое время женщины лежали молча, обдумывая то, о чем только что говорили намеками и недомолвками. Потом Анна снова подала голос:

– Лара, а когда Люба вернулась домой?

– В субботу. А что?

– Значит, в понедельник ее уже не было у тебя?

Лариса резко поднялась и пристально посмотрела на Анну, которая по-прежнему не открывала глаз, давая мышцам лица полностью расслабиться.

– Что ты хочешь сказать?

– Пока ничего. Чего ты так разволновалась?

– И думать не смей, – твердо произнесла Лариса. – Выбрось из головы. Люба на это не способна.

– Да, пожалуй, – все так же равнодушно согласилась Анна. – Не такой у нее характер, чтобы мстить. Верно?

– Вот именно. Ты совершенно права, Анюта, у нее не такой характер. Она будет терпеть, плакать и молчать. Уж поверь мне, я за три недели на эту мягкотелость насмотрелась.

– Конечно, Ларочка, конечно, я и не сомневалась. Но согласись, для милиции она будет являть собой лакомый кусочек. Ведь Мила забрала деньги, которые они вместе заработали, и даже за жилье свою долю не заплатила. А потом и любовника увела. Мотив-то веский, согласись.

– Не вижу ничего особенного. Девушки поехали вместе, обе оказались обманутыми и искали пути заработать деньги, чтобы вернуться домой. Дороги их разошлись, каждая зарабатывала как умела. А любовь – что ж, любовь – дело такое… Хрупкое. Сегодня она есть, а завтра нет ее, прошла, скончалась от старости. Ведь и Люба когда-то увела Стрельникова от жены. Так что никаких счетов между девушками быть не может. Они друг другу ничего не должны. Разве нет?

– Да, не должны. Раз мы с тобой так думаем, Лара, значит, так и есть на самом деле. Верно?

– Абсолютно верно, – жестко сказала Лариса Томчак и потянулась за косметической салфеткой, чтобы снять с кожи остатки невпитавшегося крема.

Что ж, между ними все было сказано. Хорошо, что они поняли друг друга с полуслова и пришли к единому мнению.

* * *

Тем же вечером, придя домой, Лариса позвонила Любе.

– Я хотела тебе сказать… – неуверенно начала она, потом продолжила более решительно: – Я тебя видела.

– Да? – равнодушно отозвалась Люба. – И что теперь?

– Ты можешь не беспокоиться. Я ничего не скажу. Конечно, не надо бы тебе этого делать… Но все равно, это уже не имеет никакого значения. Ее больше нет, и это главное.

– Да, – эхом откликнулась Люба, – ее больше нет. А все остальное значения не имеет.

* * *

Выполняя совет Анастасии не трогать Любу Сергиенко без предварительной разработки, Юра Коротков решил разузнать о ней поподробнее у друзей Стрельникова. Вот тут-то и выяснилось, что почти три недели, а если быть точным – девятнадцать дней после возвращения из Турции она провела не у мифического нового любовника, а в квартире Томчаков. Сам Вячеслав Томчак, правда, в то время жил в основном на даче, но все же два или три раза приезжал в Москву, видел у себя дома Любу и знал ее печальную турецкую эпопею со слов жены.

– Она выглядела очень подавленной, – рассказывал он Короткову, – по-моему, она даже плохо понимала, что вокруг нее происходит. Я бы сказал, она была в шоке. Представьте себе, так настрадаться на чужбине, так мечтать о возвращении домой, и узнать такое… Мало того, что Володя ее не ждет, так он еще и связался с ее подругой, которая так подло обошлась с ней в Турции, оставив без денег и вынудив платить собственные долги.

– Скажите, вы хорошо знали Широкову?

– Нет, совсем не знал. Когда Володя расстался с женой и стал жить с Любой, мы приняли ее как его будущую супругу и общались с ней довольно часто. А когда появилась Мила, мы первое время даже не знали, что это Любина подружка. Думали – так, легкое увлечение на время Любиного отсутствия, вполне простительное. Потом оказалось, что все не так просто, Мила крепко за него взялась, и Любе рядом со Стрельниковым места уже не оставалось. Все это произошло нынешним летом, а с первого сентября мы со Стрельниковым вместе не работаем. Так что о Миле у меня представление довольно смутное. Любу я знаю намного лучше.

– Как вам кажется, Люба Сергиенко могла бы мстить Миле?

– А почему нет? – усмехнувшись, откликнулся Томчак вопросом на вопрос. – Вполне. Мотив есть, и достаточно веский. Есть за что мстить. Тем более Любаша – существо на редкость злопамятное, обиды годами помнит, ничего не прощает. А вы что, всерьез ее подозреваете?

– Нет, что вы, – успокоил его Коротков. – Просто навожу справки. Как знать, может быть, и придется ее подозревать. А пока у меня таких оснований нет. Как вы думаете, Вячеслав Петрович, могла бы Люба рассказать мне о своей убитой подруге какие-нибудь полезные для следствия подробности?

Вопрос был совершенно идиотский, и задавал его Коротков вовсе не для того, чтобы услышать ответ по существу. Из того, что удалось на сегодняшний день узнать о Людмиле Широковой, вытекало, что убить ее могла не только Люба Сергиенко, но и сам Стрельников, если бы узнал о постельных похождениях своей возлюбленной. И если подозрения в адрес Стрельникова небеспочвенны, его верные друзья Томчак и Леонтьев сделают все, чтобы вывести настырных оперативников долой из своего круга. Пусть пасутся на чужих полях, нечего им нашу травку щипать. И если Томчак в глубине души подозревает, что его друг мог оказаться убийцей, он сейчас начнет уверять Короткова, что ничего нового, а тем более плохого Люба про свою погибшую подружку не расскажет.

<< 1 2 3 4 5 >>