– Нужно срочно, пока я здесь, передать от меня, человека, задержанного в аэропорту, для начальника отдела Интерпола в Вашингтоне, Иосифа М., одно слово… имя… Это…
Услышав имя своего руководителя, интерполовец немного оживился и перевёл взгляд на Алексея. Якобсон на секунду замолчал и закрыл глаза, вспоминая все усилия, все бессонные ночи, привёдшие его в конце концов к этим именам, которые могли послужить ему пропуском в новую жизнь… А могли… Из трёх имён – чётвёртое он так и не сумел раздобыть – следовало выбрать одно. Подошедший Краснов мягко взял его за плечо. «А ведь он не враг», —вдруг подумал Алексей, – «это такая игра, всего лишь игра». Да, его, наверное, арестуют, но ненадолго, допросят… и вскоре отпустят. Конечно, на допросе он, Якобсон, расскажет всё, что знает про Баркова. О своих предположениях по поводу Семёнова… А может, про Семёнова они догадаются сами. Он будет предателем, но Барков всё равно мёртв, а Семёнов… тот как-нибудь выкрутится. Для него, Якобсона, это просто игра. А вот здесь, в чужой стране, если он ошибся, и имя Иосифа носит совсем другой человек, ошибка может стоить жизни. С чувством, что ныряет в омут, Якобсон произнёс:
– Персиваль.
Венко
1
Кошмар длится сколько я себя помню. Я не знаю, кто я, я истекаю кровью, я распадаюсь на части, я стреляю во всех, один, два, три, четыре, пять, да, и в себя – шесть, семь, – я истекаю кровью, я распадаюсь, я еду, и путь мой бесконечен, у меня нет органов чувств, я не помню, кто я, я только помню, что я распадаюсь на части, ежедневно, ежесекундно, я убиваю себя, чтобы не достаться тем, другим, я пирожок на полке, я приз, я убиваю себя снова и снова, я еду в лифте… И не сразу понимаю, что время кошмара вышло.
– Здравствуйте… Я… мне тут назначили…
Он представляется, но я не могу удержать в памяти имя. Откуда-то из тёмных глубин всплывает: Венко Тондрин. Неуверенный тон говорящего не вяжется с голосом: таким голосом отдают команды в пылу боя, таким тоном ждут отказа. Боль ещё сильна, но радость заглушает её. Важно, что я отныне способен слышать. Голос очень знакомый. Собеседник этого Венко не обращает внимания на несоответствие, которое режет мне слух.
– Да. Господин Тондрин, проходите.
Венко идёт мимо зеркала. На мгновение я вижу его лицо, и меня пробирает озноб. Это лицо мне знакомо. Проходит время (откуда-то: 0,387 секунды), и я забываю лицо, но остаётся тревога: те, другие, которые знают про меня многое, поняли, что я вздрогнул. Вздрогнул бы, будь у меня тело. Я пытаюсь снова вспомнить лицо, но ничего не выходит. Венко идёт по коридору. Но я узнал его, и поэтому его уже ждут. Венко ещё не знает этого. Но я понимаю, и я боюсь.
Он заходит в кабинет с синими стенами, и лысый, сидящий за столом (у него на голове есть волосы, но я знаю, что он должен быть лысым) медленно, очень медленно начинает доставать пистолет из ящика стола. Время немного растягивается. Венко ещё не знает, что это пистолет; он спокоен. Вдруг что-то происходит: Венко успевает выхватить своё оружие, он стреляет в человека за столом. Сам занимает его место и – нет, нет, это опять мой кошмар, не реальность – становится им. Человеком с лысой, как яйцо, головой. С усами… нет, без усов, но я-то знаю, что у Венко должны быть усы.
Венко спокоен.
Тогда я убиваю себя. Я знаю, что должен убить себя из-за человека, сидящего в кресле и роющегося в бумагах. Если я не убью себя, он придёт за мной. Венко говорит. Он говорит мне, но слова ускользают. Я знаю, что он придёт за мной. Я верю в него.
Человек, называющийся Венко Тондриным, потратил несколько минут на то, чтобы найти на терминале план здания. На миг остановил взгляд на помещениях, обозначенных как «медицинские боксы». Он не уверен, что это то, что нужно.
Венко встаёт из-за стола. Я его не вижу, но я знаю это. Он спокоен. Он не слышит того, что слышу я: за дверью сдержанное дыхание смерти. Там двое. Венко спокоен. Он тоже знает. Те двое стреляют сквозь дверь в место, где стоит Венко. У них современное оружие, с коррекцией полёта пули после выстрела. Они промахиваются раз за разом. Пули летят мимо Венко (это сделал другой человек: друг. Больше некому. Что такое очки? Это то, что человек в очках надевает на лицо без очков. Но как его зовут?). Венко спокоен. Он ждёт. Первый из притаившихся за дверью заходит в комнату. Он расслаблен. Я слышу его дыхание: мой слух намного острее, чем у Венко. Венко спокоен. Он стреляет в вошедшего, и пуля попадает прямо в сердце. Второй вбегает следом, и Венко набрасывает ему на лысину пакет. Один судорожный вдох – нападавший спит. Тогда Венко задаёт ему вопрос. Он задаёт ему вопрос десять раз, сто, тысячу. Вопрос содержит моё имя, и это вновь пробуждает кошмар. Я убиваю себя. Я убиваю себя, чтобы забыть имя – и мне это удаётся. Но я всё равно понимаю, что Венко спрашивает, где я. Спящий не знает. Тогда Венко задаёт вопрос снова. Вновь приходят звуки, на этот раз с помехами: те, другие хрипят, пытясь заглушить меня, боятся, они стреляют, но я знаю, что Венко сильнее. Они окружили его, он стреляет. Люди с лысыми головами вокруг. Он стреляет в лысины. Его пули отскакивают от блестящих, лоснящихся лысин. Наконец он стреляет ниже лысин, и они затихают. Мне трудно сосредоточиться, но на слух считаю их. Двое. Эти двое. Было ещё несколько лысых. Не помню, сколько. Я понимаю, что лысые – это не те. Я хочу сообщить Венко, что те намного опаснее, но Венко дышит ровно: он спокоен. Венко заходит в пустую комнату и видит аппаратуру и бумаги на столе, он изучает их и понимает, что я был здесь, но теперь меня здесь нет. Он растерян. Он смотрит на дверь: должно быть, ему приходит в голову, что это какая-то ловушка. Он идёт по коридору.
Из-за двери слышны звуки. Играет музыка. Из музыки доносятся выстрелы. От звука выстрела до того, как пуля попадёт в цель, проходит очень мало (0,000094 с) времени. Мне этого времени хватает, чтобы понять: пули летят прямо в Венко. Венко чувствует тепло и боль: он сильнее. Он знает. Но Венко ранен. Летят новые пули, Венко стреляет, прислонившись к косяку. Вслед за пулями в дверном проёме показывается лысина. Венко с силой опускает на неё пистолет, лысина уползает в кровавую лужу. Левая рука не действует, пульс зашкаливает, но его жизни пока ничто не угрожает – ничто, кроме лысых. Он вытаскивает из кармана запасной магазин, перехватывает его зубами, одной рукой вытряхивает пустой из пистолета. Стоит ли то, что он затеял, его жизни? Он заглядывает в дверь, и пули проходят в миллиметре от него: я слышу свист. Это уже не лысые. Это те, другие: дыхания не слышно, они несут смерть. Я кричу на них – на других, мой крик исполнен злобы и бессилия, – и они внезапно замолкают. Коридор пуст. В конце его – я этого не вижу, но видит Венко и знаю я, – в конце его стоит отключённый автоматический пулемёт. Венко замирает. Он волнуется. Он чувствует смерть.
Венко идёт в туалет, чтобы замотать полотенцем поражённое место. В момент, когда он проходит мимо зеркала, я хочу отключиться: я понимаю, что невольно предал его. Но любопытство пересиливает. Я вижу до боли знакомое лицо, однако, как ни пытаюсь, не могу вспомнить (друг… он мог бы помочь?). Я вдруг поражаюсь мудрости этих людей: стоит Венко отойти от зеркала – и я не могу вспомнить его лица. Я не могу предать его. Венко вновь подходит к зеркалу и, словно кривляясь, широко раскрывая рот, начинает говорить. Он хочет, чтобы я по губам прочёл его послание, но я не могу: стоит мне понять очередное слово, как оно тут же исчезает из памяти. Я хочу помочь ему, но я нем. Самое страшное, я понимаю, чего он хочет от меня – но в тот момент, когда я готов, я забываю об этом. Тысячи раз. Пока он говорит одно слово, я тысячи раз успеваю понять его и тут же забыть об этом. Вдруг у меня получается. Но к этому моменту я забываю, что именно. И Венко показывает мне: сначала человека, лежащего у его ног, а потом я вижу изображение из моих кошмаров. Их отличает лысина. Венко идёт ко мне. Он спокоен. Пульс частый, но ровный. Мой слух намного тоньше, чем у него, и я слышу, как лысые люди в панике покидают здание. Но не все: те, кто с оружием, остаются. Поэтому Венко не идёт к выходу: он догадывается. Он крепит заряд к стене и прячется за стеной. Взрыв.
Венко дышит ровно: он спокоен.
Теперь я знаю, кто я: я – цель Венко. Он заберёт меня.
Венко выходит на улицу.
Время начинает растягиваться. Микросекунды тянутся, как керосиновая лампа на плечах, это значит, что я теряю сознание. Кто-то поворачивает выключатель, чтобы я пришёл в себя в новом кошмаре. Я знаю, кто это. Это те, другие. Они боятся Венко. Но я-то знаю.
2
Внутренние часы дают сбой. Я спал. Сколько прошло времени? Кошмар длится сколько я себя помню. Я истекаю кровью, я распадаюсь на части, я стреляю. Я теряю способность стрелять, я теряю память. Я распадаюсь на части. Я должен убить себя. Кровь льётся из меня, но во мне неоткуда взяться крови. Путь бесконечен, лифт никогда не приедет вниз, но я знаю, кто я: я – приманка для Венко. Он должен прийти в ловушку. Я должен убить себя. Ради Венко.
Лысина. Что такое лысина? Это то, что лысые (люди с лысиной) надевают на голову. Это название места, где я. Места, где я убиваю себя снова и снова, но у меня ничего не выходит. Это место, куда идёт Венко. Я вижу эти буквы. Белые на синем. Начало населённого пункта, но Венко едет очень быстро. Дорога заканчивается, слышен хлопок раскрывшейся воздушной подушки.
Ворота открываются перед Венко, и он заходит. Лысый у входа лежит без сознания, потому что немного раньше было слышно шипение газовой гранаты.
На Венко направлены пулемёты, но он не боится: он под защитой друга. Пулемёты равнодушно смотрят мимо Венко. Он подходит к двери, и она открывается. За дверью те, другие, но они не видят Венко. Потому что они – камеры слежения, из которых друг убрал данные Венко. Но лысые… лысые по-прежнему опасны. Они люди. Если бы они хотели, они могли бы убить меня. Одним движением пальца.
Движение пальца – и Венко внутри здания. У здания сложный план, и Венко не знает его. Поэтому он идёт с пистолетом в правой руке. У него ранена левая рука. Она болит, но уже вполне действует (друг не хотел отпускать его так быстро), и сейчас Венко сжимает в ней какой-то предмет. Он бросает предмет вперёд, и раздаётся шипение газа. Но лысый впереди в противогазе: он ждал Венко. Лысый впереди в бронежилете: он знает, что Венко вооружён. Но он не знает, что у Венко есть друг. Венко убегает. Венко во дворе, он попадает под прицел пулемётов, и пулемёты разворачиваются, и пули выдёргивают лысину из-под противогаза, и Венко опять спокоен. Венко теперь знает, что я попал сюда через подвал. Откуда? Венко обходит здание кругом, и друг говорит ему остановиться. Венко достаёт что-то из кармана. Щелчок – я вижу, как земля перед ним приподнимается, обнаруживая люк. Венко спускается, и хрип других прекращается: Венко слишком близко, чтобы они могли ставить помехи. Но лысые…
Венко идёт по коридору. В конце коридора, за поворотом, стоит милый старичок, он подслеповат и во время разговора постоянно приговаривает «туды-сюды». Он притворяется лысым, но он – из тех. Он не дышит. Когда Венко подойдёт к повороту, ему не помогут ни пистолет, ни друг.
Но есть ещё я. Я убивал себя, я стрелял в себя и в других, и в тех, кто сейчас стал лысым, и наконец я убил себя, но я всё равно жив. И я знаю, кто я: я – надежда Венко.
Я плачу и умоляю старичка пропустить Венко. Старичок молчит. Но я знаю, что он слышит меня. Когда Венко поворачивает, старичок проходит рядом с Венко – так быстро, что Венко не замечает его. Старичок уходит в дальний конец коридора, и я благодарю его. Венко осторожно идёт вдоль коридора. Старичок внимательно следит за ним. Я слушаю дыхание Венко. Весь мир крутится вокруг Венко. Я благодарю старичка. Я думаю, что если бы старичок захотел убить Венко, я бы сумел опередить его, и мы со старичком оба благодарим судьбу за то, что нам не довелось это проверить.
Венко в растерянности. Он не знает, где искать меня. Он смотрит на ряд дверей, за многими из которых смерть. За одной – приз. Я слышу его дыхание очень хорошо: он уже рядом. Как только сигнал начинает ослабевать, я, теряя сознание (?U = -2,06 В), кричу: «СТОЙ!». Пульс Венко учащается, дыхание сбито. Он медленно поворачивается и открывает нужную дверь. Перед ним – чистый операционный стол. На нём среди измерительных приборов лежит с десяток микросхем, аккуратно прикреплённых к макетной плате. Венко секунду размышляет, прежде чем переключить питание на принесённую с собой батарею и положить меня в карман. Мы выходим из комнаты.
3
Человек в очках говорит с Венко.
– Восстановить его в прежнем виде невозможно. Помочь нам он уже не сможет. Даже если потратить годы… нет, не получится. Он выполнил своё задание.
– Да, я понял. Он нас слышит сейчас?
– Да. И даже понимает, я поставил новый модуль памяти.
Друг немного лукавит: я не понимаю, что происходит. Но действительно, я уже могу сопоставлять слова, они не забываются через (0,387 с) непродолжительное время.
– Он может говорить?
– Ну, он смог указать вам путь на базе через голосовой инфолинк. Примерно так.
Теперь Венко (его, конечно, зовут иначе, но это неважно) говорит со мной:
– Мой мальчик, ты не помнишь, что было, и кто ты. Но я хочу, чтобы ты знал: ты сделал всё как надо.
Сквозь ровный голос я слышу лёгкий сбой в дыхании. Мой слух гораздо тоньше, чем у Венко и у человека в очках. Поэтому я понимаю, что Венко плачет – без слёз, про себя. И я отвечаю:
– Да, генерал.
Венко плачет.
Эпилог
Миловидная девушка, чьи чересчур правильные черты лица выдавали недавно проведённую пластическую операцию, казалось, не дышала. Врач долго смотрел на неё, наконец тронул плечо:
– Барышня, просыпайтесь.
Девушка вскочила. Похоже, ей опять снились плохие сны.
– Что такое?
Врач улыбнулся; улыбка смотрелась странно на его хмуром лице, но девушка, не обращая внимания, внимательно и строго смотрела на него. Помолчав немного, врач произнёс: