Трилогии «От Застоя до Настроя» Книга третья «Настрой»
Он всё-таки посидел в скрадке на болотах и уток видел, и один раз выстрелил по ним. И не попал. Отдача замучила. Уж не знаешь, как и приспособиться. Стрелял с левой руки, не умеючи, непривычно. Вот когда он позавидовал левше. А с правой – тело независимо от разума, от предчувствия боли, конвульсивно вздрагивало, сбивало прицел. А так палить, только заряды переводить. Теперь такая роскошь непозволительна, не по средствам. Так с ноющим плечом вышел с торфяников к Угре.
А на реке хорошо. Вздохнул всей грудью – жить хочется…
Река Угра, проходя под большим мостом, что за посёлком Татарково, извиваясь, разделяла Залидовские луга и луга с левой стороны, где стояли деревни Комельгино, село Дворцы, и там, вдали, ныряла под следующий мост, под автостраду Москва-Киев. Мимо исторического памятника русским богатырям Великого Противостояния; русских и татар в 1480 году. Да, как всегда, по российской небрежности, не точно, не на месте. Ему бы стоять где-нибудь здесь, где сейчас он (Николай) находится, на берегу, между Сабельниково и Дворцами. Или в самих Дворцах. Село Дворцы, оно оттого так и называется, что на том месте, в те тревожные стародавние времена, располагалась ставка Великого князя Ивана-Ш, с шатрами (или дворцами, по-старинному), увенчанными золотыми куполами, шпилями.
Сабельниково – из-за кривых татарских сабель получило своё название. Как донесла народная молва, что тёмными ночами на том холме костры горели, да сабли блистали в их свете – татары точили те сабли, да фехтовали ими. И Угра их, татар и русских, разделяла всю осень, до самой зимы. И терпение победило, да ещё союзник помог, дедушка Мороз. Разошлись мирно, за исключением нескольких вылазок. Так вот тут и надо было тот монумент поставить, на этом месте, а не за пять вёрст отсюда.
Да, Бог с ним, пусть стоит, где стоит, там, на людях, на трассе. Хоть какой-то памятный знак. Хоть какая-то память. Может, у кого-то и пробудит интерес, вспомнят, чтó неподалёку здесь когда-то происходило, пробудит уважение к истории земли русской. Кстати, как у него когда-то, когда переехал в Татарково.
Николай стоял на излучине реки, поглядывал то на Дворцы, то на Сабельниково. И соглашался со своим умозаключением: пусть стоит, где стоит, в память о Великом Противостоянии тогдашнему нашествию, перешедшее в дальнейшем в совместное сосуществование и дружбу.
Над простором, что за Дворцами, возвышались остовы купола монастыря Преподобного Тихона и башня колокольни. Монастырь находился в селе Лев Толстой. Раньше, как говорят, такого села не было. Была деревня. Николай попытался вспомнить её название: Оболонь, кажется… Забыл. Тут, как гласит предание, писатель Лев Николаевич, когда-то бывал, заглянул разок в этот забытый Богом уголок по каким-то своим мирским делам, к родственнице как будто, не то к Преподобному Тихону (или кто там тогда был настоятелем в храме?) и затоптал Оболонь. Оставил след, который решили запечатлеть, спустя несколько лет, переименовав село. И старца увековечили и населённый пункт облагозвучили.
Николай снял со здорового плеча охотничье ружье, двустволку шестнадцатого калибра, и, выбрав место, сел на сухую траву на берегу реки. И вздохнул. Притомился. Ослаб, совсем дистрофиком стал. Однако в душе облегчения не было. И спросил вдруг себя в третьем лице, как собеседника:
– А ты что, какую память оставишь? Когда и где наследил? Что облагородил?..
И увидел глаза дочери, полные молчаливого сострадания. Защемило сердце. Хорошо, что они с Ниной не придумали ещё одного ребёнка, а хотели. Теперь бы и вовсе жизнь стала – завей верёвочку.
Ушёл из дома рано, пока спали домочадцы. Хотя он знал, Нина не спала. Ей тоже было не до сна. Делала вид. Уходил, из дома на охоту, и она знала, догадывалась…
Ему нравились Залидовские луга. Полюбил их за семь лет проживания в Татарково. Приходил сюда в поисках отдохновения, покоя. Было здесь что-то, что навевало романтику, возбуждало сознание, интерес к жизни. Раздолье, охота, рыбалка. И тишина такая, мягкая, ласковая. А воздух, хоть кружкой пей – не надышишься. Не то, что в городе; гуд, чад, толкотня, суматоха. А здесь… И умирать приятно…
Вспомнив о городе, Николай поморщился, положил руку на больное плечо. Оно ныло и отдавалось болью в грудную клетку, вглубь, до низа живота; как будто буром продрало, все внутренности перевернуло. В двух местах переломы – в плечевом суставе, в ключице, и смещение внутренних органов. А за то, чего он натерпелся с этими травмами, не раз уже сожалел, что голову не разбомбил, когда упал с высоты. Сразу бы все проблемы разрешил. Остался жить себе на горе, да вот им, Нине, и Вале (жене и дочери) на беду. Нет уже сил никаких, дальше так существовать. Да и жизнью разве это назовёшь.
Когда местный комбинат разорялся, вернее, по новой жизни, обанкротился, перестал зарплату платить, рабочие разбредались кто куда. И в основном в Москву. Не очень далеко и, если повезёт, денежно. Им четверым повезло. Устроились к одному фирмачу по протекции их одно посельчанина, уже месяца четыре отработавшего на этого хозяина.
Славка представил эту контору так:
– Там суд и правда – все молчи!
И то, как они там работают:
– Как в песне: от зари до зари, от темна да темна, и зарплата без аванса в месяц раз одна. Весело!
– Куда как весело. Задержки бывают?
– Бывают, но небольшие; с неделю, от силы – две.
– Зарплата?
– Как везде. Но в Москве больше.
– Сколько?
– Ну, братцы, теперь скорее военную тайну выпытаешь, чем у кого какая зарплата.
– Да ладно, темнить…
– Точно. Мы никто не знаем, кто, сколько чего получает. Первейшее условие при приёме на работу… Но вам скажу по секрету: около пяти кусков. Но если честно – это потолок. Сейчас, вишь ли, много гастарбайтеров в Москве.
– Кого-кого? Каких гастарбайтеров?
– Да рабов. Хохлов, белорусов, молдаван, да и с южных республик, вплоть до Китая и Кореи. Они вообще за гроши работают. Все тарифы нам посбивали. Идут хоть куда, хоть на какую работу. Наш-то рубль дороже ихних зайчика, гривны. Здесь – копейки зарабатывают, а домой, едут – миллионщики.
Они тогда призадумались; что делать?
– А что делать? Трясти надо. Такие деньги! – чего кочевряжиться?..
Поехали. А куда деваться? Дома жена без работы, дочь уже невестится. Через год школу кончает, куда-то устраивать надо. А куда? Сейчас без пяти, десяти тысяч, самое малое, ни в одно даже самое захудалое учебное заведение не пристроишь. Хм, образование бесплатное – конституция гарантирует. Здравоохранение бесплатное – конституция гарантирует. Теперь-то уж знаем, плавали, чего эти гарантии стоят.
Вначале они были удивлены: ни паспорта, ни трудовой книжки не потребовали. Без трудового соглашения. Хозяин, молодой ещё человек, только криво усмехнулся, как будто бы разговаривал с недотёпой или школьником, требующим какие-то детские правила игры. Даже неудобно за себя стало.
– Зачем тебе договор? Трудовая? Я тебя нанимаю на временную работу. Оплату гарантирую. Сейчас выдам аванс. Принимаешь мои условия – флаг тебе в руки. Нет – скатертью дорожка.
Что делать?.. Пожали плечами, аванс на карман, лопаты в руки и вперёд – на строительство чёрте чего.
Чуть больше семи месяцев отработали, зиму. Правда, хозяин слово держал, зарплату выдавал вовремя, или почти вовремя. Кроме последних двух месяцев. Особенно за июль – ему, Николаю.
"И не получишь!" – словно кто-то подхихикнул на ухо. И Николай согласно кивнул: теперь уж точно. Теперь уж и ездить за ними не на что. Да что ездить! Тут жрать купить не на что. Вот последние два патрона остались.
Николай вытащил из кармана потёртого рюкзачка два патрона, сжал их в руке. Разжал, они раскатились по ладони. Смотрел на них с таким видом, как будто бы пересчитывал.
…Хозяин увёз рабочих на стройку и приказал покрасить козловой кран. За высоту набавляет по паре стольников каждому. Стольники-то он накинул, а вот предохранительные пояса только пообещал. И смотался куда-то. Ждать не стали. Срок покраски установил жёстко, сорвёшь – то и получишь.
Летел Коля с этого краника мешком, вернее – суповым набором, в мешке. И, как помнится, не испугался, только всё внутри похолодело. Сознание работало с быстротой молнии. О себе не думал, о них – о жене и дочери думал. Об их положении после его смерти… Потом всплеск огня и чёрная пропасть. Очнулся в больнице.
Хозяин пролечил его до выписки. Потом дал денег на дорогу и – гуляй Коля!
Лечиться пришлось ещё долго. А при теперешней "бесплатной" медицине всё, что удалось заработать в Москве, спустили, и ещё в долги влезли. До чёрной корочки дожили, до воды с солью, вот как. И никуда не берут на работу. Даже в сторожа. И инвалидность не дают. Видимо, Зурабову лишний инвалид в тягость. Всё хоть какая-то поддержка была бы, пусть даже по третьей группе.
"Вылечиваться надо, а не группу просить!.."
Ух, умники! Вам бы такого дурака под шкуру…
Всё же съездил один раз к хозяину.
– Сергей Сергеевич, оплати по больничному за три месяца, – сказал он ему, всё ещё живя советскими представлениями.
– Больничный?!. – маленькие рачьи глазки хозяина стали шире форточки. Эта просьба эСэС ввела в крайнюю степень удивления. Сергея Сергеевича рабочие прозвали "СС", или Эсэсовцем по первым буквам имени и отчества. – Ну, ты и нахал! Скажи спасибо, что лечил тебя, пока ты загорал в больнице! Вот и сделай человеку добро. Он теперь ещё больничный оплатить требует, a!.. Извини, всё, что мог, сделал для тебя. Здесь не благотворительное общество. Ошиблись адресом, господин.
– Как ошибся адресом? Я же у тебя травмы получил.
– Травмы? Ты об чём, почтеннейший? Ты вообще-то, кто такой?
– Я твой рабочий!
– Мой?!. – удивился почти искренне эсэсовец. – Я вас, мало почтеннейший, знать не знаю. Пшол вон отсюда!
Николай потянулся было к нему, чтобы схватить за грудки, да сзади, слегка так, в больное плечико подтолкнули, и он едва не ослеп от фейерверка в глазах, вспыхнувшего от боли.
Вышвырнули Колю из офиса и порекомендовали адрес забыть. Не то ещё что-нибудь поломаешь тут. Понимай, – поломают.
Куда идти? К кому податься?..
Где-то читал в газетке, или от кого-то слышал, что по всем трудовым, спорам нужно обращаться в суд. Зашёл в ближайший, сгоряча. Посочувствовали, и посоветовали: мол, справки нужны с места работы.
Вернулся опять в офис. Офис, ха, захудалая контора в полуподвальном помещении. Всего-то важности, что дверь металлическая, да ручка на ней китайского ширпотреба – набалдашник с замочной щелью. Позвонил в дверь, и едва не схлопотал пинка под мягкое место.
– Тебя предупреждали: забудь этот адрес!
По совету юриста попытался собрать свидетелей. Надо было три человека. И свои земляки, поселковые…
– Ты извини Коля, но пойми правильно – не можем.
– Нас ведь тут же вышибут отседова.
– Найди нам работу хотя бы тыщёнки на три, – уйдём отсюда, и в полном твоём распоряжении. Тогда хоть в суд, хоть в кабак.
– Тогда за тобой хоть куда. А сейчас не могём. Дома ждут, детишки кушать хочут…
И он растерялся.
– А если завтра вы что-нибудь поломаете?
– Ну, что же… – пожали плечами однопосельчане; дескать, судьба такой…
После его рассказа, юрист только руками развёл.
Всю ночь, что он провёл у земляков в их ночлежке, в подвальном помещении, на жёстких не струганных топчанах, на одном из которых и сам когда-то до травмы кантовался, и от боли физической, а теперь ещё и душевной, не сомкнул глаз: думы, думы, думы… Утром поднялся, под глазами синяки, как после второго падения с высоты.
Позвонил Сергею Сергеевичу.
В своей жизни он ни разу не унижался, и не представлял какое это испытание. И за своё же заработанное. Разговаривая с эсэсовцем у него в кабинете, когда тот смилостивился, и всё же принял, готов был уже тогда застрелиться и не жить. Слагался и на болезнь и на безработицу, и на безденежье, точнее – на нищету. И вообще – такая сволочная жизнь невмоготу! И оттого, что говорит правду, злился и стыдился одновременно, от унижения. И что самое постыдное – чувствовал, как слеза подпирает, глаза щиплет. Наверное, и блестела. А эсэсовец сидел в кресле, покачивался в нём из стороны в сторону, кривил губы в сочувствии.
Всё же выдал полторы тысячи, а остальные пообещал выслать. Прощался, можно сказать любезно, тронутый его слезой видно. Но снобизм и высокомерие сквозило из него, как морозный парок из холодильной камеры.
И не выслал. А что эти полторы тысячи? Туда-сюда, и нету. За квартиру, за свет, за газ, долги раздал – были и все вышли.
Через полмесяца позвонил по межгороду, напомнил о себе. Тоже в копеечку стали переговоры. Эсэсовец – сама любезность, на календарике даже пометил: нá, посмотри, дескать.
На последние рубли через неделю ещё раз позвонил. Поговорили…
Положил трубку на аппарат, а у самого всё внутри похолодело, как тогда, в пике с крана. И такое состояние накатило – застрелиться и не жить. Безвыходная ситуация – никуда нет ходу! И не у кого помощи просить. Там (юристам) – тоже деньги нужны, а не твоя житуха. В такой ситуации, действительно, суд и правда, – всё молчи.
Не-ет, нельзя было разрешать эсэсовцам открывать фирмы и фирмочки без наличия в них профсоюзов. Представь через месяц или через полгода свидетельство о регистрации профсоюза у себя на производстве, даже в заштатном ларьке, и, пожалуйста, рули дальше. Нет, – закрывай лавочку! А так… Доведут эти "эсэсовцы" российского мужика до болота, и следа от него не останется. Даже памяти на восходе двадцатого века.
А может взять ружье и в Москву. Перестрелять их там, как врагов народа?..
Николай переломил ружье, извлёк из патронников стреляные картонные гильзы и бросил одну за другой в траву себе под ноги, теперь уже не нужные. Вставил два последних патрона. Ружье закрыл, упирая приклад в землю. Вздохнул: в России, как всегда, и всё ни так, как надо… Вот такая история, – вздохнул Николай.
А ведь и в самом деле, что лучше: приносить семье разор со своими растратами на лечение или же освободить людей, своих близких и родных, от себя? Что дешевле? Пусть Нина ничего не говорит, Валюшка молчит, но он-то, у него-то это чувство обострено. Он-то чувствует. И это болезненное полуголодное существование…
"Нет, ничего она не чувствует, – заключил он, подумав о Нине, и тяжело вздохнул. Поднялся. – А ведь не спала, могла бы остановить. Неужто тоже так душой загрубела?.."
Но он Нину не осуждал. Понимал её состояние, и что не от хорошей жизни между ними возникла отчуждённость, прохладца.
Его задумчивый взгляд медленно обошёл по-осеннему уже цветущую окрестность и остановился на едва заметном в предвечернем закате скелете купола Тихонова монастыря, в Дворцах. Какое-то время он смотрел в их сторону, опираясь на стволы здоровой рукой. Николай не был религиозным человеком, воспитан так, но тут почти вслух проговорил: о, Господи, Господи… И если бы умел креститься, перекрестился бы.
Повесил ружьё на левое плечо и пошёл, через Залидовские луга опять к болотам, к потемневшим в предвечернем закате кустарникам.
Шёл, оглядывая полюбившиеся места, и чему-то виновато и грустно улыбался. Как человек, случайно забредший на чужую территорию. В чужой прекрасный мир, и изгнанный из него.
Он уходил, в торфяники со своей болью, обидой, со своим униженным самолюбием, со своей тоской и разочарованием, – молча и решительно. Как уходит в дебри смертельно раненый медведь.
8
Поработали на совесть, навык есть, и опыт не подводит, за что хозяйка, из тех, из новых русских, пришла в восторг.
– Ребята, какие вы молодцы! – всплеснула руками, как актёрка на сцене. – Вот это я понимаю – чистая работа!
И, что самое неожиданное, тут же им выдала деньги по тысячи баксов на брата и, опять же столь неожиданно, пригласила на уик-энд. Теперь у них так пьянки, застолья стали называться. Правда, пьянкой такое застолье, применительно к ним, не назовёшь, скорее товарищеский ужин, знак уважения, и потому вели себя сдержанно, с провинциальным достоинством.
А они, действительно, не городские, не столичные. Один, это он, Саша Константинов, из-под Калуги; другой – из брянских; третий – вообще из-за тридевять земель, аж из-за трёх границ, из Молдовы. Москва, она теперь притягивает народ к себе за длинным рублём, как раньше Север. Только в столице северные льготы не идут и прописку не дают.
Хозяйка наняла их за три тысячи долларов и не обманула. Да ещё вот, на уик-энд пригласила, и даже на своей тачке привезла. Среди новых толстосумов тоже люди попадаются. На таких и поработать можно, такой и подлянку не станешь делать. А то до этого была одна сволочуга, до сих пор сто баксов не отдаёт.
Женщина собой недурна, ничего не скажешь. Может быть, чуть полновата. Так и у него Зоя не тоньше. Правда, эта покультурнее, поласковее, пообходительнее и не шипит. Зоя, как что не по ней, так язык показывает, а то и по шее отвесить норовит. А у этой и взгляд, и голосок, и в движениях.… Ну, ясно дело, москвичка.
На этой дорогой халат, может быть, это даже платье? Сейчас пойми богатеньких, всё у них с придурнинушкой, да с прибамбасами. Пуговицы с глаз величиной, на боку, на бедре светятся, и по косой к противоположному плечу поднимаются. Декольте на полтитьки и на шее раза в четыре бусы намотаны и, похоже, жемчуга. А может хипует, в подделке рисуется. Ведь приглядываться не полезешь, ещё и по мусалам схлопочешь.
– Пшол вон, мурло периферийное!
Смотрели вприглядку.
Подливала, не скупилась. Кормила, не оговаривала.
После первой бутылки водки он, Саша, притормозил. Хватит. Ещё до своей ночлежки добираться. Глянул за окно, на улице серо, свет в домах горит.
– А вы, что же, Сашенька, не выпиваете? – подпорхнула хозяйка, смеясь. – Или вам не нравится наше угощение?..
– Да что вы! Всё тип-топ, как в лучших домах Ландόна и Пόрижа! – засмеялся и он ей в тон, даже с некоторой столичной развязностью (среда, место обитания, общество тоже воспитывают, доводят до стандартов). Спросил: – Скажите, а до метрá далеко?
– Ой! Да что это такое? Неужели вы хотите нас покинуть? – воскликнула хозяйка. Подхватила свой бокал с вином и чокнулась им о его рюмку. – Э-э, так не годится. Давайте пить. Мы этого заслужили, не так ли? Надеюсь, даме вы не откажете? – Она сама подняла его рюмку и подала. – Прошу, прошу. И мне нравится, как вы пьёте. Другие тянут, сосут, как молоко, а вы раз – и опрокинули. Мастерски!
– Так, ха, сколь лет практики!
Выпили. И она пригубила, тонко, изящно. Верхнюю губку помочила в вине, язычком провела по ней, слизнула, и фужер поставила. Какая прелесть! Зою бы к ней на стажировку.
И всё равно, пора вид делать, линять отсюда. Не то потом будешь петь: ах, небоскрёбы, небоскрёбы, а я маленький такой…
Саша резко поднялся. По-военному, как гусар в натуре, в поклоне тряхнул головой и отступил за стул.
– Сашенька! Да что же это такое? – подхватилась хозяюшка.
– Пора. Извиняйте. Благодарю за хлеб-соль, за сосиски, за бифштексы, алкоголь. Словом, за приятный уикенд, но пора и знать момент…
– О! Да вы ж поэт!
– Что вы! С языка сорвалось. В школе маленько баловался.
– Нет-нет, у вас явные способности. У меня есть профессиональные поэты. Могу хоть сейчас их пригласить.
Поднялись и его подельники.
– Да вы, что это, господа хорошие? И все разом! Не-ет. Мне так не нравится. Давайте уж так и быть, проводим Сашу, он первым засобирался. А потом вы, хорошо? Нет-нет-нет, и не возражайте. Я танцева-ать хочу-у… – и она, напевая, сделала пару вальсирующих движений.
Так изящно, так мило! У дамы на боку снизу отчего-то две пуговицы распустились, и бедро сверкнуло белизной.
Подельники осели. Тут явно на вторую серию тянет, а ему вроде как и отступать некуда.
Константинов вышел из подъезда. Огляделся.
Дома, словно из скал вырубленные колонны, от низа до верха окнами светятся. Куда идти? Где метро (или метрá, как он в шутку каламбурит), или автобус хотя бы? Придётся к прохожим приставать.
Но спрашивать ни у кого не пришлось. Какой-то парень за ним из подъезда вышел. И вдруг сам спросил:
– Вы заблудились?
Одет в пальто до пят, в кепочке, интеллигентно.
– Ага. Как к метрý пройти?
– Да здесь недалеко, минут десять ходу. Пойдёмте, нам по пути.
Пошли. И точно, минут десять шли. Разговаривали. Человек оказался общительным. Что не спроси, на всё ответ знает и юморить умеет. Ничего не скажешь, москвич.
И как будто бы вышли. Широкая улица развернулась или даже площадь, и вдали буква "М" светится.
Тут из отделения полиции, которое они проходили, два сотрудника вышли им навстречу. У Константинова душа в пятки. Не дай Бог, привяжутся? А у него, у иногороднего, только паспорт иногороднего. И билет с автобуса "Калуга – Москва". Специально ездил два дня назад на автостанцию, у шофёра покупал. Пассажиры отдают ему билеты по приезде в столицу, кому не нужны, ну, а он уже – вот таким, столичным нелюдям, и за деньги. Тоже приработок. Всяк зарабатывает, как может.
И точно! Словно за язык на дурной мысли поймали. Чтоб тебе его откусить!
– Ваши документы!
А вот они, наши документики, смотрите. Только что приехал, гость столицы нашей Родины. Через день отчалим-с. А три дня имеем полное право гостевать. Мэр разрешил.
А полицай документы в карман и на Сашу:
– А ну, дыхни! Почему пьяный?
– Так я же в гостях. Почему бы и не выпить?
– Раз приехал, так сиди в гостях. Шатается тут разный сброд!
– Да я ж не шатаюсь. К метру иду… Вот гражданин подтвердит.
Попутчику слова не сказали, отпустили. Что ему скажешь, москвич, а его, гостя столицы, с обеих сторон обступили и повели.
Идёт Константинов, сам не свой. Ведь весь калым при нём, во внутреннем кармане! Тысяча баксов!.. Вот влип! Как просила хозяйка остаться, нет! – пошёл судьбе навстречу. Как шопом чувствовала баба. Заграничный "шоп" называл по-русски – задницей. Одна надежда: при приёме вещей сделают опись и впишут в этот список и его деньги.
– Не волнуйтесь, гость дорогой, всё впишем и выпишем. Отдыхайте.
Загнали вначале в обезьянник, потом в камеру, на нары.
Утром, как обещали, ему всё вернули, вернее, почти всё, и выставили из отделения – без денег. Как ни умолял, как ни плакал, вернуть хотя бы половину. Ну, хотя бы четверть. Ну, хотя бы на метро дали!.. Дали. На шоп теперь не сядешь.
У-у! Полицаи поганые… Реабилитировали вас, сволочей.
Зашёл в ближайший сквер, сопли утереть и перекурить.
Сигареты отдали. Пригляделся к пачке – не его. Он отродясь не имеет такой моды на пачках писать. Телефоны, адреса. В голове всё. Да и кому звонить? Домой? Так они с Зоей до такой роскоши ещё не дожили. Нет у него дома телефона. А на мобильник… подленько ограбили.
А в голове мысли, как угли в печи, одна другой жарче. Сами так и вспыхивают. Вот что домой вести? Ведь Зоя – это ж Змея Особой Ядовитости! Не то, что Маша была. (С сожалением сравнивал.)
Вот бы кого напустить на вас, раздолбаев!
И что он засуетился, ушёл из гостей раньше? Подельники, поди, сейчас вышли на работу, его поджидают. А он?.. Тьфу!
Достал сигаретку. Опять на пачку уставился, вроде знакомая. Кто-то из них пишет на пачках?.. "Мос" – и номер телефона. "Мол" – в скобках коды и номера. "Мос" и "Мол"?.. Постой! Да это же…
Он не успел додумать разгадку (пачка принадлежала молдаванину!), услышал у отделения полиции шум. Оглянулся.
Ха! Из отделения его друзей-приятелей выносят. Один уже с асфальта красные сопли отдирает, другой – не хуже его, Саши, скачками со ступенек спрыгивает, за шоп держится. И, похоже, приварок от ботинка сорок пятого размера, и не растоптанного. До Молдовы хватит от такой заправки доскакать.
Константинова (только что плакал!) в хохот понесло, и с икотой. Из глаз – слёзы, из уст – смех, из желудка – икота. Поднялся им навстречу, за грудь держится, за сердце, подъикивает.
– Вы-то, – говорит, – как здесь оказались? Вы ж хозяйку остались ублажать?
Молдаванин егозит, на месте не стоит, приварок стряхивает. Брянский по-волчьи воет, платком матюгальник утирает. И оба, видать, не ожидали его тут увидеть. Ведь первым ушёл и почти трезвым.
– Так проводили, – отвечают, – до метрá. А эти, враги народа!..
– Вас кто провожал?
– Да малый какой-то. В кепочке, в пальтишке, как у Феликса Эдмундовича2 шинель, до пят. Говорит, тут ходу десять минут. Мы спьяну и попёрлись за ним. Кружил по Москве не то десять минут, не то час десять? Время не засекали.
Оно понятно. Пьяные, что влюблённые, часов не наблюдают.
– А что у хозяйки не заночевали?
– Так, сказала: время, пора и честь знать.
Сидят в сквере, как петухи ощипанные. Обиду, злость переживают. Тут молдаванин взъерепенился.
– Я, – говорит, – дядьке сейчас позвоню. Он у меня в войсках служит. Он их тут, полицаев поганых, по кирпичникам разберёт.