Сон длинною в жизнь, или…
Нельзя сказать, что в пионерские лагеря «Алые паруса» от завода «Гидравлика» или «Юный Строитель», где подрабатывала маманя моего друга Толика Чечулина, я ехал с неохотой, но лето пионерское кончилось для меня после побега из лагеря «Дубки», в который меня не бог весть как занесло. Думаю, родители решили не испытывать мое и свое терпение и, от греха подальше, навсегда лишили отпрыска лета пионерского, о чем никогда не жалею лишь иногда вспоминаю прощальные ночные костры, печеную картошку, своих друзей по отряду и вторую любовь (первая по имени Ирка Вавилова пришла еще в детском саду) Светку Соколову.
А в вот «Пучинка» просуществовала все мое детство отрочество, юности и приказала долго жить лишь несколько лет назад. А все началось с того, что в начале 60-ых несколько друзей, работавших на «Гидравлике», решили совместить приятное с полезным и объединить рыбалку и охоту с семейным отдыхом –и занялись в Башкирии поисками подходящего места, в которое на время летнего отпуска не стыдно было бы и жен с детьми вывезти . Далеко не сразу, но нашли. Представьте – речной поворот и белоснежный песочек на косе, с наступающим лесом, а ним заливные озера с карасиками, поля с земляникой и стаей журавлей, ставящих питомцев на крыло, сосновые посадки с маслятами, а вишенкой на торте торфяник для разнообразия , на подоконнике дома какое-то диковинное растение на его почве до сих пор пускает листья. Словом, как сказал наш друг Семэн Быков, если есть на земле рай на земле, то он здесь. А имя этому раю дали подобающее – Пучинка, так в старину называли малюсенькую деревеньку по близости.
Сани надо готовить летом, а телегу зимой, поэтому подготовку к летнему лагерю начинали сразу после Нового года, со временем это стало традицией, которую с нетерпением ждали . Будущие участники экспедиции, обязательно с детьми, собирались на выходные у кого нибудь дома. Для начала за круглым столом обсуждали как совместить отпуска, что и где заготовить для будущего лагеря и на каким транспортом это все доставить. В громадный список обязательных предметов входили: громадный брезентовый тент над общим обеденным столом – брезент надо было еще достать, потом раскроить и где то сшить – доски для этого стола и лавок, генератора – не сидеть же всю ночь у костра – баллоны для газовой плиты , генератор (не сидеть же всю ночь у костра- дров не напасешься), канистры с запасом топлива для бензопилы, аптечка с обязательным набором медикаментов, веревки разной длины, коса, лопаты …Специальная тетрадочка заводилась и для провианта начиная от соли и спичек, крупы, муки, сахара до тушенки и сгущенки, в ней же- тара ( чтобы мыши не погрызли ) , чего, сколько и кто ответственный за закупку .Отдельная графа –затраты, которые затем суммировались и делились на всех поровну. Потом вкусно ели и пили – каждый если не рыбак, то охотник- поэтому удивить кого то отбивными из лосятины, пельменями из медвежатины, зайчиком тушеным или ушицей из стерлядки было сложно. Под вечер пели песни и обязательную « бак пробит, но машина летит на честном слове и на одном крыле», ведь практически все работали в оборонном ящике и даже учились когда то в одной группе Уфимского авиационного. Под вечер взрослые расписывали пулю в преферанс, а мы, мальчишки и девчонки, играли в свои куда более интересные игры. Так и кочевали всю зиму , собираясь через неделю-другую то в одной семье, то в другой, и, подбивая итоги прожитым дням, считали дни до долгожданного выезда. Эти встречи я любил не меньше, чем саму «Пучинку», и засыпая в гостях – всем находилось место в маленьких хрущевских квартирах -на кухонном диванчике или под столом в спальнике, пахнувшем прошлогодним сеном, мечтал: скорее бы лето. Нам собраться – только подпоясаться, взрослые же обязательно высылали на место за пару тройку дней до выезда квартирьеров: наладить контакты с местными аборигенами – со временем некоторые из них стали ближе родных – разбить лагерь, выкосить траву, заготовить дрова , вкопать стол из массивных досок с лавками и накрыть его тентом, обустроить пляж с причалом, выкопать погреб для провианта . Да , и ниже по течению поставить палатку на мостки с обязательной дыркой посереди и водрузить флаг над ней: поднял – занято, опушен – свободно. В хорошие добрые времена – да еще на выходные – в лагере собиралось до десятка семей и никому не было грустно и всем находилось место, если не палатке, то в машине. И дел было множество, и почти все в удовольствие, не считая обязательного дежурства для каждой семьи по готовке , да и то на второй сезон отцы завезли газовую плиту, ребятне вечером сходить к местным за парным молоком и яичками, днем собрать отмеренную взрослыми норму ягод и грибов, выудить к обеду ведро серебристой бакли и пескарей, из которой мамы готовили румяные поджаристые котлеты, и вкуснее которых в жизни я ничего больше не ел, и обязательно наловить установленную норму в несколько десятков кузнецов. Рыбалкой было увлечено все взрослое население, а кузнечик, как известно, а не искусственная мушка, первое лакомство для каждого уважающего себя голавля, даже эта хитрая рыбина забывалась, увидев перед собой живого краснокрылого красавца, а не какую нибудь серую кобылку на крючке, на которую и не всякая сорожка позариться. А попробуй в густой траве да под палящим солнцем налови три – четыре десятка кузнецов и ,не помяв их, засунь через выдвигающееся окошечко пластмассовой кобыльницы, склеенную на той же « Гидравлике» – не только на оборонку трудились заводские умельцы. Вообще, нахлыст отдельная песня для конструкторского бюро, в котором трудились наши отцы, к нему готовились зимой долго и обстоятельно. Сначала тщательно выбирали на рынке из бамбуковых хлыстов самый гибкий и упругий , делили его на два или три колена, покрывали лаком и мастерили из пенопласта рукоятку, чтобы лежала в ладони как ладошка невесты, потом зимними вечерами плели на кухнях из нескольких лесок на специально придуманном кем то из КБ станочке длинный конический шнур, который ложился на воду, словно кнут пастуха на траву. К кобыльнице с кузнецами и нахлыстовому удилищу с леской, а лучше двумя –тремя запасными, нужна была маленькая надувная лодка – предпочитали рыбачить сплавом по течению – небольшие ручные весла, их тоже мастерили сами, компактный насос, надувная подушка, запасные поводки (их прикручивали к рукоятке синей изолентой) и немного удачи, без нее рыбаку никуда, и, конечно определенная сноровка. Не у всех и не сразу получалось плыть и держать лодку носом к берегу, а весло -в одной руке, удилище -в другой. Да еще приманку надо было положить на речную гладь без лишних всплесков , аккуратно забросив ее под нависающие над водой ветки деревьев.
Запасы грибов и ягод на зиму делали каждый год, плита пыхтела практически день и ночь, но рыбалка была каждодневным занятием, приносящим питание и доставлявшим удовольствие. Рыбу жарили, запекали в золе, солили, коптили в специально привезенной коптильне, вялили и сушили на солнце – громадные гирлянды из серебристых голавликов, подлещиков, сорожки, плотвы, развешенные под тентом до сих пор перед глазами, варили из нее уху, делали котлеты, зразы, запеканку, пироги (с налимьей печенкой ум отъешь!), расстегаи и что то еще чему и название теперь и не вспомнишь. За уловом, как правило, рыбаки поднимались вверх по реке и несколько часов сплавлялись до лагеря по течению, если не было рыбы, то всегда выручал бредень или сетешки – без добычи никогда не оставались. Ну а если к причалу пришвартовывался вавиловский корабль с уловом, то все знали – рыбы хватит на пару дней. Коля Вавилов нахлыст не признавал- только спиннинг, и если .сам он был роста и комплекции выше средних , то снасти у него были гигантские – удилища размером с шест для прыжков, блесны с нашу ребячью ладонь, а его надувная лодка-корабль была по молодости десантной шлюпкой и даже имела деревянный настил на дно. И улов у него, если и был, то соответственный, во многих семейных архивах, надеюсь, сохранились тому свидетельства, запечатлевшие щук и сомов с наш рост.
Заканчивались отпуска и каникулы , лагерь сворачивали до следующего лета. В последний день все было как первом отряде пионерского лагеря – дружеские посиделки до утра за столом, картошка, запеченная в золе, и обязательные « бак пробит ,но машина летит». Но перед этим был традиционный завершающий и многочасовой сплав, когда рыбаков с хорошим запасом кузнечиков и добротным обедом, забрасывали гораздо выше по течению аж на целый день, а оставшиеся гадали: что выловят сегодня на ужин и у кого будет самый тяжелый садок. Бизмен четко определял первого. Победитель удостаивался звания «Рыбак года» и тут же получау бутылка шампанского или самогонки, которую за вечер распивали все вместе, а один раз помню кто то выиграл флакончик женских духов. В общем, заплыв был не просто так, а на «интерес» – как и в преферансе, хоть копейка, но стояла на кону. Помню, у бати была шикарная соломенная шляпа. с муаровой ленточкой , и один раз друзья-рыбаки постановили, что победитель заплыва самолично срежет у Валеева –старшего ленточку с тульи. Батя, никогда не носивший звания «Рыбак года» и предпочитавший всем снастям самые уловистые- обычно сети и бредень- в тот раз уперся и приплыл к берегу с самым тяжелый садок и не дал ленточку никому срезать.
Заканчивалось лето, догорал костер … Вот и «Пучинка», просуществовав больше полувека, закончилась как сон длиною в жизнь: ушли пионеры-первооткрыватели, за ними потянулись и мы, их дети, а дети наши стали разъезжаться по разным городам и странам и имя такое «Пучинка» им, наверное, ничего и не скажет, тем более что по этому поводу молчат и Ожегов, и даже вездесущий интернет. Пришли иные времена, взошли иные имена… А может быть все началось с того, когда Леха Алешин сжег на костре легендарную и в хлам истлевшую «Памирку», которую десятилетиями ставил его отец, признававший только отдых на Южном берегу Быстрого Таныпа, и мы развеял её прах над рекой.
Свято место пусто не бывает: пляж зарос, на дорогу, что пробивали годами, упали деревья, поляну, где мы ловили кузнецов, кто то из молодых аборигенов обнес колючей проволокой и запустил туда бычков – словно и не жили тут никогда люди.
Глава 4. Только в поле белый крест
«Завтра едем смотреть новую хату – трехкомнатную, завод дом строит»,– предупредил батя. Он хоть и городской, в отличии от меня, но любил вернуть слова с «сельским» акцентом типа « вы что в избе надымили!». Новая хата не впечатлила. Совсем. Квартал, что на пересечении Зорге- Шафиева, и сегодня не поражает воображение: панельные пяти- и девятиэтажки, типовой детсад и спортплощадка с утрамбованным до железобетона основанием –таких микрорайонов в нашей необъятной стране понастроили сотни, тысячи. Не поразил он воображение и тогда. А с чего бы? Пять пятиэтажек, грязи по колено, до ближайшего асфальта километр. На месте сегодняшней остановки «улица Рихарда Зорге» рос громадный дуб, трамваи были еще рудой, а больница № 6 – котлованом, да и вся улица Зорге от «нуриевской дачи» до «дома с петушком» была взлетной полосой Уфимского аэропорта, переходящей в картофельное поле.
Но строили тогда быстро, и весной 1967 года мы переехали в квартиру № 36 ( второй подъезд , 4 этаж направо) дома № 52/1 по улице Рихарда Зорге. Поначалу в моей жизни ничего не изменилось. Как спал в проходной комнате, так и сплю, батя вот только –места стало много- взял моду развешивать свои вещи на стульях и, собираясь в первую смену, стал включать рано утром свет в комнате, вероятно в надежде, что я не опоздаю к первому уроку. Но я, натягивая одеяло на голову, отворачивался к стенке и, успев урвать еще полчаса драгоценного сна, бежал на проспект до Мебельного магазина, проезжал пару остановок до «Горсовета» и мчался в родную 114 школу. Но все изменилось в одночасье и в худшую сторону: наш славный дружный класс почему то расформировали и всех моих приятелей разогнали по разным классам, а меня с парой одноклассниц засунули аж в 7 «ж». Мама, сходив на школьное собрание по итогам полугода, устроила мне разнос: « отец на оборонном заводе работает..! а сын охламон! Тра-та, тра-та, переведу в новую школу!» … Крыть было нечем, об успехах за полугодие красноречиво свидетельствовала жирная двойка по алгебре, и даже батя, осведомленный в моем математическом слабоумии, не захотел, чтобы его сын остался на второй год, так что новый 1968 я встречал уже в ненавистной 117 школе ( да простят меня ее выпускники). В первый же день у меня конфисковали без возврата выданный на обед полтиник, на второй разбили морду, а на третий… выяснилось, что местный авторитет по совместительству мой троюродный брат ( «если что, то…»), что у Звонарева очень неплохая библиотека (« только с возвратом, уголки не загибать, за обедом не читать…») и что моя двойка школы с математическим уклоном в школе нормальной вполне тянет на полноценный трояк. А когда в квартиру напротив переехал старый знакомец Толя Чечулин, а на втором этаже поселился Лешка Алешин жизнь совсем наладилась.
После первомайских праздников работники домоуправления во главе с суровой начальницей затеяли за нашим домом строительство стадиона: разровняли трактором кочки, засыпали ямы песком, прошлись по полю катком, вкопали ворота и десяток скамеек для зрителей. И, как финальный аккорд,– стол для домино. Завершился день грандиозной футбольной схваткой: орава мужиков в возрасте от 20 до 60 лет в новых китайских кедах с диким ором гоняла по полю оранжевый баскетбольный мяч. Слесари нашего домоуправления с неприличным счетом в пух и прах разбили сборную района, сломав напоследок ногу главному бухгалтеру и порвав в лохмотья мяч. Завершилось мероприятие поздно вечером совместной пьянкой за новым доминошным столом. А на следующий день пришел наш черед. В жарких футбольных баталиях рубились с утра до полнейшей темноты пока глаза различали ворота, а когда мяча уже не было видно совсем – перебирались во двор, где начинались разговоры по душам, иногда и под гитару. Вот с гитарой, признаться, дела у нас обстояли так себе, а если сравнивать с соседскими дворами, то и совсем паршиво. В районе Парковой законодателями были братья Курамшины, ставшие чуть позднее основой гремевших «Красных крестов», в «каштановских» дворах гитару держал в руках вообще каждый второй, ближе к 117-й школе восходила звезда Салавата Каримова будущего соло-гитариста групп, диктовавших моду в уфимских кабаках. Промелькнул было в наших дворах Уманский, живший в соседнем подъезде, и засветившийся позднее в легендарных «Кузнецах грома», но быстро съехал, даже не оставив следа в музыкальной истории двора. Мишу Саратовского в расчет не берем ввиду узкой направленности репертуара («вышки вдоль забора – это зона, три барака – это наш приют…"), да и появлялся он только в перерывах между отсидками и пьянками. Нет, кое-кто из наших ребята в руках гитару держать умел, но слух и голос еще не залог успеха. «Кто это, кто это, кто? Это парень с гитарой Чья это песня звучит не смолкая в ночи?» Так, вроде, пел Игорь Саруханов? Должно быть нечто большее, что притягивает к парню с гитарой всех девчонок двора, с кем почтут за честь дружить все пацаны. Если нет во дворе такого парня, то и двором такое сборище назвать стыдно. «Льет ли теплый дождь, падает ли снег.. А ты опять сегодня не пришла… Плачет девушка в автомате…». Если не пели в ваших дворах этих песен, то о чем тут говорить…
Парень с гитарой явился к нам поздно ночью, когда все было переговорено, песни нашего скудного репертуара спеты по десятому кругу и настала пора расходиться. Пришел, присел на край скамейки, вывернул из за плеча ослепительно светлую гитару.
–Сremona! – с благоговением выдохнул Серега, поклонник битлов и всей западной музыки, – чешская?
– Болгария. Я сыграю, – толи спросил, толи поставил нас в известность парень с гитарой и коснулся пальцами струн.
И нас обрушилась лавина музыка, которую мы слышали только по вражьим голосам и от диктора Татарского. Когда замолчала волшебная гитара и стихли чарующие звуки, схлынула волна печали и нежности, грусти и радости, ночная тишина вернула нас на землю, кто-то догадался спросить:
– А ты кто?
– Вася, живу я здесь, в_____надцатой квартире»,– парень махнул большим пальцем через плечо.
–Где ж ты раньше был, Вася !?
–В армии, служил в СГВ
– Где, где?
–В Северной группе войск, в Польше, – сказал Вася и добавил, – пока служил родители сюда и переехали.
И стало понятно откуда нам знакомы эти мелодии и пшикающие, чекающие звуки.
На следующий день по школе и району поползли слухи, что в нашем дворе появился парень из Польши с гитарой от самого Северина Краевского, поющий на венгерском, польском, чешском, английском и снимающий один в один репертуар битлов, червонных гитар, скальдов, трубадуров. А когда через пару дней к нам заявилась ( в кои веки !) делегация асов-гитаристов из соседних дворов и, заценив Васин репертуар, попросила переписать слова, мы поняли, что стремительно ворвались в первые ряды законодателей дворового фольклора улиц Зорге и Шафиева. Царил, впрочем, на троне Вася не долго. Сам с него и слез: устроился испытателем на «Гидравлику», а потом и вовсе женился и переехал на другой конец города. Да и компания наша дворовая незаметно рассыпалась сама собой – кто поступил в институт, кого посадили, кого забрали в армию, кто, как я, переехал. Словом, началась совсем другая жизнь под названием, как бы сказал старик Эльконин, Юность.
Лет 10 назад занесло меня в старый двор, где ничего с той поры не изменилось – разве гаражи стали еще ржавее да деревья дотянулись до крыш. А так… Знакомая хоккейная коробка, знакомая песочница, в которой незнакомые парни пели совсем другие песни. Буквально на днях я наткнулся в интернете на запись концерта 1969 года фестиваля в Опале: темный зал, зрители, подсвечивающие фонариками и зажигалками, кадры хроники – сотни белых березовых крестов на могилах польских воинов и тогдашний лидер « Червонных гитар» Кшиштоф Кленчон со своей пронзающей душу песней о парнях, павших в боях Второй мировой. Когда я слышу эту песню «Червонных гитар», то всегда вспоминаю Васю Ильницкого, светлую «Cremone» и самую грустную его песню, которую он пел на русском: « Только в поле белый крест, не припомнит он, кто спит под ним…».
Василий Ильницкий умер в 2011 году и похоронен на Южном кладбище, участок 27.
Как каждый обделенный слухом и голосом, я черной завистью завидую тем, кому бог дал хоть какие-то музыкальные способности . Безмерно завидую и другу Левке Матвееву, познакомившему меня с Джоан Баэз и Питом Сигером, и неповторяющемуся Сереге Герасимову , и классику уфимской бардовской песни Коле Грахову- когда он заводит «на крылечке сядем с мамой, будем с мамой говорить», то забываешь о том, что и голоса то у него нет.
Не слушаю и не люблю, но завидую самовлюбленному пижону Филе Киркорову (наградил же бог человека голосом), Вячеславу Бутусову и Косте Никольскому, Цою и Леониду Осиповичу Утесову… Даже соседу завидую, когда он по пьянке берет аккордеон, выходит на балкон и начинает самозабвенно орать «По диким степям Забайкалья, где золото роют в горах…» Моя любимая учительница Тамара Шагитовна Худайбердина, пытавшаяся обучить меня хоть каким то азам танца, сказала как-то: « Саша, я видела многих, кому медведь на ухо наступил, но тому, кому на ухо наступил слон вижу впервые». И я на Тамару Шагитовну ну совсем не обиделся. Во-первых, он сказала правду, а во-вторых, на такого милого человека просто нельзя было обидеться.
То, что у меня не все в порядке с музыкальными способностями, я подозревал с раннего детства, но в первом классе подозрения начали подтверждаться. Славное и душевное было классное собрание -с чаепитием, конфетами, вареньем и самодеятельностью. Я тогда впервые вызвался спеть и несколько дней разучивал «В степи под Херсоном высокие травы, в степи под Херсоном курган» и когда простонал ( жалко ведь героического партизана), захлебываясь соплями и слезами, воцарилось гробовое молчание. Помню тишину, упавшую на класс, жидкие аплодисменты и оценку классной : «…Хорошо… Громко…». А когда возвращались домой батя по-отечески посоветовал: «Ты бы не пел больше, лучше в футбол погоняй». Но учительница музыки о моих талантах еще не слышала, и с радостью записала меня в хор, я с удовольствием сходил на спевку пару раз, но в 114-й был сильный педагогический коллектив, который быстро и незаметно переориентировал меня на кружок интернациональной дружбы, и я начал писать письма девочкам из братской Югославии.
Вторая попытка подступиться к миру музыки была предпринята уже в 8 классе. Затеяли пацаны сколотить модный тогда ВИА, попробовал и я пристроиться, но мои экзерсисы на соло-гитаре Саня Артюхин оценил сразу и пресек на корню: « Ты, Валеев, лучше иди в футбол поиграй». Где-то я уже это слышал…
Последняя попытка прикоснуться к прекрасному последовала вскоре после женитьбы. После того, как жена познакомилась с моими основными недостатками, я предъявил ей еще один, выразив горячее желание организовать маленький семейный вокальный ансамбль с репертуаром хотя бы в одну любимую песню «Когда усталая подлодка из глубины идет домой». «Медведи на велосипедах ездят, а ты мужа не можешь одной песни обучить, клянусь, только подпевать буду!»– увещевал я. Но мои слезные просьбы специалистом, имеющим диплом хорового дирижера, были похоронены в зародыше и залиты толстым слоем бетона.
Больше я не пою, даже когда сильно выпью, так в большой компании иногда тихо – чтобы никто не слышал- подвываю, и подозреваю, что великий композитор, сказавший, что способности скрыты в каждом человеке, только их надо разглядеть, был великим обманщиком. Или великим утешителем?
Глава 5. ПЕСЧАНЫЙ БАРС ИЗ МОЕГО ДВОРА
Знакомые, приятели, давно переехавшие из нашего старого двора, обязательно спрашивают при встрече: «Как там Мишка?» С недавних пор я отвечаю им, что Мишка уже не «там», а «здесь», ведь осенью прошлого года майор Михаил Швалев стал слушателем Военно-Воздушной академии имени Гагарина.
…Я сижу в уютной с белыми в голубой горошек занавесками кухне, пью кофе и толкую другу о военно-патриотическом воспитании, личном примере и допризывниках.
– Не пойдет, – отрубает он. – Нашел героя, я такой же, как все. Ты что, меня не знаешь?
Один Алешка, с утра отмеривший свои шесть
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: