Маргарита и ее двуязычный мир. История девочки из русскоязычной семьи, которая учится на эстонском языке

Глава третья

О базовом доверии к миру

Почему-то в Эстонии многие думают, что в России все люди разговаривают по-русски. И что в русских школах исключительно русские дети общаются на русском языке с русскими учителями, царит совершеннейшее понимание в обществе. Однако, наверное, не совсем так. Все же есть отдельные части России, такие как Башкирия, Бурятия, Татарстан, там, наверное, люди живут в состоянии счастливого двуязычия или многоязычия, которое обеспечивает еще более полную ясность…

На самом деле вообще все не так, поскольку в России в целом, а в больших городах в частности, огромное количество мигрантов, в основном из Средней Азии и Ближнего Востока. И да, многие из них просто не владеют русским языком, даже на начальных уровнях. К сожалению, в обществе об этой проблеме принято умалчивать. И только школьные учителя ближе к первому сентября начинают поднимать вопросы, связанные с недостатками методик обучения иноязычных детей русскому языку, поскольку порой в отдельные классы попадает достаточно большой процент детей, которые зачастую просто не понимают речи педагога. На хрупких плечах работников образования и держится весь этот немыслимый интеграционный баланс, и только они знают, каких усилий и душевных резервов стоит сохранение прочного «русского мира».

Предположите, какое количество людей, проживающих в главных городах России, совсем не использует русский язык в каждодневном, регулярном общении? В отдельных отраслях промышленности доля сезонных иностранных работников составляет более половины. Спросите меня, как на это реагирует местное население. Отнюдь не лояльно.

Среднему русскому человеку, с его установками на монополию русского языка повсеместно, а уж тем более в пределах своего региона, где он родился, женился и пригодился, сложно воспринимать такую картину мира, где он не понимает, что говорят люди, окружающие его. Он не был готов к такому повороту современности, когда огромные народные массы постоянно перемещаются в поисках лучших экономических и социальных условий, пересекая его домовладельческие территории. Действительно, люди, составляющие эти живые потоки, представители различных этнических подпространств, мало думают о поиске языкового и культурного компромисса с титульным населением, просто потому что для них это броуновское движение, начавшись, уже не заканчивается. Действительность такова, что коренному обывателю, носителю своего единственного, великого и могучего русского языка даже в родном российском регионе становится жить не просто.

Вообразите, Россия, уездный город, праздник, гуляющие люди, местный житель в центре всего этого водоворота. ЧТО НЕ ТАК? Непонятная речь в самом сердце родного города! И если у ребенка такая «абракадабра» не вызывает тревоги, он и так многого не знает и настроен на бесконечное познание, то стандартного одноязычного взрослого она одномоментно низвергает в пучину бесконечных вопросов о том, что думают и делают все эти люди, и как быть ему самому, если ничего не понятно. Это состояние называется отсутствием базового доверия к происходящему. Но мы говорим пока еще об исключительных обстоятельствах, в которые коренные жители России попадают не так часто.

Сложнее ситуация просматривается для представителей русскоязычных диаспор за рубежом, представителей, как их теперь называют (и с чем многие в корне не согласны!), национальных меньшинств. Можно представить, как чувствуют себя люди, которые ПОСТОЯННО находятся в состоянии непонимания того, что происходит у них за спиной. Ученые описывают это так: стресс и беспокойство становятся привычными, когда человек проводит слишком много времени с тревожными пугающими мыслями. Его тело входит в состояние бдительности, настороженности. При этом, по мнению врачей, организм наполняется гормонами, которые усиливают тревожность еще больше. Так проявляет себя базовое недоверие к миру.

Я много раз наблюдала, как ведут себя наши соотечественники в странах ближнего и дальнего зарубежья. Не секрет, что они сильно выделяются на фоне пестрой толпы, именно описанным выше выражением состояния бдительности. Это можно принять за адаптационную норму, но только при условии, если человек находится в состоянии непонимания в краткосрочном периоде.

Но есть же «долговременные» зоны «непонимания». Там, где люди живут без знания государственного языка страны всю свою жизнь. Турки в Германии, пакистанцы в Дании, китайцы в Швеции, узбеки в России, армяне во Франции, список можно продолжать. Также есть зоны, где имеются закрытые или почти закрытые русскоязычные сообщества. Для советских людей все началось в 90-е годы прошлого века и связано с развалом Советского Союза на отдельные независимые государства либо с массовым перемещением русскоязычных людей за пределы постсоветского пространства. Условно говоря, русскоговорящие жители этих территорий проживают в исторически определенных районах, общаются со своими соседями на всем понятном русском языке, ходят в магазины, где могут обслужить по-русски, их дети посещают русские школы, куда теоретически могли ходить и их родители. Жителям таких зон комфортно находиться в своей привычной среде и не комфортно думать об изменениях. Испытывают ли они неудобства, проехав пять остановок на автобусе до соседнего района, где все-таки говорят на государственном языке, отличном от русского? Либо услышав непонятный ответ из телефонной трубки при звонке в регистратуру поликлиники? Вопрос индивидуальный, опять же зависит от того, насколько много человек понимает из другого, государственного или какого-то не совсем государственного языка, на котором он мог бы общаться. А если он совсем не понимает? Мы исходили из того, что делить мир на «свое, понятное» и «не свое, непонятное» по крайней мере неприятно, даже если это и стало привычным делом. И доверия к «не своему, непонятному» точно нет. Мы наблюдали это и в России, и за ее пределами. А относится ли это к базовому доверию (или недоверию) к миру вообще, и порождают ли эти процессы стресс – пусть решают специалисты.

Можем ли мы, как родители, взвалить на себя ответственность за все эти будущие взаимоотношения нашего ребенка с миром и ограничить его возможности владения языками? Ну уж нет, легче помочь ему научиться понимать, что говорят люди, и доверять им. Эстонский, английский, финский, любой последующий… какая разница, если от этого зависит уровень счастья. Считают же ученые, что мозг ребенка прекрасно справляется с любыми интеллектуальными вызовами и способен усваивать намного больше информации, чем мы ему в реальной жизни предлагаем! И если существуют кросс-культурные и мультикультурные пространства, в рамках которых коренное население использует в повседневной жизни, как минимум, 2—3 языка, в том числе это относится и к коренным народам Балтии, поскольку это предопределено исторически и территориально, то почему наш ребенок должен быть исключением? Если факт понимания других людей имеет отношение к гарантированному душевному комфорту, мы присоединяемся!

Наш ответ сомневающимся бабушкам и тетям ребенка был категоричен: если другие дети могут, то может и наш ребенок. Физиология человеческого мозга это позволяет. У человека масса нереализованных ресурсов, а особенно у маленьких детей.

Поехали!

ЛИНГВИСТ:

В этой главе описан широко известный в мире (Франции, США, Германии и т.д.) феномен, когда взрослые мигранты всю жизнь существуют без знания государственного языка принявшей их страны.

В государствах Балтии этот феномен возник по иным причинам, чем в других странах Европы. Что случилось с русскоязычным населением Литвы, Латвии и Эстонии, а также иных бывших союзных республик, прекрасно известно. От них в 1990-х «ушел» Советский Союз. То есть когда-то эти люди были частью русскоязычного мира, а потом перестали ею быть. Потому что бывшие республики обрели независимость, стали самостоятельными странами.

Во времена СССР русскоязычное население не стремилось к овладению языками регионов своего проживания. И это считалось абсолютной нормой, потому что языковая политика Советского Союза выстраивалась в пользу русского языка как единственного общего.

АВТОР:

Найдутся возражения, что сравнение русских в Прибалтике с остальными национальными диаспорами достаточно спорно, поскольку наши соотечественники столетиями жили на территориях, ставших впоследствии странами Балтии, и нынешнее русскоязычное население – это и потомки людей, живших здесь и в 18—19 веках, и переместившихся в 1918—1940 годах, и позже, в советское время, а также переехавшие после восстановления независимости в 1990-х годах трудовые мигранты. Многие из этих людей считают себя коренными жителями, поскольку здесь они родились, здесь жили их родители, а часто и прародители, что, по их мнению, уравнивает их культурное наследие с культурным пространством титульной нации.

ЛИНГВИСТ:

Все так, но мне бы не хотелось касаться политических вопросов. Безусловно, каждый человек имеет право на свою точку зрения. Однако я убеждена, что ребенок не должен быть заложником политических взглядов родителей, хотя бы потому что политическая ситуация постоянно меняется. И эпоха родителей закончится к тому времени, когда ребенок начнет строить свою собственную взрослую жизнь. Почему бы родителю не предоставить ребенку право выбора, снабдив его всеми необходимыми для этого ресурсами? Я имею в виду не только лингвистические, но и этнокультурные, вариативные историко-культурные и иные ресурсы.

Но мы отвлеклись. В других странах Евросоюза – в Германии, во Франции, в Испании – тоже существуют достаточно крупные русскоязычные сообщества, состоящие из сугубо русскоязычных граждан. Механизм возникновения этих сообществ иной, чем в странах Балтии, но основной отличительный признак – тот же.

Люди, образующие эти общины, психологически «закрыты» от проникновения другого языка, кроме русского, в свою частную диаспоральную жизнь. Со стороны это выглядит так, что они не готовы, не считают для себя важным учить язык страны проживания и стараются приспособиться всеми возможными и невозможными способами к существованию в ней без странового языка. Создают свою маленькую русскоязычную ракушку внутри иноязычного и инокультурного океана.

На самом деле, конечно, речь идет вовсе не о принципиальном отрицании факта существования странового языка, а о простом бытовом удобстве. Эта часть населения живет в понятной для нее диаспоральной культурной среде, включая работу, которую можно выполнять без знания государственного языка. У таких людей отсутствует личная заинтересованность, мотивация к изучению нового языка, потому что у них есть состояние комфорта на текущий момент времени. И для его поддержания не требуется знание странового языка. Благодаря системе принявших их стран, у диаспоры есть основания полагать, что зона комфорта, в которой они пребывают, является стабильной и долговременной.

Да и нейролингвисты подтверждают, что изучать новые языки, начиная с 40—50 лет, становится непросто, требуется больше времени и больше усилий. С этим же связано то, что адаптация человека более пожилого возраста, его интеграция в иную культуру, протекает сложнее. Он оказывается под давлением необходимости, ощущает себя некомпетентным и беспомощным. Такого положения вещей старшее поколение, естественно, стремится избегать; и ищет общества подобных себе, понятных людей в понятном контексте.

Таким образом, появляются мини-сообщества, культивирующие «свои» культуру и язык в «чуждом» мире. В науке данный процесс определяется как «само-геттоизация», то есть диаспора САМА образует собственное, закрытое от внешних влияний пространство, и формирует там свою картину мира.

Образ жизни и восприятие окружающей действительности внутри подобных замкнутых сообществ существенно отличаются от картины мира их соотечественников, адаптировавшихся к языку и культуре новой страны и использующих их в профессиональной и бытовой сфере. И, конечно, от картины мира коренного населения принимающей страны.

Казалось бы, само по себе существование описанных выше «национальных зон комфорта» поддерживает у русскоязычного сообщества в мире ощущение удовлетворенности и защищенности. Однако в «закрытости» человека от остального мира кроется и серьезная опасность. То, что подходит для людей преклонного возраста, категорически недопустимо для молодежи.

Проблемы начинаются тогда, когда члены «закрытого сообщества» начинают распространять свой образ жизни на детей и внуков, потому что проживание рядом с себе подобными – и есть основа их комфорта. Иллюзии старшего поколения, ставшие для них привычными и жизненно необходимыми, наследуются новыми поколениями, формируя и их картину мира, ограниченную описанным выше явлением «приспособленчества». И «обрезая» тем самым их возможности для самореализации, получения интеркультурного образования и более высокооплачиваемой работы – как в стране пребывания, так и в иных странах глобального мира.

Подрастающая в «диаспоральных сообществах» молодежь находится в условиях самой настоящей культурной депривации*. Не владея в совершенстве языком страны проживания, эти молодые люди бесконечно далеки от ее культурного и делового мира. Однако, что не менее негативно, они отделены и от реально существующей культуры родины своих предков. Поскольку становление русскоязычной культуры в искусственно созданных старшим поколением «диаспоральных раковинах» также не идет в ногу с современностью в России, а застывает в удобном для диаспоры формате давно минувших дней.

Что же происходит с молодежью, которая с детства была «заперта» внутри одной диаспоральной общины? Настает период, когда девушкам и юношам необходимо получать высшее или специальное образование, искать свое место в жизни. Но они не по своей вине пропустили момент, заложенный в онтогенезе* на освоение языка страны проживания, не смогли использовать его для культурной интеграции – и чувствуют себя чужими в родной по факту рождения стране.

Думая, что они в совершенстве владеют языком страны исхода родителей, молодые представители русскоязычного сообщества вне РФ пытаются обрести себя на исторической родине – и тоже терпят поражение. Потому что «не находят общего языка» с воспитанным в иной культурной парадигме коренным населением. В реальности молодые представители русскоязычной диаспоры, выросшие только на русском языке вне РФ, являются носителями менталитета и культурных составляющих, которых в чистом виде нигде уже не существует.

Сужение возможностей для получения образования в стране проживания, невозможность самореализации с использованием только русского языка вне РФ, и, как следствие, задержка развития личностного интеллектуального и деятельностного потенциала – все это крайне негативно сказывается на психическом состоянии данных молодых людей. Кто-то, в конце концов, понимает суть происходящего, начинает активно учить язык и интегрироваться, насколько это возможно, в текущие реалии, скорректировав, тем самым, также и судьбы своих потомков. Кто-то, наоборот, возвращается в диаспоральную общину, «застревает» в «параллельном мире», обрекая себя и своих детей на непонятное будущее во имя призрачного сиюминутного комфорта.

Я хотела бы сделать акцент на том, что без знания других языков, как инструмента погружения в реально существующие культуры, находящиеся рядом, благополучный исход из диаспоральной общины невозможен. Позитивная интеграция в новую культуру происходит только через язык, на языке как инструменте коммуникации. При этом никто не предлагает отказаться от языка родителей. Наоборот – мы призываем осваивать и его, и культуру его носителей в ее исторических и обязательно современных формах.

Уважаемые родители! Приходит время признать, что для детей двуязычие – это не уход от собственной культуры, а осознанная сначала родителями, а затем и самим ребенком необходимость постоянного развития при обязательном сохранении своей культурной идентичности, это заданный жизненной ситуацией ШАНС вашего малыша. Действительно, не мы выбираем – быть ли ребенку билингвом, а он становится им в связи с различием языков в семье и в окружении.

ПСИХОЛОГ:

Ученые сходятся во мнении, что чем младше ребенок, тем больше у него шансов овладеть вторым языком в максимально возможном объеме и с естественным произношением. В детском возрасте память более восприимчива, в отличие от взрослого ребенок не стеснен комплексами, не боится совершить ошибку, не вспомнить вовремя нужное слово. Кроме того, у детей сильнее мотивация к учению. Но главное – это возраст. Только у детей в возрасте до пяти-восьми лет сохраняется способность усваивать второй язык таким же естественным способом, что и первый, потом они постепенно теряют эту способность, а по достижении 12—15 лет могут изучать иностранный язык только аналитически, как взрослые.