Музыка Сфер

«Всего». Он помнил многих из их числа, некоторые даже приходили ему в беспокойных снах, когда он позволял себе отключиться на несколько дневных часов. Было бы даже проще, если бы они осуждали его в этих снах, но они просто стояли и молча сочувственно смотрели на Врача. И от этого становилось только хуже. Он напомнил себе, что нельзя давать волю чувству вины, потому что он как раз делает всё для того, чтобы болезнь победить. Всё?– тут же спросил предательский голос где-то в глубинах сознания. – Ты в этом уверен?Он не был уверен. Решение точно было где-то рядом, но оно не шло к нему в руки. Может люди просто были ещё не на том уровне развития технологий, чтобы понять нечто очень важное. А если так пойдёт и дальше – уже никогда и не будут.

Болезнь оказалась тихим убийцей. Не тем, который выпрыгивает перед тобой из-за угла с ножом и вонзает его тебе в сердце. Она словно незаметно прокрадывалась в дом, поселялась вместе с тобой, а к тому моменту, как ты всё осознавал, было уже ничего не исправить. И болезнь словно говорила: Ничего, я посижу тут, подожду, мне некуда спешить. Живи свою жизнь, наслаждайся ею. Я, если хочешь знать, ничего не имею против тебя лично. Меня раздражаете вы все как вид. Вот и посмотрим кто кого.Пока что болезнь вела с огромным отрывом. Она просто не давала тебе продолжать свой род.

Когда не способен зачать или выносить ребёнка один человек из ста миллионов – это много, но терпимо, мы что-то придумаем. Когда один из ста тысяч – количество начинает ужасать. Когда счёт идёт на десятки тысяч – это уже не скрыть и не утаить никак. Начинается паника. Количество самоубийств, людей с психическими заболеваниями и даже возникновения разнообразных сект за последние годы выросло во множество раз. И кто может осудить этих людей? Каково это – знать, что скорее всего вы последние поколения, живущие на этой бренной планете? Врач покачал головой. Он отлично знал каково это. Возможно, побольше многих.

По злой иронии судьбы он не мог иметь детей задолго до всей этой истории. Второй уровень этой иронии заключался в том, что он был иммунен. Но хотя бы как специалист в своей области он представлял ценность для человечества, и это продолжало греть его изнутри. Хотя за прошедшие годы огонь этот сильно поутих.

Поначалу все иммунные практически единогласно заявили, что готовы во что бы то ни стало продолжать род людской. Конечно, специалисты на это скорее горько улыбнулись, – сколько потомства сможет произвести меньше сотой доли процента популяции? – но простые люди восприняли эти слова с огромным энтузиазмом. Даже если им самим было суждено умереть, они хотя бы знали, что всё не зря и будет кому продолжить их дело. Что даже через это сильнейшее потрясение человечество пройдёт и сможет уцелеть. Первую пару иммунных, которые зачали ребёнка чествовали на Родине как национальных героев. Празднества, подарки, различные поздравления, полное избавление от любых налогов и необходимости платить хоть за что-то. Ребёнок развивался в утробе здоровее некуда, роды прошли без единого происшествия, счастливые родители готовы были показать чадо свету.

Пока не пришли результаты всех тестов и выяснилось, что мальчик заражён. Так оказалось, что иммунитет не передаётся по наследству, а сами родители могут быть переносчиками заболевания. Получалось, что даже при самом лучшем раскладе, иммунные смогут родить строго ограниченное количество людей, которые, в свою очередь, уже гарантированно не родят никого. Исключений пока что не было, но многие продолжали пытаться, отчаянно цепляясь за эту последнюю соломинку.

Врач оделся, всунул ноги в удобные сапоги, накинул непромокаемый плащ и с трубкой в зубах отправился на пристань. За ним тянулся шлейф дыма, красиво завиваясь в спирали в холодном воздухе, но обратить на это внимания было некому. Мегаполис спал. За ночь ветер согнал тучи, и небо вот-вот готовилось разразиться дождём. Врач поплотнее закутался в плащ и свернул к пирсу. Он бродил по пристани всегда, когда хотелось над чем-то поразмыслить, надо было проветрить голову или просто немного отвлечься. Здесь в тишине он думал о разном, иногда предавался воспоминаниям или потихоньку напевал незамысловатые мелодии.

Он постоял немного на краю пирса, глядя в тёмные холодные воды. Затем обернулся и, задумчиво покусывая мундштук трубки, окинул взглядом городской пейзаж. Почему-то вид на мегаполис его всегда успокаивал, хотя, как таковую суету больших населённых пунктов он недолюбливал. До самого горизонта, сколько хватало глаз, тянулись высотные здания, жилые и офисные. Мысли о том, что пройдёт не так уж много времени и они постепенно начнут пустеть, удручали ни на шутку. Не составляло особенного труда представить, как в какой-то момент дома начнут ветшать, улицы покрываться растительностью, а природа отвоюет назад всё, что у неё когда-то забрал человек. И по-своему это будет даже красиво. Только вот оценить эту красоту будет уже некому.

Сощурившись, глядя через пелену выдыхаемого дыма, Врач вспоминал, как ещё относительно недавно почти в центре города находился заброшенный пустырь. Сколько он себя помнил, никому особенно не было до него дела. Пустырь всегда был огорожен высоким забором, на котором было наклеено такое количество самых разных объявлений, что самого забора почти не было видно. А ещё Врачу почему-то всегда казалось, что проходящие мимо люди не замечают пустырь вовсе. Будто находясь рядом с ним всегда вспоминают о каких-то гораздо более важных или срочных делах. Ему же рядом с этим пустырём всегда становилось спокойно, душа наполнялась умиротворением, и голова словно очищалась от посторонних мыслей.

Вспомнилось, как он годами ходил на работу мимо старой, пожелтевшей от времени афиши. Год уже было не разобрать, остались только четыре цифры: 27.10. Афиша зазывала на цирковое выступление некоего адепта светлой и тёмной магии, прославленного иллюзиониста и фокусника мистера Хэтча. Обещались трюки с исчезновением, проход сквозь запертые двери и погружение в иную реальность. В перерыве между двумя отделениями планировалось выступление норвежской рок-группы. Название состояло из трёх слов, однако разобрать можно было только первое слово, первую букву второго и две последние буквы третьего. Поверх афиши какой-то остряк наклеил нацарапанную от руки записку «Хочешь подцепить девчонку – поезжай в Небраску. Отыщи свою любовь среди кукурузных початков». Так что название группы превратилось в «Асы и… …ма».

Врача удивило то, в каких подробностях он помнил подобные мелочи и что они вообще за какой-то надобностью хранятся на задворках его сознания. Пустырь находился на пересечении двух оживлённых улиц мегаполиса ещё до того, как Врач появился на свет. И при этом именно на его зрелые годы пришёлся день, когда заброшенное, казалось бы, место стало преображаться. Рабочие в несколько дней нагнали строительной техники, то и дело на территорию и с неё сновали делового вида люди в строгих костюмах, а уже спустя несколько месяцев на месте пустыря возвышалось массивное восьмиэтажное здание. Табличка у входа гласила, что теперь здесь располагался Институт Дэонитонской Медицины имени Вильгельма Биейсаха.

Несмотря на то, что Врач в своей области был весьма именитым специалистом с богатым жизненным опытом, слышать о Дэонитонской медицине или о Вильгельме Биейсахе ему никогда не доводилось. И хотя он поначалу даже допускал мысль, что это просто какие-то богатые шарлатаны (которых, к огромному сожалению, с каждым годом становилось всё больше), на деле люди из Института оказались настоящими профессионалами. Они были одними из первых, кто всячески сотрудничал с ним с самого начала пандемии, выделял кадры и до сих пор оказывал серьёзную финансовую поддержку его исследований. Печалило только то, что результатов эти исследования всё никак не приносили.

Врач повернулся к воде и тихонько принялся напевать простенькую мелодию. Врач очень любил музыку и всегда думал, что, если б лечить людей не было для него буквально призванием – он стал бы музыкантом. Выучился играть на клавишах или барабанах и выступал бы где-нибудь в небольших клубах с душевными весёлыми песнями. В свободное время (когда оно у него ещё было) он даже пробовал сочинять тексты к этим гипотетическим песням. Правда до сих пор их накопилось всего ничего, да и петь он не умел. Так эти листки и лежали в верхнем ящике его стола и им было не суждено увидеть большой мир.

Он также частенько крутил в голове какие-то мелодии собственного сочинения, но, в отличие от текстов, на бумагу их не записывал, потому что ничего не понимал в нотах. Да и, по правде сказать, не считал это сколько-то важным. Музыка помогала ему разгрузить мозг, навести там порядок и создавала приятное сопровождение. Да и не факт, что вещи, приходящие ему на ум, хорошо бы звучали исполненными по-настоящему. Иногда он даже думал, что люди ещё просто не придумали таких инструментов, на которых можно подобное играть. Однако полагал, что подобные мысли приходят в голову многим. Если бы ему предложили гипотезу, что вовсе не его собственный мозг придумал звучащее у него в голове, Врач скорее всего в это бы не поверил.

Но сегодня музыка раздражала. У него выдалась передышка от лабораторной работы, надо было сосредоточиться, а на ум лезла всякая туфта, к делу не имеющая никакого отношения. Только какие-то развесёлые трели и переливы. Он устало покачал головой и уставился в тёмные воды залива. Уже не в первый раз в минуты отчаяния, которые теперь случались всё чаще и чаще, Врач думал о том, чтобы пройтись по пирсу до самого конца и шагнуть в мокрую темноту. Потому, что ничто уже как будто не имело никакого смысла. Но он всякий раз прогонял от себя эти мысли и был твёрдо уверен, что нет более святой обязанности, чем избавлять людей от недугов. Просто в этот раз задача подобралась прямо-таки космического масштаба. И чтобы решить её нужно настоящее чудо. А он, к большому сожалению, был обычным врачом, а не волшебником. Да и то – может и волшебник бы с такой задачей не справился.

От пирса и гибельных образов ноги понесли его дальше, а мысли, как бы Врач не старался, перенеслись далеко отсюда, в совершенно другое время. Когда не было на планете никакой болезни, когда люди были счастливы. Когда счастлив был он. Солнце светило ярче нынешнего, а из окна его квартиры по улице разносился запах свежеиспечённого пирога с яблоками и чёрной смородиной. Когда на пороге его ждал звонкий смех и крепкие объятия. Когда в поцелуе растворялось само время, а аромат волос затмевал разум и дарил успокоение после тяжёлого дня. Как давно это было. С тех пор сменилось множество природных циклов, ушли на дно цивилизации, сгорели сотни галактик, а люди больше не думали о таких приятных глупостях.

И да, они любили музыку, когда были молоды. Трудно её не любить, когда делишь жизнь с человеком, который тебе дороже всего на свете, а человек этот музыкант, посланный миру самим космосом. Музыка была для неё вторым главным смыслом существования. На первом месте был Врач. Тогда ещё он врачом не был, а только мечтал о великих свершениях. Но уже твёрдо был уверен, что знает в чём его предназначение. И хотя прошёл он большой путь, назвать себя счастливым Врач вряд ли бы смог.

Однако он обычно запирал эти мысли в самом дальнем уголке подсознания и не давал им овладевать собой. Потому что, если раньше он просто год от года становился всё более серьёзным специалистом и спасал всё больше людей, то теперь на его плечах буквально лежала самая важная миссия из возможных. Нет времени задумываться о таких незначительных вещах, как личное счастье.

Врач почувствовал, как по его плащу начинает барабанить дождь и поднял глаза к тёмному небу. Капли застучали по его лицу. Трубка уже потухла. И тогда он обратил внимание, что добрёл до старого храма, в который теперь захаживали только совсем древние старики, а сам он понемногу ветшал. Никто уже не трудился закрывать тяжёлые дубовые двери, а службы там перестали проходить много лет назад. И всё же храм возвышался над мегаполисом, стоя на высоком холме, словно дозорная башня, и никто не мог даже помыслить о том, чтобы бросить камень в красивые цветные витражи или написать что-то на его стенах. Храму не было суждено пасть от рук человеческих. Его медленно разрушало само время.

Повинуясь порыву, Врач вошёл внутрь и сел на одну из деревянных скамей. Прикрыл глаза. Тишину нарушал только свист ветра в прохудившейся крыше, да воркование голубей где-то наверху. Снова его уставший разум услышал отзвуки музыки, однако в этот раз она звучала на удивление уместно. Он просидел так какое-то время, наклонив голову набок, словно прислушиваясь. Сам не знал сколько. С одинаковой вероятностью могли пройти как секунды, так и целые годы. Когда он открыл глаза, его взгляд упал на витраж со Спасителем на кресте. Голова его была увенчана массивным шипастым венком, на котором тут и там виднелись раскрывшиеся бутоны синих роз.

Спаситель грустно смотрел вниз и в его взгляде, казалось, сквозило понимание того, как тяжело сейчас приходится Врачу, какой груз он взвалил себе на плечи. А ведь и сам Спаситель когда-то нёс на себе тяжесть, равной которой не было в этом мире. За всех людей, которых он знал и за тех, кто даже не подозревали о его существовании, он принял тяжелейшие муки. И смерть. Врач смотрел в наполненные мудростью глаза, заметил, как с той стороны по стеклу начал стекать дождь (словно Спаситель плакал), а затем незаметно для себя погрузился в сон.

Ему было двенадцать лет. Они с друзьями пришли помогать его бабушке с дедушкой собирать виноград, который те выращивали у себя на участке. Как самый старший, будущий Врач зорко следил, чтобы детвора не слишком увлекалась поеданием вкусных ягод, а складывала их в плетёные корзины. И всё равно, как бы он ни старался, они были всего лишь детьми. Винограда в тот день они собрали много. И как минимум столько же съели в процессе. Но несмотря на это, когда сбор урожая закончился, бабушка выбрала самую большую гроздь, отнесла её к колодцу и как следует промыла под холодной водой. Затем передала внуку и попросила разделить между друзьями в знак благодарности.

Он снова будто наяву видел, как нёс эту громадную гроздь, усыпанную капельками влаги, радостным улыбающимся ребятишкам. Как принялся отрывать от неё по одной веточке с ягодами и передавать их своим помощникам. Он видел, как они все были довольны, словно не ели винограда уже много лет, он видел, что хватило всем, сам почувствовал на губах сладкий привкус.

Трубка, которую Врач держал в руке, выпала из разжатых пальцев, но мирно дыша во сне, он этого не заметил. Она закатилась под скамью и пролежала там в итоге несколько лет, пока её не нашёл один из рабочих, что восстанавливали храм и не отнёс к себе домой. Годы спустя, его сын, покуривая эту трубку, писал роман, которому было суждено стать всемирно известным и повлиять на творчество многих последующих поколений писателей. По странному стечению обстоятельств начинался он с того, как ватага детей собирала виноград жарким летним днём.

Но Врач ничего этого знать не мог. Он спал, однако во сне его мозг внезапно заработал с новой силой, так что при пробуждении он уже точно знал, что нужно делать. Словно это знание всегда пылилось где-то на самой верхней полке, заваленное книгами, но вот теперь наконец-то было извлечено на свет. Врач быстрым шагом вернулся в лабораторию, зажёг свет, и работа закипела. Когда утром пришли его коллеги, они сначала даже не узнали Врача, тот словно помолодел лет на десять. Он будто светился изнутри и сновал среди столиков и шкафов с давно забытой проворностью. Увидев вошедших, он улыбнулся, молча кивнул им и вернулся к работе. Под нос себе Врач напевал песню.

Несколько месяцев спустя они наконец-то завершили все возможные тесты и решили приступать к испытаниям на людях. Благо добровольцев изрядно прибавилось: тесты показывали великолепные результаты и в воздухе снова едва ощутимо повеяло надеждой. Спустя ещё немало месяцев, стало ясно, что лекарство работает и постепенно возвращает утерянное людьми. Очень небыстро, но торопиться теперь было почти некуда. Почти.

Ключом к выздоровлению был сам Врач. Возможно подобные ему люди были ещё, но пока их найти не удавалось. А его кровь стала самым ценным на планете компонентом. Но на всех сразу её бы не хватило. К счастью тут в дело снова активнее включились его самые щедрые меценаты из Института.

Для начала они отдали в его распоряжение новую, недавно оборудованную лабораторию, расположенную на третьем этаже их массивного здания. И перевезли туда все его вещи, а также выдали пропуска всем из его команды, кто желал продолжать работать над решением задачи. Затем к группе присоединилось несколько весьма известных умов из ряда других институтов и исследовательских центров: Роберта Коха, Мискатоникского университета, Института имени Андрэ Стивенсона и других. Наконец, сами специалисты из Института Дэонитонской Медицины включились в работу с завидным рвением.

Так что Врач уже окончательно переехал жить в лабораторию, питался особенным образом и дважды в неделю сдавал крови столько, сколько мог позволить его не молодой уже организм. Врач не терял надежды. Потому что знал: он на верном пути. И музыка совсем перестала его раздражать, а наоборот помогала. Хотя петь он всё также не умел, записанное за несколько одиноких лет он всё же осмелился отправить своей знакомой. Той, что когда-то пекла пироги с яблоком и чёрной смородиной. И она превратила их в нечто совершенное и прекрасное. Ему пришёл коллекционный диск с посвящением и автографом. Диск стоял на почётном месте в его лаборатории.

Врач был уверен, что рано или поздно поиски другого иммунного именно с его типом искажения крови, дадут результаты. Того же мнения была и глава Института Бьорк Свенссон. По её меткому замечанию, сейчас они словно ехали на старенькой машине по узкой просёлочной дороге, извивающейся посреди ночного леса. Никогда не знаешь, что ждёт за поворотом, так что смотреть надо в оба. Вот он и был полон решимости продолжать работать. Пускай даже для спасения людей он теперь буквально отдавал часть самого себя.

Врач работал, а где-то на другом этаже Института женщину средних лет, участвовавшую в испытании вакцины, доставили в родильное отделение. Она пробыла там несколько часов, пока в один прекрасный для всего человечества момент из-за закрытых дверей не донёсся пронзительный детский крик. Ребёнок успешно прошёл все обследования и был признан совершенно здоровым. Было без двенадцати пять утра восемнадцатого августа. Солнце уже вот-вот готовилось показаться над горизонтом. Мир просыпался.