Марфа
Её передёрнуло: вспомнила, как он ударил её из-за каблуков «Jimmy Choo». Они были дорогими, но сломались случайно: пьяный мужчина чуть не сбил её на пешеходном переходе зимой, когда она шла к своему такси. Поскользнувшись, она упала на каблуки, вывернула левую ногу, сломала левый каблук, а правый искривился.
Тогда она отправилась в травмпункт: ей вправили лодыжку и наложили жгут. Володя пришёл, вынес её на руках из больницы, но дома со всей дури бросил на пол и дал крепкую и звонкую пощёчину. Потом, как ни в чём не бывало, начал заботиться: отнёс на кровать, раздел, заказал еду, и вызвал своего личного врача.
Маша тогда ничего не сказала и не сделала – как, в принципе, и всегда. Сейчас она осознала: это были эмоциональные качели, о которых неоднократно говорила её близкая и единственная подруга Лера.
Громко выругавшись, Маша швырнула лабутены в проход между двумя ивами. Туфли улетели в высокую траву, скатились к болоту и увязли в зелёной жиже. Через два дня их полностью поглотит топь.
3
Её кроссовки хлюпали. Этот звук раздражал Машу. Чемодан постоянно цеплялся колёсиками за мелкие камушки. И вот маленький камушек точно влетел в зазор между колёсиком и пластиковой его частью – чемодан перестал катиться.
Маша с силой дёрнула его на себя – колёсико развалилось. Два болта разлетелись: один упал на дорогу, второй выстрелил в иву и скрылся в болоте. Маша не услышала этого, лишь ощутила, что чемодан теперь трётся о землю.
Она снова остановилась, грязно выругалась и отпустила чемодан – тот вновь упал. Маша села на корточки, закрыв лицо руками.
Слёзы не текли.
Встав, она взялась за чемодан, нервно выдохнула, повернула его чуть на бок (там оставалось одно колёсико) и пошла дальше. Про себя бубнила проклятья – они сыпались на всё, что она видела и помнила. Большая часть, впрочем, адресовалась её бывшему парню-мудаку.
Скрежет. Рёв двигателя.
Маша обернулась. Сзади катился зелёный, почти ржавый автомобиль, еле-еле приближающийся к ней. Вот он, мой шанс, – подумала она. – На этой развалюхе я точно доеду до Путика. Хотя машина больше ползла, чем ехала.
Маша отбросила чемодан (тот снова упал), вышла на середину дороги и приветственно замерла, закрыв глаза. Даже если машина собьёт её, то на такой скорости она не погибнет: скорее, только сломает ногу и руку, возможно, получит шишку на полголовы – но этим и отделается.
Бип. Бип. Бип.
Машина остановилась. Водительская дверь открылась – вышел мужчина лет пятидесяти в чёрной куртке и коричневой шапке. На глазах – большие очки с огромными линзами, за которыми виднелись карие глаза. Басистым голосом он крикнул Маше, которая щурилась на него:
– Дура! Ты хотела, чтоб я тебя сбил?
Маша окончательно открыла глаза, с лёгкой улыбкой подошла к чемодану и потащила его к задней двери автомобиля.
– Подвезите меня в посёлок Путик. Я заплачу вам, – сказала она, открывая заднюю дверцу.
– О хосподи, – закатил глаза мужчина.
Он подошёл к ней, взял чемодан, открыл багажник.
– Мне не нужны ваши деньги, – отрезал он и с силой закрыл багажник. – Садись, подвезу до своего дома. Оттуда дойдёшь до Путика – там рядом.
Маша кивнула; он не увидел. Она села на заднее сиденье и слегка прикрыла дверь.
– Сильнее! – рявкнул он.
Маша снова кивнула – на этот раз он заметил через зеркало. Она с силой захлопнула дверь, и машина качнулась в сторону. Автомобиль завелся, двигатель заревел – и они двинулись.
В салоне пахло бензином. Маша задёргала носом. Запах бензина ей нравился, но он смешивался с чем-то затхлым. Она сморщилась.
– Ты откуда хоть? – спросил водитель, пока Маша доставала влажные салфетки из сумочки.
– Я из Москвы, – ответила она, убирая грязную салфетку в карман джинсов.
– О хосподи, – выдохнул он, и машину сильно тряхнуло. – Чо вы все-то сюда прёте?
– Так нужно, – раздражённо ответила она.
Ей не нравился его тон, но ещё больше – что он завёл беседу с ней. Хотелось его заткнуть, однако Маша понимала: он её спаситель. Неизвестно, сколько ещё пришлось бы идти до Путика, если бы он не остановился.
– Яша.
– Лава? – вырвалось у Маши. Она слегка улыбнулась: это была их совместная шутка с Лерой. Когда Лера говорила: «У меня сегодня настроение Яша…», Маша радостно вскрикивала: «Лава!» – и они смеялись.
Но сейчас Маша осознала: пожилому мужчине, который только что спас её, знать эту шутку не следовало.
– Чо? – спросил он, глядя на неё через зеркало.
– Не важно, – отрезала Маша.
– А тя как звать-то? – спросил он; машину снова тряхнуло – Маша подскочила и ударилась об мягкую обивку салона.
– Мария, – сказала она, потирая голову.
– Машка, чо ли? – серьёзно произнёс он.
– Ага, – без интереса ответила она.
– К кому хоть едешь-то?
– К двоюродной бабушке, – сказала Маша и чуть слышно добавила: – Точнее, к прабабушке.
Он этого не расслышал, лишь громко заявил:
– Я чот тя здесь никогда не видел. Первый раз к ней соизволила приехать, ать?
Этот вопрос вызвал ещё большее раздражение.
– Да, первый раз! – отрезала она.
– За наследство, поди-ка! – ответил он. – У твоей бабки, поди-ка, здесь ни черта и нет. – Начал язвить. – Лучше бы не бегала ты тут за наследствами, всё равно в этом посёлке ни черта нет. Нет здесь ни черта.
– Я просто так, погостить приехала, – грубо заявила она. – Лучше следите за дорогой. И давайте ехать в тишине.
– Ой, обиделась, дитя, – рассмеялся он. – А чо мне за дорогой-то следить? Я по ней уже столько лет езжу, ты ещё не родилася. – Махнул рукой в её сторону.
– Ага.
– Ты лучше скажи, к кому путь держишь?
– К Марфе, – ответила Маша, глядя в окно.
Она не заметила, как лицо Яши покраснело, не увидела, как он нервно сглотнул и облизал сухие губы.
– Как вы сказали, вас зовут? – мягко, но с испугом спросил он.
– Маша, – ответила она с раздражением.
– Я так не думаю, – отрезал он и замолчал, нервно стуча ногой.
Маша перевела взгляд на него – сердце застучало сильнее. Дело в том, что имя, которое она носила сейчас, не было её настоящим именем, данным при рождении. Своё настоящее имя она никому не говорила, да и уже не помнила его. Ни Лера, ни её парень не знали его. Правда, перед тем как найти дальнюю родственницу, Володя всё же выяснил это имя – не от неё, а от других людей. Но он не придал этому значения: многие с плохим прошлым меняют внешность, имя, фамилию или даже всю жизнь.
Маша поменяла всё. Её настоящее имя знали лишь мама и некоторые знакомые из маленького городка, да и то не все. Так она считала. Но она ещё не знала, что в посёлке Путик найдётся по меньшей мере один человек (и не только человек), который будет знать о ней всё – о её прошлом и, возможно, даже о будущем.
А пока она ехала с Яшей, пожирая его взглядом и думая: Почему он считает, что это не моё настоящее имя? Эта мысль не давала покоя до самого поворота к его дому.
Ещё страннее было другое: Странно, я вдруг резко забыла, какое имя у меня было до Маши. Она действительно забыла своё настоящее имя – и давно. Оно было ей безразлично, она даже не хотела вспоминать его, чувствуя: имя изменила не просто так. Это случилось из-за того жуткого события в доме с жуткой надписью: Жизнь дерьмо, а ты скоро умрёшь.
Когда они подъехали к дому Яши, Маша плюнула на это и снова решила: не станет вспоминать поганое прошлое, вынудившее её сменить имя.
4
Оба были погружены в свои мысли, когда машина свернула на подъездную дорожку к дому Якова. В тот же миг Яша произнёс:
– Я вас подвезу, только для начала зайду домой.
– Не нужно, – отрезала Маша. – Я сама дойду.
Она уже собралась открывать дверь, которая заела, но он продолжил:
– Мне не сложно вас подвезти. Мне нужно, чтобы вы кое-что передали Марфе.
С этими словами он вышел из машины.
Маша последовала за ним. Не говоря ни слова, она наблюдала, как Яша взбежал по небольшой деревянной лестнице в дом и скрылся за его дверями.
Она достала сигарету. Курить не хотелось, но стресс пробудил эту дурную привычку. Нервно выдыхая дым, Маша разглядывала дом Яши.
Первое, что бросилось в глаза, – отсутствие забора. Впрочем, когда-то он существовал: об этом свидетельствовали две небольшие трубы по краям участка. К ним крепились доски – одна уходила, как казалось Маше, в сторону леса (хотя за домом виднелись остатки грядок и небольшой сарай), другая смотрела на первую. Если бы забор сохранился, доски соединились бы так, что вход в дом оказался ровно посередине.
Когда-то тут действительно был забор, но доски не меняли с 1950-х годов. Но к 2010-му году они сгнили, и хозяева – Яков с женой – решили убрать ограждение, чтобы не портить общий вид дома. Хотя забор мог бы дополнить картину этой гниющей атмосферы.
Дом построили в те же годы, что и забор. Раньше он был выкрашен в синий с зелёным, но краска давно слезла, оставив строение в полуразрушенном состоянии.
Второе, что удивило Машу, – окно, смотревшее прямо на неё. Оно выглядело чистым, выкрашенным в белый цвет. Очевидно, его недавно обновляли: краска почти не потускнела, хотя в некоторых местах уже начала отслаиваться – то ли от влажности, то ли из-за некачественной работы. На крыше дома находилась маленькая дверца, и это тоже озадачило Машу. Зачем на крыше дверь? Недоумевала она.
Сигарета догорела до конца. Прежде чем выбросить окурок в кусты, Маша услышала скрип двери. Из дома вышел Яша: в одной руке – чёрный пакет, в другой – пирог.
– Давно хотели передать это Марфе, но руки никак не доходили, – сказал он, подойдя ближе.
В его словах почти не было правды. Содержимое пакета действительно предназначалось для Марфы, но для её прихода, который должен был случится через 29 дней. Пирог же был для их дочери, приехавшей сегодня утром. Идея передать его вместе с пакетом стала импровизацией Яши: ему хотелось порадовать и Машу, и Марфу.
– В пакете, – начал он, приоткрывая его, чтобы показать содержимое, – огурцы собственного посола, помидоры, квашеная капуста и лечо. Всё готовили сами, со своих грядок.
Он закрыл пакет с банками, поставил его на пол, а пирог положил на пассажирское сиденье.
– Хорошо, – вяло ответила Маша и села в машину.
5
Машина отъехала от дома Яши и выехала на основную дорогу к Путику.
От дома до въезда в посёлок было чуть меньше тридцати метров. Въезд обозначал большой, старый и кривой дуб. Рядом с ним стоял двухэтажный многоквартирный дом – опять-таки чёрный.
Маша, проезжая мимо, подумала: Дерево вот-вот свалится на дорогу и перекроет её полностью. И отчасти она была права: дуб действительно грозился упасть. Его массивные ветви уже нависали над проезжей частью, а ствол при ветре клонился всё ниже, роняя на дорогу старые веточки. Однако в таком состоянии дерево простояло уже более пятидесяти лет. Мысли о его неминуемом падении приходили в голову лишь детям да приезжим – а их здесь было немного. Упавшие ветки убирали либо немногочисленные жители обветшавшего чёрного дома, либо проезжающие мимо машины – если ветви серьёзно мешали движению. Но большинство водителей предпочитали просто объезжать препятствия.
На одной из самых мощных ветвей висела шина – точно такая же, какую Маша видела в посёлке Линский Прилук.
Любопытно, но дом рядом с дубом, хоть и напоминал тот, что стоял на противоположном берегу острова, уже не пугал Машу. Хотя здесь, на этой стороне острова, здание выглядело куда мрачнее.
Как только дом скрылся из виду, впереди показался участок с заложенным фундаментом. Маша удивилась: Неужели кто-то мечтает тут жить? Причина оказалась прозаичнее: весной этого года на участке сгорел дом, и теперь его отстраивали заново. Бывшие жильцы перебрались к соседям – в тот самый дом, который Маша и Яков миновали несколько секунд тому назад.
Машина обогнула стройку и свернула налево. Дальше потянулись обычные дачные домики. Внешне они выглядели именно как дачи, но на деле служили жильём для обитателей Путика. Маша почти сразу это поняла и невольно размечталась: вот она приедет в похожий уютный домик с несколькими комнатами и будет жить там спокойно и безмятежно.
Но как только автомобиль остановился, её надежды рухнули в одночасье.
Глава третья. Дом.
1
Машина Якова остановилась подле старого, обветшавшего и почти полностью сгнившего забора. Маше это место уже не нравилось. Она стала заглядывать за забор из окна машины и уже ужасалась неприглядному дому, в котором ей придётся сосуществовать какое-то время – а точнее, около года, – пока всё не закончится с этим «кровавым бизнесом».
На это пристанище ей было неприятно смотреть, поэтому она сместила свой фокус на соседний прекрасный серый домик, который был ничем не лучше, но на контрасте с «аварийным домом» выглядел гораздо привлекательнее. Маша крепко вздохнула.
– Вот мы и приехали, – вывел Яков Машу из тягостных мыслей.
Маша начала злиться. Ей показалось, что эти слова Яша сказал, чтобы она поскорее выбралась из его машины и наконец встретилась со своей участью – жить в этом «аварийном доме».
Но на деле он разделял чувство Маши: дом был неприятен. Однако для Яши – да и в принципе для всех островитян – он был отвратителен по иной причине: здесь жила Марфа, а это пугало.
Маша вздохнула и вышла из машины.
Задул холодный ветер. Благодаря ему контраст ужаса и даже скорби усилился. Ей снова вспомнился тот дом на берегу, куда она прибыла не так давно, а также жуткая надпись, которая была в её родном городе. Ей стало не по себе. Ветер пробирал её насквозь.
Маше вдруг представилась жуткая картина: будто, как только Яков покинет её, этот дом сожрёт её и выплюнет на неприглядную колею возле дома. А местные жители-островитяне будут проходить мимо её разъеденного тела и говорить:
– Ну вот, ещё одну сожрал этот дом! Куда ж ты лезла, дура?!
И всё – так и закончится её история в этом месте, так и не начавшись.
Машу затрясло. Дело было, конечно, не совсем в пугающей мысли – хотя, безусловно, она сыграла немалую роль, – а в холодном и пронизывающем осеннем ветре, который здесь был холоднее, чем в других местах, где она недавно побывала.
– Вот, – тихо сообщил ей Яша, поставив подле неё пакет с банками, её чемодан и пытаясь побыстрее впихнуть Маше пирог, чтобы сесть в машину и умчаться в своё безопасное и далёкое место.
– Благодарю! – чуть ли не язвительным голосом заявила Маша, не отрывая взгляда от дома.
Маша не заметила, как в её руках уже оказался пирог. Она начала смотреть на маленькие окна серого, почти чёрного цвета. Их давно не красили. Самих стёкол почти не было видно. Заглядывая за стёкла, Маша видела только пугающую темноту. И действительно, за ними был полный мрак.
В первую очередь это происходило из-за грязных окон, которые не мыли. Марфа не мыла их из-за своей стариковской неповоротливости, поэтому со стороны двора их омывали только холодные дожди острова. А внутри на подоконнике – Маша этого не видела, пока не зашла внутрь, – лежала в прошлом белая тряпка, которая теперь покрылась плесенью и стала чёрно-зелёной; лишь белые пятна напоминали, что когда-то та была белоснежной.
Вторая причина заключалась в том, что в доме почти не было света и, казалось, за стёклами была чёрная стена. Поэтому Маша могла разглядеть лишь отражение машины и кустов, обвивавших серый обветшавший забор.
– Интересно, почему Марфа не встречает меня? – пробормотала Маша себе под нос.
В этот момент Яша уже сел в машину и задним ходом двинулся к дороге.
– Вскоре встретимся! – тихо заявил Яша.
Вскоре он смог развернуться передом, и спустя несколько минут машина смолкла. Маша же продолжала смотреть на пугающие окна.
Когда ветки кустов вновь зашевелились, Маша опять вздрогнула и поняла, что из-за мокрых и холодных кроссовок замёрзла.
– Фух… Была не была, – выдохнув, она двинулась к калитке.
Таща чемодан к калитке, она почувствовала, как ноги стали ватными.
Дом заходил.
Толкнув не совсем удачно чемодан, она уронила его в крапиву возле калитки. На этот раз Маше было плевать на чемодан; она с лёгкостью подняла его, но из рук выпал пакет с банками, и те покатились, прижав крапиву. Она не стала поднимать банки сейчас – потом поднимет.
Маша остановилась на секунду.
Ветки крапивы от ветра поднялись вверх и окончательно скрыли банки.
Но рука с пирогом даже не дрогнула.
Если бы Маша не держала чемодан, она бы махнула рукой. Сделав два шага к калитке, открыла её – и часть забора, к которой была приделана дверка, дрогнула и заскрипела.
Зайдя в неприглядный дворик, Маша ступила на гнилые доски, ведущие к входной двери.
Входом в дом служила простая дверь, кривая настолько, что большая щель сверху давала ветру возможность проникать внутрь без её открытия. Эта щель напоминала равнобедренный треугольник, достаточно большой. Маша стала надеяться, что в доме есть хотя бы печка – она очень на это надеялась. Она уже видела каменную трубу, выходившую из крыши, но дыма оттуда не было, и казалось, что Марфе вполне комфортно жить в доме, где очень холодно.
– Неужели северным людям приятно жить в холоде даже дома? – спросила себя Маша, глядя на этот треугольник.
Подойдя вплотную к двери, она заметила, что та уже начала гнить. На ней был мох, а снизу, рядом с мхом, – зелёно-чёрная слизь. У Маши случился рвотный позыв, из-за чего она прикрыла рот рукой, вновь отпустив чемодан, который каким-то образом удержался в стоячем положении.
Глаза покраснели. Позыв ушёл.
Обратив внимание на дверь, тоже черно-серую – как и большинство вещей в этом посёлке, – Маша поняла, что уже привыкла к этому странному и пугающему цвету, преследовавшему её повсюду. Единственное, что не было такого цвета в доме, – ручка. Маша вновь удивилась, что дверь не закрывалась на ключ: на ручке не было замочной скважины. К тому же на эту ручку нельзя было повесить замок, так как она была круглой.
Она взялась за ручку и обнаружила, что та даже не крутится. Эта ручка была похожа на те, что бывают в простых комнатах квартир. Из-за кривизны двери простого толчка на себя не хватило – пришлось применить силу.
Дверь отворилась со скрежетом.
2
Тёмное помещение. Слабый свет из глубины. Серый свет из маленького окна. Пронизывающий ветер. Именно эти вещи встретили Машу на пороге дома Марфы.
Маша вглядывалась в дом, содрогаясь от ветра. В глубине что-то зашевелилось и двинулось на неё. Она сделала два шага назад, отступая. Сердце застучало: что-то шло медленно, скрипя половицами, – приближалась её смерть.
Первыми из темноты появились ноги в чёрных, порванных на носке тапочках. С каждым шагом они выходили на свет, и теперь можно было разглядеть чёрные брюки – или штаны, или лосины; Маша даже не могла понять, что именно было на ногах «смерти». Но для себя она уже нарисовала картину маслом: вот появится чёрный огромный плащ с капюшоном, а под ним – лицо скелета. Это предположение родилось из образов мультиков, которые Маша редко смотрела в детстве.
Тем более что ножки, уже оказавшиеся на свету, казались ей спичками, а двигались они странно и медленно: ведущая нога выдвигалась вперёд, а вторая с некой тяжестью делала лишь половину шага первой. Шаг за шагом…
Теперь из темноты выступила часть тела – и, к счастью или к сожалению, это оказался не чёрный балахон смерти, а старческий халат, какой Маша видела на всех старушках за семьдесят: и в своём маленьком городе в детстве, и в Москве уже в осознанном возрасте. Халат был в красно-белый горошек, на молнии – и, в отличие от тех старческих халатов, этот выглядел грязным и, как ей казалось, очень вонючим.
Тело под ним было немного пухлым: живот слегка выпирал, из-за чего халат приподнимался от ветра; обвисли груди, свисая на живот. А потом появилось лицо пожилой женщины.
Маша даже закрыла глаза: ей вдруг вспомнился возраст Марфы – 114 лет. Она представила, каким дряхлым и страшным должно быть её лицо.
Открыв глаза, Маша ощутила, как страх перерастает в удивление. Перед ней стояла старушка лет 60–70, но никак не столетняя. И всё же старость – пусть и не столетняя – Марфы читалась на лице: гармошкой морщин на лбу, у каждого глаза было по шесть лучиков морщинок, щёки были впалые, губы были сильно поджаты, казалось, что губ почти не было. Маша вспомнила, как в школе из-за своих тонких губ её «подруги» говорили, что у неё «мать – нитка». Но, в отличие от Марфы, у которой губы были ещё тоньше, у неё тогда всё было в порядке.
У Марфы, к удивлению Маши, всё было в порядке и с волосами: они не были седыми, хотя седина присутствовала – но её было ничтожно мало. Волосы были тёмно-русые.
Единственное, что напугало Машу, – глаза. Они были посажены так глубоко, а вокруг них всё было тёмно-синим, словно у Марфы не усталость или старость, а синяки от побоев. Из-за этого казалось, что Марфа смотрит не на неё, а сквозь неё – и это пугало.
– Здравствуй, – произнесла Марфа старческим голосом, в котором звучало полное безразличие, а может, и печаль.
Когда она это сказала, её челюсть заходила ходуном. Во рту Маша успела разглядеть язык – не такой, как у людей: он был коричневого цвета. Почти все зубы отсутствовали – остались лишь один передний и ещё один, посаженный очень глубоко в челюсти.
– Здравствуйте, бабушка Марфа, – еле-еле выдавила из себя Маша.
Старушка дёрнула носом, двинула челюстью, качнулась и мелкими шагами направилась вглубь дома.
Маша стояла и смотрела, как Марфа погружается во тьму. Она так и не поняла: пригласила ли старушка проследовать за ней или нет? Ей вдруг показалось, что та её не ждала. Хотя с чего бы Марфа должна была её ждать? Маша никогда не общалась с ней и не приезжала сюда. Она даже не знала, как её мёртвый мудак смог дозвониться и договориться о встрече, не говоря уж о том, чтобы жить у неё целый год.
Было ясно: у старушки не было ничего – ни телефона, ни интернета, ни даже освещения. Это было видно с порога.
Вдох. Выдох.
Маша посмотрела на серое небо и всё же переступила порог этого жуткого места.
3
Когда она вошла внутрь, то в нос ударил противный запах затхлости, старости и, вроде как, плесени. Шмыгнув носом, она посмотрела вперёд на слабое освещение, чтобы понять, что же всё-таки освещает эту комнату. Свист. Скрип. Скрип. Скрип. Удар.
От неожиданности Маша подпрыгнула и слегка вскрикнула. За её спиной с силой захлопнулась дверь. Она выдохнула и снова стала приглядываться к свету. На этот раз, благодаря темноте, она увидела, что свет исходил от свечки, которая напоминала большую церковную свечу. Свеча стояла на прямоугольном чёрном столе.
Но взгляд на свече надолго не задержался: Маша почувствовала на себе странный, пугающий взгляд, который пробирал её насквозь. Она поначалу подумала, что это из-за Марфы, но та села за стол возле свечи и смотрела куда-то в пространство не обращая никакого внимания на свою сожительницу. Потом она подумала, что это из-за атмосферы дома, который ей казался хуже, чем сам остров, или посёлок, или ситуация, из-за которой она здесь. Дело было в них, но не совсем. Основная причина странного ощущения таилась в углу юго-восточной стороны дома.
Маша подняла взгляд в угол комнаты – единственной комнаты дома – и содрогнулась. Она увидела красный угол этого места, тот самый угол, где в деревнях обычно стояли многочисленные иконы. Только здесь стояла одна одинокая икона. Вот что именно глядело на неё, вот что именно заставляло Машу чувствовать себя здесь ещё менее комфортно.
Маша всегда была атеисткой – той самой атеисткой, которая иногда любит говорить: «Слава Богу», «Господь уберёг», «Господь, помоги» и т. д., и т. п. В церковь Маша редко ходила: в Москве она заходила туда в большинстве случаев случайно, когда ей та симпатизировала своей архитектурой. Иногда задерживалась, ставила свечки и уходила. То же самое происходило и в других городах России.
Конечно, она сразу же узнала – когда обратила внимание, – что на иконе изображена Божья Матерь. Об этом свидетельствовало наличие ребёнка – Иисуса, – прижатого к её груди и шее. На этой иконе Иисус-ребёнок был изображён довольно блёкло; казалось, что он выцвел, но это было не так: он действительно был написан блёкло, потому что главной фигурой была не Он, а Его Мать. Сама Матерь была изображена очень ярко; её большие глаза стали нервировать Машу – они действительно смотрели сквозь неё, и это пугало. Матерь была изображена в красном одеянии с золотом. Сам же Иисус был в золото-оранжевом одеянии, но эти цвета были блёклыми и на фоне Его величественной Матери.
Чтобы больше не лицезреть Божью Матерь – на которую впоследствии всё равно будет часто падать взгляд Маши, – она опустила глаза вниз и тут же чуть не закричала. Чтобы крик не вырвался из неё, Маша закрыла рот рукой и лишь слабо пискнула. Под самой иконой была высохшая, вросшая в пол кровь – следы крови.