Она затрясла головой:
– Нет. Нет.
А сама не могла оторвать глаз от его изувеченной ладони. На ее лице, как слайды, мелькали то ужас, то отвращение, то жалость… и снова ужас.
– Кто тебя так?
– Сам.
– Состоишь в секте самоистязателей?
Он высвободил руку:
– Пойдем. Не для всех Давид – красавец. Уильям Хэзлит… – Ашер покосился на Аду, которой явно не было знакомо это имя, и пояснил: – Английский эссеист XIX века, назвал Давида «неуклюжим актером-переростком одного из заштатных театров, да еще и голым».
– Дурак какой Х-хэз-злит, – пробормотала Ада, – зажрался в тени английской короны.
– Невежды восхищаются скульптурой и полотнами только из-за их возраста. Мол, в эпоху Возрождения ваяли и рисовали прекрасно, а в наше время – разучились. Здесь сейчас как раз проходит выставка Джотто. Посмотришь, с каким трудом ему давались человеческие пальцы. Он рисовал их сомкнутыми, потому что иначе получалось уродство. А ступни вообще выходили куриными лапами. Но это не помешало ему стать великим живописцем. Основоположником новой школы.
Ада не видела куриных лап. По стенам струилось золото. И в золоте рождались и умирали люди. Они кричали от боли, извивались в страданиях, лица Мадонн роняли слезы, вопль Христа не различало ухо, но слышало сердце.
Она жалобно попросила Ашера:
– Уйдем, мне страшно.
Даже поздней осенью, под дождем, по виа Рикасоли, что под стенами Академии, змеилась очередь желающих взглянуть на подлинного Давида. Из-за визита Гильяно людям пришлось мокнуть под дождем лишние часы, потому что доступ в Галерею Академии прекратили за полтора часа до визита Ашера и Ады, а возобновили, только когда те вышли.
– Тебе не жалко туристов? – спросила она.
Он пожал плечами:
– Это флорентийская традиция, как дань уважения великим мастерам, – выстоять очередь, чтобы встретиться с искусством. Иные произведения ждут внимания веками, неужели человек не может выдержать на ногах пару часов?
«Но ты-то не ждешь, – мысленно возразила она. – А я, между прочим, в Уффици два часа простояла».
В галерею Уффици, куда они пришли на рассвете, задолго до открытия, их пустили без проблем, даже без единого вопроса. Ашер, едва сдерживая зычный голос в гулких залах, самозабвенно рассказывал о флорентийских художниках. Ада впервые видела его таким оживленным и не рискнула сказать, что уже была здесь, делала вид, что ей все в новинку. Зачем портить человеку удовольствие?
Ашер рассказывал иначе, чем экскурсоводы. Так, будто был знаком с каждым художником лично, распивал с ними вино и развлекался в борделях XIV века. Картины он знал до мельчайших деталей, объяснял, как в давние времена с помощью живописи зашифровывали знания о космосе, о Вселенной, о биологии, об анатомии, об эпохе правления, в которую довелось жить художнику. А еще он тыкал то в одну, то в другую картину пальцем и пренебрежительно бросал:
– Копия… Копия – и плохая… Реставратору надо бы руки вырвать… Не четырнадцатый, а шестнадцатый век. – И наконец заявил: – В картине отражается душа не только художника, но и того, кто надолго задерживает на ней взгляд, – и спросил, как на экзамене: – Что тебе больше всего понравилось?
В который раз Ашер смотрел на нее так, будто по лицу пытался предсказать ответ. И, странное дело, Ада чувствовала, что от ее ответа зависит многое, может быть, даже то, как скоро она вернется домой. Но врать не было сил, она устала бродить по залам четыре часа подряд, легче было сказать, что ее действительно впечатлило и запомнилось:
– «Рождение Венеры» Боттичелли.
Он кивнул, будто она проговорилась и сообщила нечто больше, чем просто название картины и фамилию художника.
– А мне нравится вечернее небо на портрете Элеоноры Гонзага работы Тициана.
Похожее небо видела и она – в Петербурге во время студеных июньских ночей: в воздухе, как воины, скрещивали мечи сумеречная тень и возвышенная прозрачность. Редкие облака подсвечивались фиолетовыми тенями недосыпа, такого естественного в белую ночь.
Закат для Ашера был связан с особым ритуалом, и ритуал этот пугал Аду первые несколько недель пребывания на вилле. Стоило солнцу начать ежевечерний реверанс, как Ашер выходил на западную террасу и, наблюдая за закатом, салютовал уходящему за горизонт солнечному диску бокалом виски, будто поднимал тост за далекую и невидимую, но чрезвычайно могущественную персону.
* * *
– Во Флоренции есть своя история Ромео и Джульетты. – Они шли по набережной реки Арно, и Ашер отчего-то решил рассказать Аде романтическую сказку. – Девушку звали Джиневра Аламьери, и она была первой красавицей в городе. В те славные и безумные времена любовь считали пустяком, а потому девушку выдали замуж по расчету, притом что она любила другого юношу. От тоски Джиневра начала чахнуть. Говорят, такое часто случается с безнадежно влюбленными девушками. День ото дня она становилась все бледнее, все худее, и в одно прекрасное утро муж нашел ее в постели бездыханной. От разлуки с возлюбленным Джиневра впала в летаргический сон. Ее похоронили. А дальше было как у Шекспира: склеп, ужасное пробуждение… Правда, у флорентийской истории счастливый конец. Когда Джиневра в саване явилась домой, муж и мать приняли ее за привидение и прогнали. Девушка не растерялась и отправилась прямиком к своему возлюбленному, жили они долго и счастливо.
– Чушь на постном масле, – рассмеялась Ада. – Его друзья спокойно восприняли, что он живет с привидением? И ведь их ни один священник бы не обвенчал!
Ашер, похоже, обиделся:
– Ты не веришь мне? Это случилось недалеко отсюда, на виа дель Оке. И если любишь женщину, то будешь жить и с ее привидением.
От неожиданности она сбилась с шага, каблук подвернулся, и Ада чуть не упала, но Ашер ее удержал. Он заговорил о любви? Что-то новое! Но тут ее спутник вновь нахмурился, замкнулся, и Ада начала подыскивать нейтральную тему для разговора… Перехватив взгляд Ашера на небо и речушку Арно (после Невы почти любая европейская городская река кажется ручьем), она спросила:
– Ты здесь родился?
– Нет. Но я долго жил во Флоренции.
– А где ты родился?
Она и не ждала, что Ашер ответит, спрашивала наудачу, для того чтобы заполнить паузу.
– Знаешь, где находится граница Ирана и Ирака?
– Знаю, – уверенно кивнула она. – Где-то возле Индии.
Ашер то ли хмыкнул, то ли кашлянул:
– Вот где-то там.
– Почему тогда у тебя итальянская фамилия? – Ада сама удивлялась собственной наглости.
Но он продолжал отвечать ровно, без эмоций, будто зачитывал статью из энциклопедии:
– Она не итальянская. Образована от двух слов древнего языка, современные ученые называют его шумерским: «гиль» и «Ан». И определяет, кто мы есть и чем занимаемся. «Гиль» означает «сокровище», «радость», «Ан» – небо и верховное божество у шумеров. Мое родовое имя переводится как «Сокровище Небес» или «Радость бога Ана». Это говорит о том, кто мы есть. «Гиль» имеет дополнительное значение – «опиум». Вот чем мы занимаемся. Мы дарим человечеству иллюзии, а люди принимают их за правду. Наша семья очень долго жила в Италии, поэтому имя приобрело местную фонетику. Вот как оно звучало раньше, – сказал Ашер и произнес несколько разнотоновых слогов, больше похожих на отрывистый собачий лай, в них трудно было распознать нынешнюю фамилию Гильяно.
«Наркоторговцы! Кто бы сомневался!» – поежилась Ада.
А вслух уточнила:
– Поэтому у тебя такое странное имя?
– Ашер – традиционное имя в нашей семье.
– А как еще у вас называют детей?
Помолчав, он все же ответил: