Все было напрасно. Моя жизнь ничего не значит. И я хочу заставить их заплатить за все – за каждую зажившую отметину на моей коже, за каждую сломанную кость и шрам на моей душе. Это меньшее, что они могут сделать после того, как отобрали у меня все в самый последний момент.
– Что, во имя королей, ты только что творила там? – сзади меня послышался возмущенный рык Харша.
– Я? – защищаясь, огрызаюсь я – меня взбесило, что Харш посмел со мной заговорить после того, что сделал. – Это ты так спешил попасть в Орден, что решил перешагнуть через мой труп, а не наоборот, – бросаю я через плечо и широкими шагами иду прочь, чтобы оказаться как можно дальше от него.
Харш хватает меня за руку, чтобы я остановилась, и он смог выплеснуть на меня свое негодование. И это большая ошибка: миг – и Харш уже лежит на спине, задыхаясь, я наклоняюсь над ним с небольшим кинжалом в руке, который позаимствовала из арсенала Скорпиуса, и прижимаю лезвие к его горлу. Взгляд Харша мрачен, но голубые глаза расширяются от чистого шока, и на мгновение я чувствую какое-то извращенное удовлетворение. Но, спохватившись, оглядываюсь кругом, чтобы убедиться, что за нами никто не наблюдает.
Солнце оставило горизонту прощальный поцелуй, значит, удача на моей стороне – на нас с Харшем падает прохладная тень Приюта. Охранники на крыше сейчас не патрулируют эту сторону, а рабы дома далеко – суетятся у поместья Тиллео, носятся туда-сюда, неизвестно зачем. Некому даже взглянуть в нашу сторону.
Я приближаю свое лицо к лицу Харша, жестокая улыбка скользит по моим полным губам.
– Еще раз тронешь меня без разрешения, и я позабочусь о том, чтобы нас поставили в пару на предстоящих испытаниях. Я уничтожу тебя, так что Тиллео позаботится о том, чтобы ты встал раком в борделе еще до захода солнца. Ты слышишь меня? – рычу я, Харш пристально, яростно смотрит на меня, но потом до него все же доходит: я не шучу и нисколько не преувеличиваю.
– Понимаю, – хрипит он, задыхаясь, и я надавливаю на его горло чуть сильнее.
– Держи рот на замке, а руки – при себе, и в итоге ты станешь членом Ордена, как и хотел. Только не испытывай мое терпение, Харш. – В моем голосе – яд, и Харш сдается.
Он поспешно кивает, лицо краснеет, а легкие наверняка вопят от боли, требуя воздуха. Я отталкиваю его и медленно поднимаюсь, а Харш жадно хватает воздух и трет шею.
– Да что с тобой такое? – спрашивает он между приступами кашля, его голос напоминает хруст гравия под сапогами.
Но я оставляю его лежать, распростертым на песке, а его вопрос – без ответа, и бросаюсь через задний вход в Приют. Быстро поднимаюсь по узкой лестнице, ведущей на второй этаж. Арочные входы, выстроившиеся вдоль изогнутой стены слева от меня, мрачные и темные, но в залах и покоях, куда они ведут, к счастью, тихо. Перила по другую сторону от меня, те, что призваны спасать нас от случайного падения в тренировочные ямы в центре, рисуют в лунном свете узоры на песке.
Я слежу за тем, чтобы не отбрасывать тень, чтобы мои шаги были бесшумны, и иду по изогнутому коридору дальше. Мысли скачут, и я ищу безопасное место, чтобы затаиться на некоторое время и попытаться снова взять себя в руки.
Вопрос Харша эхом отдается в моей голове, пока я пытаюсь осознать произошедшее.
Что со мной такое? Да то, что меня окончательно лишили будущего.
Вот, что происходит, когда больше не для чего жить, когда нечего терять.
Внезапно воздух наполнили отдаленные крики – я сразу понимаю, что доносятся они из парной. Кто-то занялся Линэ.
Я сворачиваю в коридор, который ведет к купальням, затем к уборной и заканчивается спальней рабынь клинка. Я нахожу свой тюфяк – он не толще листа пергамента, лежит прямо под щелью, что служит окном, укладываюсь на него и лежу, пока крики Линэ не усыпляют меня.
Я думаю о том, что бы сделала со мной Фигг, если бы увидела, какое неуважение я проявляю к шелковому платью, раз валяюсь в нем на полу, но я отмахиваюсь от этой мысли. Приятно не беспокоиться, не волноваться о том, чтобы быть на шаг впереди и все предусмотреть. Я закидываю руки за голову и изучаю трещины на потолке надо мной.
Я могу это сделать. Я могу найти выход из положения и получить то, что мне нужно, раньше, чем я умру.
Может, свобода – это не то, где ты живешь, и не то, что ты сможешь вернуть сумму, за которую тебя купили? Может, свобода – это принять себя, целиком, без страха и сомнений? Я могу взять все свои навыки, всю себя – настоящую – и использовать, чтобы разрушить это место. Даже если меня убьют прежде, чем я смогу нанести весомый ущерб, возможно, этого будет достаточно, чтобы помочь когда-нибудь развалить эту дыру. Мне придется быть умной, трудиться под чужим надзором, но это даже лучше для дела – все ведь будут думать, что я у них под колпаком!
Да. Это будет неплохо.
Теперь надо понять, куда нанести первый удар. Они не должны его почувствовать поначалу – а потом будет уже слишком поздно.
7
Череп
– Какого королевского хрена, тут только что произошло? – спрашивает потрясенный Кость, пока мы наблюдаем, как покачиваются створки у входа в шатер – из них только что пулей вылетели эти два раба клинка.
– Я… я даже не знаю, – удивленно признается Скорпиус и смотрит на свой член так, будто в нем скрыты ответы, которые мы все ищем.
Я смотрю на брата и не знаю, тревожиться мне или посмеяться над тем, какое ошеломительное впечатление произвела на него эта рабыня клинка. Обычно он так спокоен и контролирует себя; видеть его сбитым с толку восхитительно.
– Мы уже давно посещаем подобные мероприятия, и я никогда не видел, чтобы дикари Тиллео так с нами обращались, – говорит Кость – будто нас с братом тут не было.
– Как думаете, что она имела в виду, говоря, что она умрет прежде, чем начнутся Торги? – глаза Кости устремлены на выход из шатра, а рука до сих пор прячется в штанах.
– Это значит, что Тиллео что-то замышляет, и нам нужно присматривать за ним, – замечает Скорпиус, и я что-то мычу в знак согласия.
– Этот дурак всегда что-то замышляет. Я не волнуюсь, – пренебрежительно заявляю я, затем поднимаю брошенный Рабой бутылек с мылом – одна колбочка, а у нас уже мозг взорвался.
И дело не в том, что она использовала свои женские хитрости против нас. Все мы – отнюдь не неуклюжие девственники, и дни, когда мы бросались к каждой симпатичной шлюшке просто потому, что от отчаяния думали, будто ничего лучше с нами уже не случится, давно прошли. Нет. Штука в том, что, когда ты достигаешь того уровня, что достигли мы, когда репутация опасного убийцы сопровождает во всех делах, человек привыкает, что к нему относятся определенным образом.
По комнате – стоит в нее войти члену Ордена Скорпионов – всегда расползается запах страха. И я привык к этому. Я наслаждаюсь при виде округляющихся глаз и обмоченных штанов фейри, что смотрят на наши костистые образы и знают, что мы – последнее, что они увидят в этой жизни.
Мне нравится наблюдать, как люди обходят стороной нашего членистоного тезку и извиняются перед любым скорпионом, перебегающим дорогу, в надежде, что он ничего не расскажет нам, а мы – не разгневаемся. Но ничего подобного не было ни в тоне этой рабыни клинка, ни в ее потрясающих, диких серебряных глазах.
Она злилась, что с ней играют. Она удивила всех нас, когда показала, что была бы более чем счастлива укусить в ответ, когда мы лишь слегка оскалились.
Это было… захватывающе. Я давно не испытывал ничего подобного и, глядя на лица моих братьев, могу сказать, они чувствуют то же самое.
– Ее волосы поразительного цвета, – ворчит Скорпиус, неловко забираясь в ванну, чтобы вымыть голову.
Новые чары создают иллюзию, что у всех у нас идеально уложенные, короткие волосы, хотя на самом деле мои спускаются по спине, у Скорпиуса – до плеч, а Кость предпочитает стричься чуть ли не наголо.
Мне вдруг захотелось оказаться дома, в безопасности, там, где мы все можем сбросить маски и использовать наши настоящие имена вместо того, чтобы всегда оставаться настороже и придерживаться схемы, которую мы выработали для охоты.
Внезапно в моей голове возникает картинка: блестящие, цвета звездного света волосы рассыпались по моей кровати, я вылизываю промежность Рабы – от задницы до клитора. Мой член твердеет, я сжимаю основание и рассеянно начинаю ласкать себя.
– Ее волосы и глаза – это то, что я ожидал увидеть в Высшем Суде царства теней, а не здесь, посреди этой песчаной дыры, – бормочу я, соглашаясь с замечанием Скорпиуса.
– В ней есть что-то знакомое. – Кость скребет ногтями щетину на щеках и подбородке и насмешливо фыркает. – Я бы поставил целый воз рабов на то, что один из ее родителей – высокородный фейри, а другой – бастард, настолько продажный, что готов отдать своих детей, лишь бы получить неплохие барыши. В конце концов, кому, как не нам, знать, как легко сбыть с рук незаконнорожденного бастарда.
– Я хочу трахнуть ее. Это все, что я знаю наверняка. – Я кладу голову на бортик маленькой позолоченной ванны и начинаю поглаживать член все сильнее и быстрее.
– Осторожнее, думаю, у этой промежности могут быть зубы, – предупреждает Скорпиус – в его усмешке, хоть и веселой, я замечаю раздражение.
Я улыбаюсь еще шире, от приближающейся разрядки напрягаются яйца, в бедрах покалывает.
– Мы – Скорпионы, брат; если не будет немного больно, то секс коту под хвост, – мой голос дрожит на грани стона, и они с Костью хихикают.
Я кончаю, жемчужные струйки заливают живот, прилипают к мышцам торса и оседают в теплой воде. Я представляю, как маленькая рабыня клинка слизывает сперму с моего пресса, и член дергается в предвкушении чего-то большего, нежели быстрая дрочка в ванной. Я должен был согласиться, когда она предложила помыть мой член, но мне нужно было, чтобы это первое яркое впечатление, что она оставила, чуть померкло – как и всем нам. Она ворвалась в наш шатер, словно песчаная буря, и нам нужно время, чтобы стряхнуть пыль и перегруппироваться.
– Нужно понаблюдать за этой дерзкой лисицей, узнать о ней все, что сможем, прежде чем кто-то сунет свой член в ее капкан. Мы здесь ненадолго, и домашних зверюшек с собой не потащим, – объявляет Скорпиус, пристально глядя на Кость. – Давайте не будем повторять то, что случилось в Надиле, – напоминает он, и мы с Костью морщимся.
– Она – по-настоящему юна, это точно. Она точно не может оказаться проклятой старой каргой в обличье красотки, – защищается Кость, а я, скрывая смех кашлем, вылезаю из ванны, чтобы обсохнуть.