Моя придуманная жизнь
Вскоре история перестала быть значимой: кукла вместе с гардеробом на долгие годы была спрятана в коробке под кроватью. Жизнь потекла своим чередом.
Мы с бабушкой продолжали существовать по принципу «не жили богато, нечего и начинать», но однажды все же решили пойти наперекор своим жизненным устоям.
Все мое детство мы ютились в небольшом деревянном домике. Он состоял из веранды, которая была и кладовой, и летней террасой, кухни и двух комнат. Та, что поменьше, называлась спальней, та, что побольше – залом. Я жила именно в нем. Потолок был низким, и достать до него можно было, подняв руку и слегка подпрыгнув. Зимой дом промерзал, и чтобы как-то сохранить тепло, мы плотным слоем укладывали на пол паласы, а на стены прибивали ковры. Выглядели ковры и паласы одинаково, но то, что лежало на полу, именовалось паласом, а то, что на стене – ковром. Обычно под ноги стелили то, что не жалко. Если висевший ковер со временем терял товарный вид, то он перекочевывал на пол и становился паласом. До тех пор, пока он находился на стене – это был ковер.
Я жила как принцесса Жасмин, только не во дворце, а в избушке на курьих ножках. В целом, так существовали многие наши соседи, и сказать, что на фоне всех мы были самыми бедными, нельзя. Но в какой-то момент – мне тогда было, наверное, двенадцать – на улице начались изменения, люди вдруг начали строить. А те, у кого на стройку денег не было, затеяли масштабные ремонты. Соседи меняли крыши. Вместо шиферных теперь вдоль улицы тянулись красивые синие из кровельного железа. Правда, «надеты» они были на те же старые халупы, но и до них со временем дошли руки. Еще через год почерневшие от старости деревянные стены облачились в сайдинг, и такие дома мне казались невероятно красивыми. Особенно я была в восторге от сочетания синей кровли и белых панелей. А если у хозяина такого дома находились деньги еще и на пластиковые окна, то моему восхищению вообще не было предела. Мы с бабушкой были единственными, чье жилище не потеряло своего первозданного вида: все тот же покрытый рыжим мхом шифер и все те же деревянные бурые стены.
Первой разговор о ремонте завела бабушкина дочь Лариса. Она жила в пяти минутах от нас, и ее дом давно претерпел кровельно-сайдинговые метаморфозы. Лариса стала уговаривать мать взять кредит и что-то сделать с «этой конурой». Бабушка смысла в ремонте не видела.
– Сколько дом пластмассой ни скрывай, а стены у него останутся такими же гнилыми.
– Зато красиво, – возражала Лариса.
– Мне и так красиво, – грубо отвечала бабушка, и разговоры на этом заканчивались.
Но однажды весной, сидя за столом после бани, бабушка вдруг сообщила нам с Ларой, что расположение грядок в этом году будет пересмотрено. Не сговариваясь, мы ахнули. Она или заболела, подумали мы, или сошла с ума. Меняться местами могли только культуры, которые мы возделывали. Там, где росла в прошлом году свекла, в этом году сеяли морковь, там, где была морковь, теперь рос лук. Количество гряд и их расположение не менялось никогда!
– Это еще не все, – бабушка выдержала паузу, как будто не до конца была уверена в том, что собиралась нам сообщить, – мы будем строить новый дом.
Мы с Ларой не сводили с бабушки глаз. Годами эта женщина принимала верные решения. И курс нашей жизни, как нам казалось, был верным. Но строительство дома? Как мы, которые экономили буквально на всем, могли это осилить?
– Я давно копила, откладывала, – после каждого слова бабушка делала паузы, – у Катьки там пенсия накопилась, если одобрит, тоже пустим в дело. Одобришь? – до того блуждавший в пространстве, ее взгляд сосредоточился на мне.
– О… о… одобрю, конечно.
Моего мнения бабушка не спрашивала никогда. И вдруг это случилось. Я от неожиданности даже начала заикаться, а во рту пересохло.
Оказалось, все эти годы экономия была не напрасной, теперь у нас будет другой дом! Эта мысль была настолько масштабной, огромной, что никак не вмещалась в мое сознание. Как бы я ни старалась, я не могла представить на месте старого дома новый.
В один момент все наши скромные дни рождения, шитая-перезашитая старая одежда, посещение церкви пешком, а не на автобусе обрели смысл. Мы экономили на всем ради стройки.
Бабушка рассказала, что уже много лет думала построить более просторный дом, в котором планировала прожить свою старость, поселить меня с моим будущим мужем «и, дай бог, детками» и выделить место для Ларисы. Планировка должна была быть такой, чтобы после ее смерти можно было разделить жилье посередине перегородкой и сделать второй вход. Одна часть – мне с семьей, другая поменьше – для Ларисы, которая все еще была не замужем и, как думала бабушка, без мужа и помрет. «Катюша, если что, за тобой доходит», – говорила она дочери. В своей голове бабушка нарисовала себе не только дом, но и нашу жизнь в нем.
– Строить будем из газоблока, это дешево, не надо ждать усадки, как с деревом. В этом году поставим стены. Дальше опять будем копить, в следующем году, даст бог, все доделаем.
В тот момент я восхищалась бабушкой. Она не только смогла собрать деньги на строительство дома, но и точно рассчитала сроки и смету.
– А кто же строить будет? – спросила я.
– Узбеки.
На этом бабушка встала из-за стола, села на диван в зале, включила телевизор и более никакой информации о грядущей стройке не сообщила.
Вокруг нашей избушки к концу того лета, когда мы решили строиться, был залит фундамент, а затем возведены стены. Всем этим действительно занимались узбеки Умид и Алишер. Жили они в бане, которую переоборудовали для этих целей. По пятницам они готовили плов на костре и угощали нас.
В сентябре деньги кончились, и нам предстояло копить на крышу и отделочные материалы. Бабушка была полна энтузиазма, и то, что всю зиму мы почти не видели белого света в своей избушке, окруженные стенами из газоблока, нас не огорчало. Мы знали, что наступит весна, и стройка начнется заново. Бабушка как минимум раз в неделю обходила новые стены по периметру, стучала по ним, ковыряла швы между блоками и каждый раз оставалась довольна.
– Молодцы узбеки, хорошо построили, – говорила она после каждого обхода. – Надеюсь, до весны не помрут от наших морозов и дальше нам все тут достроят.
Мне очень хотелось помочь бабушке, поэтому я решила – как только наступит тепло, посею в два раза больше зелени, которой начну торговать, а также буду выращивать цветы на продажу. Бабушка к этой затее отнеслась скептически, но все же выделила из моей пенсии немного средств.
В феврале на всех окнах в зале я расставила пластиковые лотки с землей, в которых посеяла астры. Во всех торчали скрепки с названиями: «Аполлония Крем-Брюле», «Монтесума», «Серебряная башня» и еще тремя или четырьмя другими. Надо отдать должное производителю семян – взошли они прекрасно и с каждой неделей прибавляли в росте. Но в марте я стала замечать, что некоторые стебли стали падать, у корней их кто-то грыз. Меня охватила паника. Я спрашивала и у бабушки, и у Ларисы, что могло быть причиной гибели цветов, но они пожимали плечами. Поскольку цветы в нашей семье всегда считали верхом глупости, то опыта в их выращивании ни у кого не было. В итоге я решила, что не отойду от цветов до тех пор, пока не вычислю врага. На третий день наблюдений он был установлен: на сочные стебли позарились двухвостки! Две жирные твари, еле волоча свои клешни, вылезли из лотка, где росли астры «Фонтенбло», и поползли в щель у подоконника. Я сняла тапок и, не моргнув глазом, прихлопнула обеих разом.
Из скромного бюджета, выделенного на семена зелени, пришлось взять часть денег на отраву для этих паразитов. Я строго следовала инструкции и довольно скоро смогла отвадить двухвосток от моих астр.
С наступлением тепла я высадила цветочную рассаду в три клумбы, сделанные из старых автомобильных покрышек и засыпанные до краев землей, сверху установила дуги из проволоки. Я накрывала цветы целлофаном и ветошью каждый раз, когда прогноз погоды или бабушкины суставы сулили заморозки. В итоге моя бизнес-идея удалась! К концу мая, когда в школах начались последние звонки, другие только высаживали рассаду астры, а у меня она уже цвела. Моей гордостью были астры «Фонтенбло»: они выросли именно такими, какими были на фотографии – крупные, лохматые, белоснежные цветы с голубыми кончиками лепестков. Не зря двухвостки их полюбили.
Наступила пора школьных линеек и последних звонков. Классные руководители девятых и одиннадцатых классов, которые от бабушки знали про мой цветочный бизнес, попросили родителей выпускников обратить внимание на мои клумбы. И распроданы они были за один день! Всех восхищал тот факт, что астры, которые обычно цвели у всех в лучшем случае в июле, вдруг распустились в мае. «Грязными» я выручила с трех клумб двадцать восемь тысяч рублей, из этих денег вычла расходы на упаковку и ленты, которыми перевязывала букеты. Итого смогла внести в бюджет стройки без малого двадцать шесть с половиной тысяч. Бабушка была в восторге! После такого цветочного триумфа она не стала возражать, когда я попросила под зелень не угол у забора, а целую грядку. Она какое-то время сомневалась, но все же согласилась, что в этом году можно будет уменьшить площадь посадки картошки.
В начале мая я засеяла грядку разной зеленью и редисом, на пачке семян которого было написано, что урожай можно будет собирать через восемнадцать дней. Так оно и вышло.
В тот год я не попробовала ни одной редиски. Я мыла их, связывала в пучки и после школы продавала на остановке. В начале июня рядом с редиской лежала свежая зелень. Я была так одержима идеей зимовать в новом доме, что перестала обращать внимание на насмешки одноклассников, которые пытались меня как-то задеть. Очень быстро я обросла клиентурой, особенно часто ко мне заходили жители многоэтажек, у которых не было своих огородов. В конце июня к ассортименту добавились первые огурцы – хрустящие, в пупырышках. В июле я начала продавать их ведрами. Чтобы домохозяйки из многоэтажек не ломали голову, как и с чем их закатывать в банки, я стала продавать «ароматные букетики» из листьев смородины, хрена и зонтиков укропа. Именно их чаще всего использовали для маринада. Однажды Лариса предложила мне еще одну идею – торговать крышками для закрутки банок. Вечером я покупала их на оптовке, а утром выставляла на лоток с наценкой двадцать процентов. Кто-то возмущался такой ценой, кто-то, наоборот, радовался, что не надо ехать в город. Бабушка, которая планировала взять кредит на достройку дома, от этой идеи отказалась примерно в июне. Отныне ее огородные дела тоже стали частью бизнеса. Она рассчитала, сколько овощей нам понадобится на зиму, а все излишки, которые раньше отправлялись родне в город или Ларисе, в этот раз продавались. Бизнес процветал еще и потому, что в тот год на озере недалеко от нашего дома открылась турбаза. Туда по выходным толпами ехали отдыхающие. Им мы продавали и овощи, и зелень, и свежие куриные яйца. Пробовали продавать дрова, но кругом хватало валежника, поэтому этот пункт из ассортимента предлагаемых товаров был вычеркнут. К первому сентября, когда и мне, и бабушке нужно было отправляться в школу, мы смогли собрать достаточно денег, чтобы достроить дом полностью. На обои и мебель мы заняли у Ларисы. Отдать долги я планировала в конце сентября. Туристы продолжали ехать на турбазу и с большой охотой покупали помидоры, которых у нас было в изобилии, и яблоки тети Лизы. За десять процентов от стоимости она разрешала мне набирать у нее фруктов и торговать ими на остановке. В октябре строители разобрали наше старое жилище, распилили его и вынесли через двери. Внутри начались отделочные работы. Мы в это время жили у Ларисы. Бабушка так замучила Умида и Алишера советами и претензиями, что работу они сдали раньше срока. Первое ноября того года с тех пор я считаю одним из лучших дней в своей жизни. Мы заселились в новый дом: большой, просторный, до потолка не допрыгнуть, сколько ни прыгай. По случаю новоселья мы собрали родню и организовали пышное застолье, каких никогда не устраивали.
Глава 3
Прожила бабушка в новом доме чуть больше пяти лет. Ее не стало в тот год, когда я закончила университет. Как и все в ее жизни, смерть, как мне показалось, тоже случилась по плану. Бабуля умерла в тот день, когда все огородные дела были закончены. Картошка выкопана, высушена, рассортирована и перетаскана в погреб. Лук, заплетённый в тугие косы, висел на веранде, морковка и свекла были закопаны в бочки с песком. «Неприбранной» осталась только капуста. Срубить кочаны бабушка успела, а вот засолить во флягах – нет.
Бабушка оставила точные указания относительно того, как должны были пройти ее похороны. Все это она передала своей младшей сестре, той самой, к которой мы раз в год ездили в гости. Баба Лена, как мы ее звали, как только узнала о смерти сестры, тут же принялась исполнять ее последнюю волю. Покойная повелела купить гроб не дороже десяти тысяч рублей, запретила покупать венки и цветы. В том случае, если кому-то из нас захочется положить цветы на ее тело, их следовало нарвать в огороде. Это при условии, если смерть случится летом или осенью. Если зимой или весной, то вообще без цветов. Бабушкой были одобрены георгины, астры, космеи, гладиолусы. Под запретом оказались бархатцы и гвоздики. С тех пор, как я заработала денег на астрах, бабушка изменила свое отношение к цветам. И теперь, пусть и не в таком количестве, как у соседки Лизы, мы их все же выращивали. Думаю, что ей нравилось, как новый дом сочетался с цветущими клумбами. Были также указания относительно одежды: черный сарафан и белая блузка, туфли-лодочки, никаких украшений. В гроб положить мою детскую фотографию и фотографию Лариски. Последний пункт нас с Ларой очень растрогал.
На похороны пришло удивительно много народу: ученики бабушки за все годы работы, коллеги по школе, соседи, родственники, какие-то чиновники от отдела образования. Три дня, что гроб стоял в доме, к нему было паломничество. Люди несли цветы, венки, еду, деньги. Мы с Ларой в черных платках на головах встречали каждого входящего и принимали соболезнования.
Новость о смерти бабушки была настолько оглушительной, что и я, и Лара словно были контужены этим событием. Все, что нам говорили, звучало откуда-то издалека и, казалось, к нам не имеет отношения. Конечно, на автопилоте мы исполняли все соответствующие событию ритуалы, но в глубине души не осознавали, что это наша бабушка умерла, и что это ее мы скоро будем хоронить. Около гроба, как и положено, много плакали, а иногда и ревели. Обычно это начиналось, когда приезжал кто-то из родственников. Входящий пускал слезу, все остальные подхватывали. И так все три дня.
– Плачьте, девочки, плачьте, потом легче будет, – говорила нам соседка Лиза.
Она была одной из тех, кто не стал частью общего горя. Наоборот, Лиза активизировалась и взяла на себя все организационные моменты. Вместе с бабой Леной они ездили по магазинам, закупали еду для поминального обеда, заказывали надгробный памятник, писали некролог в местную газету. Последний, кстати, и стал причиной паломничества бывших учеников.
Полушепотом люди у гроба обсуждали тот факт, что тихая смерть бабушки во сне – верный знак того, что человеком она была хорошим. Было бы иначе, не послал бы бог такой смерти. Эту мысль в разных интерпретациях озвучивали несколько раз в день, и все соглашались.
Мы с Ларой несли дежурство у гроба по очереди. Если спала она, значит, рядом с бабушкой сидела я, если уходила я, она занимала мое место. О будущем мы не думали: жизнь без главы семейства была туманной, страшной и непредсказуемой.
В день похорон шел дождь, на кладбище собралось, наверное, человек сто, не меньше. Мы с Ларой держались друг за друга, словно боялись упасть в могилу вместе с бабушкой. Осознание, что она больше не с нами, пришло в момент, когда гроб закрыли крышкой. Когда сосед стал забивать гвозди, мы завыли. И вой этот подхватила добрая половина пришедших проводить бабушку в последний путь. Горе охватило нас только тогда, когда тело начали опускать в яму. Я безостановочно плакала, а Лара беспрестанно повторяла: «Прости, пожалуйста. Прости, пожалуйста». Просить прощения у покойных у нас считалось нормой. Этот обряд словно говорил о том, что покойный, что бы он ни совершил, фактом смерти делал себя правым, а все оставшиеся в живых с этим соглашались и просили прощения.
Поминальный обед прошел спокойно. К облегчению бабы Лены и соседки Лизы, на него пришла только половина тех, кто был на похоронах. Еды хватило всем. По традиции, за стол первыми сели мужчины, после них – женщины, а уж потом – дети. Мы с Ларисой подавали так называемую милостыню: первому столу – носки, второму – платки, третьему – карамель на палочке. К вечеру, когда посуда была перемыта, а столы и стулья, позаимствованные для поминок, унесли соседи, мы с Ларисой остались вдвоем. Впереди была жизнь без бабушки. Первым делом мы убрали простыни с зеркал, пропылесосили и вымыли пол, убрали в холодильник оставшуюся еду. Когда все дела были сделаны, мы сели на диван, посмотрели друг на друга и снова заревели. Нам без нее было так плохо, что в эту минуту мы жалели, что не умерли с ней в один день.
Чтобы хоть как-то отвлечься от грустных мыслей, мы посвятили первые дни после похорон домашним хлопотам. Тем самым, которыми занималась бы бабушка, если бы была жива. Начали с засолки капусты. Весь день мы крошили кочаны и терли морковь, в больших тазах перемешивали все с солью и ссыпали в алюминиевые фляги. После каждой закладки вместе брались за большой деревянный пест и утрамбовывали капусту. Все так, как делала бы бабушка. В какие-то минуты мы беззаботно болтали о повседневных делах, в какие-то молчали. Примерно раз в час, не сговариваясь, начинали плакать.
В последующие дни, после того как с капустой было покончено, мы перешли к уборке огорода. Собрали в кучи и подожгли картофельную ботву, срезали и связали в снопы укроп, скрутили и убрали в погреб целлофан с огуречных гряд, выкопали клубни георгинов, чтобы не вымерзли за зиму. Примерно через неделю все дела по дому были сделаны. Все, кроме одного. Мы не разобрали вещи бабушки.
К нам каждый день заходил кто-то из соседей или дальних родственников, предлагал помощь, от которой мы отказывались. Дела в те дни были нашим спасением. Мы навели порядок везде, кроме бабушкиной спальни. Любое обстоятельство, прямо говорящее о том, что она умерла, вызывало у нас приступ такого горя, с которым мы пока еще не могли справиться. А потому решили, что наведем порядок в ее спальне после поминального обеда, который собирают на девятый день.
Он выпал на субботу. Людей было немного, к этому времени все близкие смирились с горем и за столом не плакали, а без конца рассказывали истории про бабушку. Коллеги вспоминали, как она однажды подралась с физруком, который всему ее классу, где она была классным руководителем, из-за того, что она отвергла его ухаживания, ставил заниженные оценки. Как оказалось, после той драки бабушку чуть не уволили, но поскольку педагогом она была отменным, все же сохранили за ней рабочее место. С тех пор она никогда не брала классное руководство и исключение сделала только в тот год, когда я перешла в старшие классы. Один из учеников, которого не было на похоронах, рассказал, как бабушка помогла ему подготовиться к вступительным экзаменам в университет и не взяла ни копейки. Все эти истории я слушала очень внимательно. О прошлом бабушки мы с Ларой мало что знали все наши представления о ее жизни основывались на том, что она сама нам рассказывала, а это была очень скудная информация. Я, например, с удивлением обнаружила, что совсем не знаю, что случилось с ее мужем – моим дедом. Мы знали, что он умер, но как и от чего, понятия не имели. Бабушка своей смертью словно сняла запрет на распространение информации о себе, в тот день рассказы о ней лились бесконечным ностальгическим потоком. Вместе с гостями мы смеялись и плакали. Все эти истории рисовали бабушку совершенно по-иному: не властную, держащую все под контролем Зинаиду Павловну, а как будто другого человека, который мог и подраться, и прийти на помощь, одолжить денег, выручить в трудную минуту. В тот день говорилось о многом, кроме одного. Ни слова не прозвучало о моей матери. Эта тема была по-прежнему под запретом. Те, кто хоть что-то мог об этом сказать, молчали.
В дни перед похоронами, когда в наш дом шли десятки людей, в каждом входящем я надеялась разглядеть мать или отца. И хоть я понятия не имела, как они выглядят, все же предполагала, что обязательно их узнаю. Какими бы ни были прошлые обиды, смерть бабушки обнуляла все: ее старшая дочь обязана была приехать. Я видела, что баба Лена и другие старшие родственники о чем-то шептались в уголке комнаты, где стоял гроб, но из их неразборчивых разговоров услышала только: «Бог ей судья». Это точно было о моей матери, я даже не сомневалась.
Теперь, когда бабушки не стало, можно было говорить о моих родителях, не опасаясь обрушить на себя ее гнев. Но с кем? С Ларисой? Она мало что знала. Когда я родилась, она была подростком. Разница в возрасте у нас была небольшая, а учитывая то, как мы были похожи, многие вообще считали нас сестрами. Да мы и сами себя ими считали. Мы с ней были и родственницами, и лучшими подругами. Когда бабушка перегибала палку в своих воспитательных мерах, мы с Ларой втихаря ее осуждали, сидя на скамье у бани. Делали это очень осторожно, косвенно, без прямых выражений недовольства, словно боялись, что она нас услышит и накажет. Я решила, что, когда боль от утраты утихнет, а горе перестанет быть таким ранящим, я все же с Ларой поговорю. А пока нам надо было разобрать бабушкину комнату.
В ней царил невероятный порядок. Думаю, что бабушка была перфекционисткой. Возможно, слова такого она и не знала и, скорей всего, оскорбилась бы, услышав его в свой адрес, но именно перфекционизм царил во всем ее личном пространстве. Мы с Ларисой зашли туда вечером того дня, когда состоялся поминальный обед. Кровать была заправлена кем-то из родственников. Бабушка так не заправляла, она всегда взбивала подушки и на старый манер клала одну на другую, теперь же они просто стояли, прислоненные к изголовью.
– С чего начнем? – спросила Лариса.
– Может, со шкафа? – я смотрела на наше отражение в зеркале дверцы.
– Хорошо, – она потянула за ручку, – подожди, а что мы с ее вещами вообще собираемся делать?
Это был интересный вопрос. В эту секунду я захотела оставить все как есть. Пусть все висит и стоит на своих местах, словно бабушка не умерла, а уехала в гости и задержалась. Но потом я вспомнила, что ей бы такое точно не понравилось.
– Давай вещи отдадим соседке Лизе, книги в школьную библиотеку, а все остальное… – я задумалась.
– А всего остального тут и нет, – сказала Лариса и распахнула шкаф.
У бабушки и правда был спартанский подход к своему быту. Для жизни было все, что требуется по минимуму. И ни вещью больше.
Каким красивым был шкаф внутри! Все аккуратно сложено, рассортировано, развешано. Вешалки, на которых висела ее одежда, были одинаковыми. Добротные, деревянные, из тех времен, когда бабушка была еще молодой. Одежда, в которой она ходила на работу, была чистой и выглаженной. Из шкафа не пахло стариной и затхлостью, от него исходил аромат чистоты и свежести. Слева были полки, справа – отделение для висячей одежды. Сверху, над перекладиной с вешалками, там, где хранилось постельное белье для гостей, стояла картонная папка, так что видно ее было сразу, как откроешь шкаф. И это было неспроста. Бабушка никогда бы просто так ее там не оставила, все документы она хранила в верхнем ящике комода, на котором стоял телевизор. А значит, она целенаправленно поместила папку на видное место, чтобы мы ее сразу заметили.
– Наверное, по задумке мамы, с этой папки мы и должны начать.
Лара дотянулась до нее, развязала ленточки и открыла. Внутри, поверх документов, лежал конверт, на котором аккуратным, учительским почерком бабушки было написано «Ларисе и Катюше».
Мы смотрели на конверт и не могли произнести ни слова. Бабушка словно ожила и снова давала нам какие-то указания относительно нашей жизни. Ее голос как будто звучал в комнате: «Что сидите и смотрите? Конверт сам себя не откроет, а ну-ка, читайте быстро!»
– Кто будет читать? – спросила я.
– Давай ты, я не смогу.
– Я тоже не смогу. Может, оставим на потом?
Я медленно начала закрывать папку, но Лара схватила конверт и открыла. Письмо было небольшим лист, исписанный с двух сторон. Прижавшись друг к другу, мы начали читать, я про себя, тетя полушепотом.
«Дорогие девочки, вот вы и остались без меня. Надеюсь, меня не вскрывали, боже упаси. Умерла я, скорей всего, от сердца. Болело оно давно, к врачу я ходила. Он сказал, надо оперироваться, но я решила, что буду тянуть, сколько смогу. Пожила я прилично, а дальше как Бог даст. Сколько смогла, столько я вам дала. Сколько успела, столько в вас и вложила. Берегите наш дом, следите за ним. Будет беспорядок, приду и начну греметь кастрюлями. Так что не разводите грязь. А теперь к делу. Про похороны передала все Елене, она знает. А вам – про все остальное. Катя, тебе надо будет пойти в школу и попроситься в учителя. Директор знает, она все уладит, я ее сыну бесплатно помогала в университет поступать. Так что за ней должок. Просись на учителя английского. Хоть и закончила ты не иняз, но иностранный язык там некому преподавать, поэтому тебя точно возьмут, тем более что английский ты знаешь лучше меня. И мне приятно будет. Лариска, пункт выдачи свой не бросай. Хоть и мало, а денег он приносит. Думаю, что скоро все начнут по интернету выписывать все подряд, даже еду, а значит, и тебе дело будет. Лизавета вон сказала, что корм курам и удобрение там заказывает. Если уж она освоила, значит, скоро и другие освоят. Найди мужа хорошего. Теперь, когда меня нет, пугать женихов некому. Только не выходи за пьющего, тяжело тебе будет. Дом наш, как и задумывалось, поделите пополам. В сарае остались блоки, я проверяла, они еще годные, разделите на две части зал. Меньшая половина пусть будет Ларискиным отделением. Ругаться, надеюсь, из-за наследства не будете. Лариска, чтобы тебе не было обидно, что тебе завещаю малую часть дома, оставляю тебе денег восемьсот тысяч рублей. Копила отдельно, с Катиной пенсии там нет ни рубля. Так что для ссор нет причин. Деньги в этой же папке. Вещи мои отнесите в церковь, отец Николай предупрежден. Остальное, что не нужно, выбрасывайте, не бойтесь. Без меня мои вещи – хлам, а хлам мы не любим.