Дикая Охота: Легенда о Всадниках
– Ого! – провозгласил Разиэль, размахивая рукой, как трагический актёр. – Одинокая душа, греющаяся у домашнего очага в столь негостеприимный день! Наше присутствие не нарушит твои… э… философские размышления о бренности бытия и коварстве капитанов?
– Особенно бренности, усиленной такой вот погодой, – добавил Сариэль, ловко устроившись на широком подлокотнике кресла напротив. Он сгрёб с низкого столика горсть орехов и принялся их щёлкать. – Идеальный день, знаешь ли. Сидеть у огня, жевать что-нибудь, обсуждать всякую ерунду и помалкивать о серьёзном. Ты как, наша боевая подруга? Не размякла совсем без любимых ежедневных мучений?
Я попыталась улыбнуться, но вышло жалко и натянуто.
– Держусь, – сказала я, глядя на огонь, а не на них. – Спасибо, что… решили составить компанию. Здесь как-то слишком тихо.
Они переглянулись. На секунду в их глазах, всегда таких насмешливых, мелькнуло что-то похожее на понимание. Они умели быть проницательными, эти двое, когда снимали свои шутовские маски.
Помолчав, я набралась смелости. Голос прозвучал тише, чем я хотела.
– А… Каэлион где? Чем он сегодня занят? Опять какие-то важные дела?
Наступила пауза, чуть более долгая, чем обычно. Близнецы снова обменялись взглядами, и на этот раз в их молчаливом диалоге читалась не шутка, а некая осторожность.
– Дела? – наконец пожал плечами Разиэль, но его улыбка стала менее уверенной. – Ну, как всегда… Границы проверить, с дозорами отчитаться, бумаги какие-то из столицы пришли… Обычная рутина. Ничего такого, что занимало бы всё его время. Почему спрашиваешь?
Сариэль откашлялся, перестав щёлкать орехи.
Я глубоко вздохнула, сжимая пальцы на коленях так сильно, что костяшки побелели. Прятаться дальше было бессмысленно.
– Мне кажется… – начала я, заставляя себя говорить чётко. – После того, что было тогда, в бане… Вы же помните. Мне кажется, он меня избегает. Специально. Он… он даже смотреть на меня не хочет. И это… – голос снова дрогнул, и я разозлилась на себя. – Это очень тяжело. Я не понимаю, что сделала не так.
Тишина в комнате стала густой, её нарушали только треск огня и неумолимый стук дождя в стёкла. Весёлые маски близнецов окончательно сползли. Разиэль нахмурился, Сариэль перестал ухмыляться, а его лицо стало серьёзным, почти озабоченным.
– Селеста… – начал Разиэль, не находя нужных слов. – Он… он просто Каэлион. У него внутри целый легион демонов, с которыми он договорился не разговаривать. И у него есть железные правила, которых он придерживался веками.
– Правила, запрещающие… чувства? – спросила я, и мой наивный вопрос повис в воздухе.
Из глубокой тени у высоких книжных полок, бесшумно, как и подобает призраку, вышел Люциан. Его бледное лицо, обрамлённое серебристыми прядями, было повёрнуто в нашу сторону, а незрячие глаза, казалось, видели гораздо больше, чем зрячие. На его обычно невозмутимых чертах лежала печать тяжёлого, усталого знания.
– Я подслушал разговор, – тихо произнёс он. – И, возможно, это к лучшему. Потому что дело, Селеста, не в запрете. Дело в самой природе того, что мы есть.
Он приблизился, его шаги не издавали ни звука на толстом ковре. Он присел на краю массивного дубового стола, повернувшись к нам своим невидящим, но пронзительным «взглядом».
– То, что произошло между вами… оно выходит за рамки обычного. Не только для капитана. Для любого из нас. Мы… не ищем чувств. Мы остерегаемся привязанностей. Во-первых, потому что есть долг. Долг, который перевешивает всё – личные желания, тоску, надежду. Он – наша плоть и кровь, наше проклятие и наше оправдание. А во-вторых… потому что мы знаем, кем мы были. Или, вернее, знаем, что мы непременно что-то совершили. Нечто, что привело нас сюда, в это промежуточное царство, в эти доспехи. Если конкретно – мы стёрты. Память милосердна к палачам, она даёт им шанс начать с чистого листа, не обременённым знанием своих злодеяний. Но мы знаем категорию. Знаем общую, чудовищную картину. И это знание… оно выжигает из нас не только жалость к себе. Оно выжигает и простые, человеческие желания. Любовь. Нежность. Страсть. Они кажутся… неуместными. Кощунственными. Как если бы тень попыталась обнять солнце.
Я слушала, замирая, и холод в груди сжимался в тугой, болезненный ком.
– Капитан, – продолжил Люциан, – как и все мы, давно возвёл внутри себя крепость и заперся в ней. То, что случилось с тобой… твоё появление, твоя упрямая воля, этот огонь, что ты несёшь в себе… всё это подобно землетрясению. Оно всколыхнуло фундамент. Пошатнуло стены. Разбудило то, что должно было спать вечно. Ему нужно время, Селеста. Время, чтобы разобрать эти завалы. Чтобы решить – принять то, что прорвалось наружу, или… с ещё большей жестокостью замуровать пролом, чтобы больше никогда не чувствовать этого ветра.
– Что… что ты имеешь в виду, «что-то совершили»? – прошептала я, и ледяные щупальца предчувствия уже ползли по спине. – Что-то… плохое? Настолько плохое, что… нельзя даже любить?
Люциан вздохнул. Длинно, устало, будто этот вздох копился в нём столетиями.
– Наверное… пришло время. Время рассказать тебе то, что ты, по идее, не должна была узнать никогда. Или должна была узнать гораздо позже, но ты теперь часть этого мира. Ты впуталась в самую его сердцевину. И в свете предстоящего испытания… лучше узнать некоторые вещи заранее. Чтобы не споткнуться о незнание в самый неподходящий момент.
Он «обвёл» присутствующих слепым взглядом.
– Рассказать ей о Семи?
Близнецы кивнули, почти синхронно. С их лиц окончательно исчезли следы веселья. Они выглядели сосредоточенными, даже суровыми. Таких я ещё не видела.
– Семи грехах Дикой Охоты, – начал Люциан. – Это не метафора. Это критерии отбора. Земли Гримфаля – они живые, они чувствуют дисбаланс, зло, неискуплённую вину в твоём мире. И когда чаша переполняется… они указывают. А мы – всего лишь инструмент или рука, которая совершает казнь.
– Первый грех, – вступил Разиэль. Его голос звучал непривычно ровно, без привычных шутливых переливов. – Безнаказанное убийство. Мы приходим за теми, кто отнял жизнь и избежал земного суда. Или за теми, кто пытался, но жертве чудом повезло. Намерение, подкреплённое действием, уже оставляет кровавый след в полотне мира. Этот след нужно сжечь. Списки, имена, места… всё приходит из столицы. Мы не выбираем.
– Бывают… исключения из правил, – добавил Сариэль. Он смотрел куда-то мимо меня, в прошлое. – Как с нами. Нас забрали вдвоём в один день. Это может означать лишь то, что мы совершили что-то вместе. Нечто, что по своей тяжести потянуло на двойную квоту. Что именно… – он горько усмехнулся. – Знают только Королева и сама земля. Мы не помним. И мы не знаем, за какой именно грех из Семи попал каждый из нас, сидящих здесь. Эта информация… сокрыта. Чтобы мы не грызли друг друга и не искали виноватых среди своих. Поэтому все мы в одной лодке. Все грешники.
Я слушала, и холод в груди начал кристаллизоваться, превращаясь в тяжёлую глыбу под сердцем.
– Второй грех, – продолжил Люциан, как будто не замечая моего ужаса. – Поклонение Охоте. Парадоксально, но чем больше в вашем мире узнают о нас, плетут легенды, боятся… тем больше находятся глупцы или отчаявшиеся, которые начинают видеть в нас не кару, а силу. Начинают молиться на нас, приносить жертвы, искать расположения. Это – извращение. Извращение самой идеи возмездия. Мы – не боги. Мы – палачи. И поклоняться палачу – высшая форма безумия. Таких мы забираем, чтобы пресечь саму возможность такого извращения.
– Гаррет, – вырвалось у меня хриплым шёпотом. Картина той ночи в «Последнем причале» всплыла перед глазами с пугающей чёткостью: его восторженные глаза, его голос, срывающийся на визгливый восторг. – Вы забрали его… потому что он… боготворил вас. Говорил о вашей мощи, о тёмном великолепии…
– Вероятно, – кивнул Люциан без тени эмоций. – Мы не знаем точной формулировки его вины. Но логика безжалостна. Третий… это целый комплекс. Затяжной Гнев. Ярость, что годами отравляет душу. Сюда же вплетаются зависть, похоть, гордыня. Но не те мимолётные чувства, что посещают любого. А те, что становятся сутью человека. Определяют его поступки. Калечат жизни вокруг. Если из-за чьей-то неуёмной гордыни рушится чужая судьба, если чья-то зависть приводит к предательству, если похоть превращается в насилие… этот человек становится нашим. Его грех – не в единичном проступке. Его грех – в самой жизни, ставшей ядовитым источником для других.
Комната казалась всё более душной, несмотря на прохладу от окон. Я сжала руки на коленях, пытаясь унять дрожь.
– А если… – мой голос был едва слышен. – Если грешника уже нет? Если он умер своей смертью? Или… его уже наказала жизнь, сделала калекой, отняла всё?
Люциан помолчал. Когда он заговорил снова, в его тихом голосе прозвучала безжалостная, леденящая душу твердость, не оставляющая места для надежды.
– Тогда неискуплённый грех может… перейти на детей, на внуков или на любое следующее поколение. Если зло не было смыто кровью или искренним покаянием виновника, земля требует свою дань. Чтобы круг замкнулся. Баланс должен быть восстановлен. Любой ценой.
Он сделал паузу, давая этим словам проникнуть в самое нутро, обжечь.
– Поэтому иногда… очень редко, но случается… мы забираем тех, кто, казалось бы, чист. Детей. Выросших детей. Неважно. Вина лежит на роду. И она требует искупления. Грех должен быть покрыт полностью, без остатка.
Всё внутри меня оборвалось. Пол под ногами поплыл, но теперь не от слабости, а от всепоглощающего ужаса. Он проник в каждую клетку, выжег воздух из лёгких.
– Йен… – прошептала я, и это имя стало похоже на стон. – Значит, он… он что-то совершил? Сам? Или… или мой отец? Но отец жив, здоров… он просто фермер, он… нет, не может быть… значит, Йен сам…
Горячие слёзы хлынули ручьём, не спрашивая разрешения. Они текли по лицу, капали на сложенные руки, на тёмную ткань платья.
– Он что, убил кого-то? Или… он кому-то завидовал так, что сломал чью-то жизнь? Или… нет, нет, не может быть… я никогда не думала о нём так… я его любила… а теперь… теперь я никогда его не увижу, и никогда не узнаю… что именно он сделал…
Рыдания сотрясали меня, беззвучные, но оттого ещё более мучительные. Вся боль последних недель, весь страх, вся тоска по дому и по потерянному брату слились в один чудовищный ком и вырвались наружу. Мир сузился до этого кресла, до горящего камина и до страшной, невыносимой правды, которую мне только что выложили на колени.
Люциан молча встал. Его лицо оставалось печальным, но непроницаемым. Он подошёл ко мне, а его движения были плавными и точными, несмотря на слепоту. Он опустился на корточки рядом с креслом, так что его бледное лицо оказалось на уровне моих слёз. Осторожно, почти невесомо, он положил свою холодную ладонь поверх моих дрожащих, сведённых в замок пальцев.
– Селеста, – сказал он тихо, и в его голосе прозвучала неуловимая нежность. – Ты не должна принимать это так близко. Не должна примерять на себя эту вину. Мы все здесь… мы такие же. Мы тоже когда-то оступились. Согрешили. Или согрешили наши родители, а мы понесли крест. Мы не знаем правды о себе, но научились с этим жить. Не как люди – с угрызениями совести и раскаянием, – а как инструменты. Как часть механизма. Этот мир… он существует для этого. Чтобы поддерживать хрупкий баланс между мирами. Даже… самыми чёрными, самыми беспощадными методами. Это не справедливость в твоём понимании. Это… необходимость.
– Я не хочу такой необходимости! – выкрикнула я сквозь рыдания, вырывая руку из-под его ладони. – Я не принимаю этого! Я хочу вернуть своего брата! Я хочу знать, что он жив, что с ним всё… что он не монстр…
И вдруг из дверного проёма прозвучал голос. Он перекрыл потрескивание огня, шум дождя и звук моих собственных рыданий. Он прорезал воздух, как лезвие.
– Твой брат жив.
Глава 26: Растаявший лед
Треки: I Hate Everything About You – Once Burned; Take Me – Papa Roach – Глава 26
Все замерли. Близнецы резко обернулись, лица их вытянулись от изумления. Люциан медленно поднялся, отступив от меня на шаг.
Я подняла голову, слёзы мгновенно высохли на щеках, сменившись новой волной эмоций. В дверях, залитый холодным светом из коридора, стоял Каэлион. Его лицо было бледнее мрамора, на скулах играли жёсткие тени, а в серых глазах бушевала настоящая буря – ярость, боль, и что-то ещё, не поддающееся определению.
Я уставилась на него, не в силах вымолвить ни слова. Дыхание спёрло в груди.
Он вошёл в комнату не спеша. Каждый его шаг отдавался глухим стуком по ковру и по моему собственному сердцу. Он прошёл мимо застывших близнецов, мимо Люциана, не удостоив их взглядом. Весь его гнев, всё его внимание было сконцентрировано на мне.
– Я повторюсь, что он жив, – сказал он, останавливаясь в двух шагах от моего кресла. – Если он сам того не захочет – не умрёт. Он прошёл через порог и прошёл через трансформацию. Теперь он – часть системы. Этого должно быть достаточно.
– Достаточно? – слово вырвалось у меня хриплым криком. Я вскочила с кресла, больше не в силах сидеть. Вся накопленная за неделю боль, обида, страх и ярость нашли наконец выход. – Ничего не достаточно! Ты скрывал это! Ты скрывал всё! И ты думаешь, что теперь, когда мне вывалили всю эту… эту чудовищную правду о том, за кем и почему вы приходите, когда мне сказали, что мой брат, возможно, монстр, как и все вы… ты думаешь, я обрадуюсь? Я не хотела этого знать! И знаешь что? В эту секунду я не хочу тебя видеть! Уходи! Просто уйди и оставь меня!
Он не ушёл. Он даже не отступил. Напротив, он сделал шаг вперёд, сокращая и без того маленькую дистанцию между нами до минимума. Его взгляд, наконец-то, в полную силу обрушился на меня. В нём не было ни капли прежней отстранённости, ни ледяного безразличия. Была лишь неистовая ярость. И под ней – такая же голая, незащищённая боль.
– Ты считаешь, что у тебя есть право кричать на меня? – его голос был по-прежнему тихим, но каждый слог был отточен, как клинок, и резал глубже любого крика. – Ты живёшь под моей крышей. Дышишь моим воздухом. Пьёшь отвар, который я выпросил, унизившись перед троном! Ты учишься владеть оружием, которое я позволил тебе взять в руки! И после всего этого ты осмеливаешься говорить мне о правах? О том, что я что-то должен?
– Я говорю о правде! – не отступала я, чувствуя, как вся дрожу от накала эмоций. Слёзы снова подступили, но теперь это были слёзы гнева. – Я чувствую только… только ненависть и что-то непонятное, скрутившееся внутри, к монстру, который разрушил мою жизнь! Который разрушил мою семью! Который забрал всё, что у меня было!
Он замер. Всё его могучее тело напряглось до предела, каждая мышца обозначилась под тонкой тканью рубашки. Он был похож на хищника, готового в любую секунду сорваться с места. Но не для атаки. Словно он сдерживал что-то внутри, что рвалось наружу с невероятной силой. В его глазах, этих серых, вечно холодных безднах, что-то надломилось. Треснула та самая ледяная броня.
– Я не выбирал такой жизни. Ты должна это понимать. Никто из нас не выбирал. Мы – орудие. Проклятые души, поставленные на службу у проклятой земли. У нас не было выбора тогда. И у нас нет его сейчас. Мы исполняем волю, которая больше нас. Мы – кнут в руках судьбы. И нет в этой роли ни славы, ни удовольствия. Только тяжесть. Только ледяной холод долга, который проникает в кости и остаётся там навсегда.
– А я не выбирала ощущать этот огонь внутри себя! – выпалила я, и слова понеслись сами, вырываясь из самой глубины души, из того тёмного уголка, где копились и боль, и тоска, и тот самый, запретный, безумный жар, что он сам в ней разжёг. – К тому, кто не чувствует того же огня! Кто отгораживается стеной и делает вид, что ничего не было!
Тишина, наступившая после этих слов, стал оглушительной. Казалось, даже дождь за окном притих, прислушиваясь. Близнецы и Люциан не дышали, превратившись в изваяния.
Каэлион смотрел на меня не мигая. Долго-долго. Его лицо было маской из мрамора, но по нему пробегали тени – боли, ярости, борьбы. Потом его твердые губы дрогнули. Не в улыбке. В чём-то бесконечно более печальном и горьком.
– Ты права, – сказал он наконец. – Душа того, о ком ты говоришь… она давно, очень давно покрылась льдом. Льдом, который копился веками. Его не расколоть. Ни временем. Ни болью. Ни тяжестью долга. Ни самым мощным оружием, какое только можно вообразить.
Он сделал шаг, затем ещё один. Теперь между нами не было и полушага. Его глаза пылали так близко, что я видела в них отсветы каминного огня, своё собственное, искажённое страданием отражение, и ту самую, чудовищную уязвимость, которую он так тщательно скрывал.
– Но лишь твой огонь, Селеста… твой безумный и невыносимый огонь… тот, что вырывается из тебя с каждым криком, с каждой слезой, с каждым упрямым взглядом… он смог растопить его. Не полностью, но достаточно. Настолько, что сколько бы тяжёлых зим ни прошло после этого – пусть сто, пусть тысяча – никогда больше душа его не покроется льдом целиком. На ней останется незаживающая рана. Рана, нанесенная тобой.
Слёзы снова навернулись мне на глаза, но теперь это были не слёзы гнева или отчаяния. Это было что-то другое. Щемящее, пронзительное, невыносимо горькое и сладкое одновременно.
– Неужели… – прошептала я, и голос мой предательски задрожал. – Неужели ты настолько для меня невозможен… что не готов даже говорить о нас… в одном предложении? Неужели я… я не достойна даже попытки?
Он не дал мне договорить.
Он наклонился и поцеловал меня.
Это не был тот поцелуй в бане – яростный, взрывной, голодный, рождённый адовым жаром и внезапным прорывом плотины. Этот был… другим. Медленным. Невероятно медленным. Глубоким. Бесконечно печальным и бесконечно правдивым. В нём не было страсти как таковой. В нём была вся тяжесть только что произнесённого признания, весь растаявший лёд его души, вся та неизбывная, страшная и давно похороненная надежда, что он, казалось, навсегда изгнал из своего сердца. Его губы были прохладными, но не холодными. И в самой глубине этого поцелуя, там, где встречались дыхание и души, пылал тот самый огонь. Тот самый, о котором он только что сказал.
Огонь, способный растопить лёд.
Я замерла, захлёбываясь этим поцелуем, этим новым, незнакомым вкусом – дождя, дыма, горечи полыни и чего-то неуловимого, что было просто им. Весь мир, вся боль, весь ужас услышанного – всё это сузилось до одной-единственной точки соприкосновения наших губ. До его руки, которая поднялась и, медленно, почти с благоговением, коснулась моей щеки, смахивая остатки слёз большим пальцем. Его прикосновение было твёрдым, но нежным. Таким, каким может быть прикосновение воина, впервые за сотни лет позволившего себе коснуться чего-то хрупкого и драгоценного.
Когда он наконец оторвался, мы оба тяжело дышали. В комнате было тихо. Близнецы и Люциан бесшумно исчезли, растворившись в полумраке коридора, оставив нас одних в огромной комнате, под непрекращающийся аккомпанемент дождя и трескающегося в камине дерева.
Он смотрел на меня, не отпуская щеку. И в его глазах уже не было ни стены, ни льда, ни ярости. Была лишь обнажённая уязвимость. Страшная и прекрасная, как живая рана на месте вековой брони.
– Ты достойна большего, чем этот мир, Селеста, – прошептал он. – Большего, чем я когда-либо смогу тебе предложить. Большего, чем эта проклятая доля, эта жизнь в тумане, среди теней и древних грехов. Но если ты… если ты готова принять то немногое, что у меня есть… то это твоё. Это всегда было твоим. С того самого мгновения, как ты, обезумев от любви к брату, прыгнула в седло моего всадника. Ты ворвалась не только в Гримфаль. Ты ворвалась сюда.
Он приложил ладонь к своей собственной грудью, прямо на сердцем.
Я ничего не сказала. Слова застряли в горле, переплетённые со слезами и этим новым чувством, у которого ещё не было имени. Я просто шагнула вперёд, в его пространство, и прижалась лбом к его груди, туда, куда он только что указал. Он обнял меня, и его объятия были крепкими и надёжными, но в них не было прежней властной силы. Была осторожность. Была благодарность. Была та самая, непрочная, хрупкая надежда.
Я закрыла глаза, слушая бешеный, но ровный стук его сердца под ухом. Оно билось сильно и громко, и его ритм постепенно сливался с моим собственным, настраивался на одну, новую, пугающую и прекрасную частоту. За окном лил дождь, смывая старый мир, старые страхи и старые границы. А здесь, в тепле камина, в круге его рук, начиналось что-то новое. Что-то невозможное. Что-то страшное, нарушающее все законы и долги, все правила этого жестокого мира. Но что-то наше. И в этом слове, в этом простом, маленьком слове «наше», таилась вся Вселенная. Со всей её болью, надеждой и отчаянной, безумной смелостью.
Глава 27: Признание и клятва
Трек: Creep – Radiohead – Глава 27
Воздух в оружейном зале был густым от запахов – едкой оружейной смазки, сухого дерева стеллажей, сладковатой пыли, оседающей на древках копий и стальных наконечниках. Слабые лучи послеполуденного солнца, пробившие разрывы в тумане, падали сквозь высокие окна, рассекая полумрак пыльными золотыми дорожками. В этих лучах медленно плясали мириады пылинок, словно зачарованный снег. Я стояла перед стойкой с тренировочными клинками, проводя пальцами по рукоятям, одна за другой. Дерево было гладким, но каждая рукоять лежала в ладони по-разному – одна казалась слишком толстой и неудобной, другая – хрупкой, почти игрушечной. Я искала тот самый баланс, который Джаэль называл «продолжением руки».
Шагов позади не было слышно совсем, но я почувствовала его приближение. Не звуком, а изменением воздуха – лёгким движением, сгущением тишины в углу зала, откуда он обычно наблюдал. Потом – едва уловимая тень, упавшая рядом с моей на запылённый каменный пол. Я не обернулась, продолжая перебирать клинки, но всё моё существо напряглось, будто цветок, поворачивающийся к скрытому солнцу.
– Не этот, – его голос прозвучал негромко, совсем рядом с моим ухом. В нём не было привычной повелительной нотки, только спокойная уверность. Его рука накрыла мою, мягко, но неотвратимо переложив её с широкой дубовой рукояти на другую, уже, из тёмного, почти чёрного дерева. – Для твоего роста и силы плеча хват должен быть уже. Ты не Джаэль, чтобы размахивать балкой. Твоё оружие – скорость и точность, а не грубая сила. Иначе будешь тратить драгоценную энергию на удержание, а не на удар. Чувствуешь разницу?
Я позволила ему поправить мою руку, почувствовала, как под его руководством пальцы сами собой ложатся в правильные углубления. Клинок стал легче, словно превратился из чужеродного предмета в естественное продолжение кости и мышц.
– Да, – выдохнула я, слегка взмахнув им. – Чувствую. Он… будто сам хочет ударить.
В углу моих глаз мелькнула тень чего-то, почти похожего на улыбку.
– Оружие всегда чувствует руку, которая его держит. Оно либо подчиняется, либо сопротивляется. Этот – подчиняется.
Он отошёл к массивному дубовому столу, заваленному тряпками, баночками с маслом и разобранными деталями арбалета, и прислонился к нему, скрестив руки на груди. Его фигура, обычно такая напряжённая, сейчас казалась расслабленной, но в этой расслабленности таилась всё та же стальная пружина. Он смотрел на меня, и его взгляд был уже не тем ледяным сканированием, каким бывал раньше. Он был… внимательным. Почти нежным. И от этого внутри всё ёкало и замирало.
– Капитан… – начала я, опуская клинок и поворачиваясь к нему, опираясь на его рукоять, как на посох. – Это испытание Королевы… Ты хоть примерно представляешь, что оно будет из себя представлять?
Он слегка откинул голову, его взгляд на мгновение ушёл вдаль, сквозь стены зала, в какое-то своё воспоминание.
– Берта, – произнёс он, и это имя, простое, почти обыденное, прозвучало странно на фоне всего её титула. – Она не открывает своих карт заранее. Никогда. Она считает, что предупреждён – значит, подготовлен неправильно, нацелен на конкретную ловушку, а не на суть испытания. Но я могу дать тебе один совет, который работает вне зависимости от того, что она придумает.
Он сделал паузу, давая мне понять всю важность того, что сейчас скажет.
– Не пытайся бороться с миром, Селеста. Гримфаль – не враг. Он – среда. Воздух, которым ты дышишь, земля под твоими ногами, туман, что обволакивает тебя. Ты должна научиться чувствовать его течение. Его пульс. Его… настроение. И плыть по нему. Подстраиваться. Использовать его силу, а не тратить свою на сопротивление. Любая попытка силой сломить то, что он тебе подносит, обернётся против тебя. Ты сломаешься. Он же останется невредимым. Он вечен. А мы – всего лишь гости. Даже такие, как я.
– Плыть по течению, – повторила я и взглянула на свои руки, на чёрные и извилистые узоры под кожей, которые уже не казались просто болезнью, а были частью того самого «течения». – В мире, который забирает людей за грехи их отцов. В мире, где твоя судьба решается списком чужих преступлений. Легко сказать – плыви. А если течение несёт тебя к водопаду?