Книга первая: пыль и ярость

Дни сливались в одно мутное, жестокое полотно. Школа пахла теперь не только пылью и затхлостью, но и страхом – густым, въедливым, как дым.

Лев обнаружил, что контроль через палочку, как мышца, требует постоянной тренировки и раз за разом становится все более изнурительным. Поддерживать в трех девушках состояние безвольной покорности было подобно удержанию трех натянутых тросов, которые то и дело пытались выскользнуть из его ментальной хватки. Особенно у Лены, «Второй». Ее страх был живым, нервным, и он постоянно пытался вырваться наружу в виде тихого плача за дверью или дрожания рук, когда она подавала ему еду.

Сегодня он решил заняться именно ею.

После ужина – холодной тушенки и сухарей – он приказал Ксюше и Свете уйти в соседний класс и не шуметь. «Первая» кивнула с тем же пустым выражением, но в ее взгляде скользнула тень понимания. Она тащила за собой молчаливую Свету, которая шла, как сомнамбула.

Лена осталась стоять посреди кабинета директора, обхватив себя руками. Она знала, что будет. Ее тело напряглось, как у животного перед ударом.

– Разденься, – сказал Лев, не отрываясь от чистки ствола найденного охотничьего ружья. Он редко использовал огнестрел, но ему нравился вес металла в руках. Осязаемое, не магическое оружие.

Лена замерла на секунду, и этого было достаточно. Ее сопротивление, тонкое, как паутина, но реальное, донеслось до него через магическую связь – колючим, раздражающим импульсом.

Он медленно поднял голову. Положил ружье на стол. Поднялся.

– Я сказал, разденься

Она начала дрожащими пальцами расстегивать рваную кофту. Действовала медленно, и каждый ее жест был наполнен таким отвращением к себе и к нему, что это било по его гордыне сильнее, чем открытое неповиновение.

Он не стал ждать. Резким движением он дернул палочку, не прикасаясь к ней физически, а просто надавив волей. Лена вскрикнула, как от удара хлыстом по спине. Пуговицы на ее кофте и джинсах лопнули одновременно, ткань расстегнулась, обнажив бледное, исхудавшее тело в потертом белье. Она застыла, униженная до слез.

– Ложись на стол, – его голос был ровным, металлическим.

Она попыталась сделать шаг, но ноги подкосились. Лев вздохнул с преувеличенным раздражением. Он снова взмахнул палочкой, и невидимая сила подхватила Лену, швырнув ее на широкий директорский стол. Спина ударилась о дерево с глухим стуком. Она задохнулась от боли.

Он подошел, не спеша. Его пергаментная рука с палочкой легла ей на грудь, чуть выше сердца. Он чувствовал, как бешено стучит ее сердце. Другой рукой, все еще нормальной, он рванул остатки белья, разорвав тонкую ткань.

– Ты думаешь, твоя ненависть что-то меняет? – прошептал он, наклоняясь к ее лицу. Она отвернулась, щека прижалась к холодному дереву. – Ты думаешь, твое дрожание – это сопротивление? Это просто еще один способ служить мне. Твоя боль мне нравится. Твой страх питает меня больше, чем эта блевотная тушенка.

Он провел палочкой по ее животу, не нажимая. Просто водил, как скальпелем перед разрезом.

– Я могу сделать так, что ты будешь хотеть этого. Магия может стереть и это. Сделать тебя жаждущей. Готовой лизать мои ноги. Хочешь?

Лена зажмурилась, слезы хлынули из-под век. Она помотала головой, не в силах вымолвить слова.

– Нет? – он усмехнулся, и в этом звуке не было ни капли веселья. – Жаль. Мне нравится бороться. Напоминает мне, что я жив.

Его действия после этого не имели ничего общего со страстью. Это был акт агрессии, утверждения власти, попытка заполнить пустоту внутри чужим страданием. Он был груб, методичен и жесток. Он заставлял ее смотреть на него, и когда она пыталась закрыть глаза, он бил ее по лицу, несильно, но унизительно. Он шептал ей на ухо подробности того дня, когда Громила отрезал ему руку, описывал звук пилы по кости, свой собственный крик. Он превращал ее тело в арену, где заново отыгрывал свое унижение, но теперь в роли палача.

Лена сначала плакала, потом замолкла, уйдя в себя, в ту самую диссоциацию, которая так злила его у Светы. Это разозлило его еще больше. Он сжал палочку в кулаке и вонзил в их связь импульс чистой, нефильтрованной воли, приказав чувствовать. Вернуться.

Она вернулась с воплем. Ее тело снова наполнилось болью, унижением, животным ужасом. И этого, этой искренней, непритворной агонии, ему и было нужно. Он добился своего.

Когда он закончил, он отступил, тяжело дыша. Не от усилия, а от того, что внутри снова была пустота. Большая, чем раньше. Лена лежала неподвижно, всхлипывая, кровь из разбитой губы растекалась по дереву стола.

Он махнул рукой.

– Убери за собой. И приведи в порядок.

Она не двигалась. Он ударил ее палочкой по бедру, не магией, просто куском дерева. Она вздрогнула и скатилась со стола, едва удерживаясь на ногах. Собирая с пола лохмотья одежды, она не смотрела на него.

После того как она, шатаясь, вышла, Лев подошел к окну. В отражении он увидел призрак с горящими глазами и перекошенным от чего-то, что когда-то могло быть удовольствием, ртом. Он плюнул на свое отражение.

– —

На следующий день Лев отправился на поиски припасов, приказав Ксюше следить за другими. Его «Первая» стала эффективным надзирателем. Она с холодной жестокостью пресекала малейшие признаки строптивости у Лены и с равнодушием игнорировала кататоническое состояние Светы.

Он шел по мертвому городу, и его глаза выискивали не только банки с едой, но и движение. Мужское движение.

Он нашел его у разграбленной аптеки. Молодой парень, лет восемнадцати, худой как щепка, с рюкзаком за плечами, осторожно вылезал из пролома в витрине. В руках он сжимал железную трубу. Увидев Льва, он замер, оценивая.

Лев остановился в десяти метрах. Он видел в глазах парня знакомый голод, осторожность, но не подлость Громилы. Этот был просто выживающим.

– Привет, – хрипло сказал парень. – Тут… тут вроде пусто. Можешь проверить, если хочешь.

Лев не ответил. Он смотрел на его руки, на трубу. Он думал о том, что этот парень мог бы стать угрозой. Мог бы объединиться с другими. Мог бы когда-нибудь прийти к его школе. Мог бы посмотреть на его рабынь с желанием.

Но главное – Лев чувствовал знакомое щемящее желание в груди. Желание видеть, как плоть превращается в прах. Чувствовать эту вспышку силы и последующую слабость, которая хоть и болезненна, но была единственным, что пробивалось через ледяную броню внутри.

– Брось трубу, – сказал Лев.

Парень нахмурился.

– Что? Послушай, я не хочу проблем. Я просто уйду.

– Брось. Её. – Лев поднял палочку. Она выглядела нелепо – обгорелая ветка в руке сумасшедшего.

Парень, видимо, решил, что имеет дело с психом, которого можно запугать. Он принял боевую стойку, трубу перед собой.

– Отстань, урод!

Это было его последней ошибкой. Лев даже не взмахнул палочкой полноценно. Он просто пожелал, чтобы железная труба от локтя и до конца перестала существовать.

Эффект был мгновенным. Половина трубы просто испарилась в облачке металлической пыли. Парень ахнул, глядя на обугленный, идеально круглый срез на конце своего импровизированного оружия. Ужас, настоящий, неконтролируемый ужас, исказил его лицо.

– Нет, подожди… – начал он.

Лев не стал ждать. Он представил себе не просто смерть, а полное, тотальное стирание. Чтобы от этого человека, от его страха, его недавних мыслей об аптеке, его воспоминаний о прошлой жизни, не осталось ничего. Чтобы он стал просто частичкой грязи на асфальте.

Он выдохнул, вкладывая в выдох всю свою накопившуюся ярость на мир, на себя, на пустоту.

Звука не было. Был лишь резкий хлопок сдавленного воздуха. Парень в центре своего тела будто схлопнулся в точку, а затем развернулся наружу облаком мельчайшего красновато-серого пылевидного тумана. Рюкзак с припасами упал на землю с глухим стуком. Кроссовки остались стоять на асфальте, наполненные теплым пеплом.

Лев шатнулся, схватившись за стену. Кровь хлынула из носа горячим потоком, заливая губы и подбородок. В висках застучало так, будто череп вот-вот треснет. Он опустился на колени, его вырвало прямо на тротуар – желчью и черными прожилками чего-то, что было похоже на запекшуюся кровь, но пахло пеплом.

Он просидел так несколько минут, пока мир не перестал плыть. Когда он поднялся, его правая рука, от кончиков пальцев до середины предплечья, выглядела как рука столетнего старика – кожа была темной, морщинистой, почти черной, с пятнами. Ощущения в ней почти не было.

Он подошел к рюкзаку, поднял его. Внутри были бинты, антисептики, упаковки с таблетками. Полезные вещи. Он вытряхнул пепел из кроссовок и бросил их в сторону мусора.

Возвращаясь в школу, он чувствовал не опустошение, а странное, извращенное удовлетворение. Он был не просто хищником. Он был стихией. Концом всего.

– —

Вечером он устроил проверку для всех. Заставил Ксюшу, Лену и Свету встать на колени перед его креслом. Лена смотрела в пол, ее тело все еще ныло от вчерашнего. Света смотрела сквозь стену. Только Ксюша смотрела на него, и в ее взгляде была не просто покорность, а нечто вроде голода. Голода по одобрению, по безопасности рядом с самой большой силой.

– Завтра, – сказал Лев, медленно проводя палочкой по ладони левой, все еще нормальной руки, – мы расширим границы. В старом районе есть дом с зеленой крышей. Там, по слухам, был склад. Вы пойдете со мной. Будете нести припасы. Кто проявит слабость… – он не закончил, давая их воображению дорисовать финал.

Лена содрогнулась. Света не пошевелилась. Ксюша кивнула, как солдат, принимающий приказ.

– А сейчас, – он ткнул палочкой в сторону Светы, – Третья. Подойди.

Света поднялась и подошла, не меняя выражения лица. Ее отрешенность бесила его больше всего. Он приказал ей раздеться. Она сделала это с той же механической точностью, с какой чистила картошку (когда она еще была). Ее тело было худым, с проступающими ребрами, бледным, как полотно.

Он заставил ее делать унизительные, абсурдные вещи. Стоять на одной ноге. Петь детскую песенку. Целовать его пергаментные, почти нечувствительные пальцы на ногах. Она выполняла все без тени эмоций. Ее глаза оставались пустыми и далекими.

Разъяренный, он толкнул ее на колени перед креслом.

– Хоть на это ты реагируешь? – прошипел он, заставляя ее принять его в рот.

Ее реакции не было. Ни сопротивления, ни участия. Просто физиологическое действие. Он сжал ее волосы в кулак, дергая, пытаясь вызвать боль, страх, что угодно. Она лишь слегка закашлялась, когда он толкнул ее глубже.

В ярости он оттолкнул ее, вскочил с кресла и ударил ее палочкой по лицу. Дерево рассекло кожу на скуле, кровь брызнула на пол. Света упала на бок, но даже не вскрикнула. Она просто лежала, глядя в одну точку, кровь текла по ее щеке.

Это было невыносимо. Ее отсутствие было сильнее любой ненависти Лены. Оно отрицало саму его власть.

– Убери ее с глаз моих, – бросил он Ксюше, задыхаясь от бессильной злобы.

Ксюша быстро поднялась, схватила Свету под руку и потащила к выходу, как тряпичную куклу.

Лев остался один. Дрожащими руками он налил себе воды из канистры. Вода была теплой, с привкусом пластика. Он посмотрел на свое отражение в темном окне. Мужчина с седыми висками, впалыми щеками и глазами, в которых горел холодный, нечеловеческий огонь. Его правая рука лежала на столе, похожая на высохшую конечность мумии. Левая, сжимающая палочку, все еще выглядела нормально, но он чувствовал – яд магии медленно поднимался и по ней.

Он думал о пепле, который оставил после себя сегодня. О полном, абсолютном уничтожении. Это был единственный акт, который приносил что-то, отдаленно напоминающее катарсис.

А потом он подумал об Алисе. О девушке с волшебной палочкой, которая принесла ему исцеление и проклятие в одном флаконе. Она была где-то там. Она знала силу палочки. И она, наверное, боялась его теперь не меньше, чем все остальные.

Но страх, подумал он, пригубив воду, это не то, что он хотел от нее. От нее он хотел… понимания? Нет. Признания. Признания того, что он стал тем, кем должен был стать. Королем этого проклятого мира. И если она не признает это добровольно… что ж, палочка и страх умеют убеждать.

Он лег на свой спальник, положив палочку рядом, на расстоянии вытянутой руки. Сон не шел. В ушах стоял тихий звук – будто далекий шелест, шепот пепла, падающего на бетон. Колыбельная нового мира.