Точка возрата. Православные рассказы
Интеграл спасения Веры Павловны
Вера Павловна, главный бухгалтер крупного логистического холдинга, входила в храм так же, как в налоговую инспекцию: с папкой документов под мышкой, идеально выпрямленной спиной и готовая к немедленному аудиту. На этот раз аудит предстояло провести собственной душе. По совету подруги, «просветлившейся» на курсах йоги, а затем внезапно ударившейся в православие, Вера приехала в этот заштатный монастырь, затерянный среди бескрайних брянских лесов. Ей обещали «старца», который «видит всё насквозь». Вере Павловне это подходило. Она любила прозрачность отчетности. Машина – черный, блестящий, как жук-навозник, внедорожник – осталась у ворот. Дальше пришлось идти пешком по раскисшей от осенних дождей тропинке. Вера брезгливо переступала через лужи в своих итальянских ботильонах, мысленно составляя дефектную ведомость по благоустройству территории. «Асфальт не положен, ливневка отсутствует, забор покосился. Хозяйственника нет», – чеканил её внутренний голос. У входа в братский корпус на лавке сидел неопределенного возраста монах. Ряса на нем была старенькая, выгоревшая до рыжины, а на коленях, свернувшись огромным пушистым калачом, спал трехцветный кот. Монах что-то шептал, перебирая пальцами кошачью шерсть, словно четки. – Подскажите, где мне найти отца Савватия? – строго спросила Вера, сверившись с записью в ежедневнике. Монах поднял голову. Глаза у него были удивительные – цвета молодого крыжовника, с хитринкой. – А зачем он вам, матушка? – голос был скрипучий, но теплый. – Я не матушка, я финансовый директор, – отрезала Вера. – У меня к нему дело. Духовное. Личное. – Дело… – протянул монах. – Дело – это хорошо. А кот вот, гляди, спит. Ему дела нет. Он просто есть, и Господь его греет. А вы, значит, с отчетом прибыли? Вера опешила. Откуда он узнал про отчет? В папке действительно лежал листок, где она, с присущей ей педантичностью, выписала свои грехи. Столбиком. С ранжированием по степени тяжести. – Вы мне зубы не заговаривайте. Где старец? – Да тут он, где-то ходит, – махнул рукой монах в сторону огородов. – Вы пока тут посидите, на кота поглядите. Его Порфирием звать. Он у нас за привратника. В храм-то ему нельзя, так он здесь всех встречает, фейс-контроль, так сказать, проводит. Вера вздохнула, постелила на лавку платок (чтобы не испачкать пальто) и села. Порфирий приоткрыл один желтый глаз, оценил гостью и, видимо, признав её платежеспособной в плане ласки, перетек с колен монаха на колени к Вере. Она хотела было возмутиться – шерсть же! – но тяжелая, теплая тушка вдруг начала вибрировать с такой успокаивающей частотой, что слова застряли в горле. Прошел час. Старца не было. Монах с крыжовенными глазами куда-то исчез. Вера начала закипать. У неё график! У неё завтра совещание по НДС! Она достала свой список грехов и начала перечитывать. 1. Гнев (часто, на подчиненных). 2. Чревоугодие (любовь к шоколаду). 3. Уныние (по вечерам, когда муж задерживается). 4. Немилосердие (уволила стажера за ошибку в экселе). Список выглядел солидно, но чего-то в нем не хватало. Баланс не сходился. Вроде все по инструкции, а на душе – дебит с кредитом в разлад. Тяжесть какая-то, будто не список это, а кирпич. Вдруг из-за угла вышел давешний монах, но теперь в епитрахили. Он нес ведро с яблоками. Увидев Веру, все еще сидящую с котом, улыбнулся: – Не ушла? Терпеливая. Это добродетель. – Отец Савватий? – догадалась Вера, краснея от собственной недогадливости. – Он самый, грешный. Ну, давай сюда свою накладную. Вера протянула листок. Савватий взял его, перевернул вверх ногами, посмотрел на свет, потом вернул обратно. – Не пойдет, – сказал он. – Как не пойдет? – возмутилась Вера. – Я готовилась! Я вспоминала! – Ты, Вера, грехи как убытки списала. Мол, вот, Господи, я тут накосячила, вот тебе список, подпиши акт сверки, и я чистая пойду дальше работать. А покаяние – это не бухгалтерия. Это не вычитание, это деление. Деление себя на ноль. Чтобы ничего от твоей гордости не осталось, а только Бог. Он достал из ведра крепкое, краснобокое яблоко и протянул ей. – Вот, съешь. Антоновка. Кислая, аж скулы сводит, но полезная. Так и правда о себе. Ты стажера того за что уволила? – За ошибку! – вспыхнула Вера. – Цифры не врут! – Цифры не врут, а люди ломаются. У него мать болела, он ночами не спал, вот и ошибся. Ты спросила? Нет. Ты инструкцию соблюла. А Бог – Он не в инструкциях, Он в паузах между ними. В том моменте, когда ты могла наорать, но промолчала. Когда могла уволить, но пожалела. Вера сидела, сжимая яблоко. Кот Порфирий, почувствовав изменение в её настроении, поднялся, потянулся и ткнулся мокрым носом ей в подбородок, оставляя влажный след. В другой раз Вера бы вытерлась влажной салфеткой. Сейчас она даже не заметила. – И что мне делать? – тихо спросила она. Железная леди вдруг почувствовала себя маленькой девочкой, потерявшей маму в универмаге. – Домой поезжай, – сказал Савватий. – Стажера верни. Шоколад ешь, если хочется, но делись. А список этот… – он взял листок, скомкал его и бросил в ведро с гнилыми яблоками, предназначенными для компостной ямы. – В удобрение ему дорога. Пусть на нем смирение растет. И вот еще… возьми котенка. – Какого котенка? – опешила Вера. – Да у нас тут кошка в дровянике окотилась. Трехцветные, на счастье. А то у тебя дома стерильно, как в операционной. Душе зацепиться не за что. Живое нужно рядом, теплое, которое гадит иногда, просит есть и любит ни за что. Вот тогда и поймешь, как Бог нас любит. Мы ж тоже Ему тапки портим регулярно, а Он кормит. Вера уезжала через час. На переднем сиденье её дорогого джипа, в коробке из-под церковных свечей, пищал маленький пестрый комок. Вера Павловна вела машину одной рукой, а другой неумело гладила котенка. Впервые за двадцать лет её внутренний баланс сошелся. В графе «Итого» значилась не прибыль, а любовь. Абсолютно не облагаемая налогами.
Скрипка из сгоревшего блиндажа
Николай ненавидел тишину. Тишина была обманчива. Там, «за ленточкой», тишина означала, что противник перезаряжается или наводит миномет. Вернувшись домой, в обычную панельную многоэтажку спального района, он так и не смог привыкнуть к тому, что тишина может быть мирной. Он спал с включенным телевизором, ходил по улице в наушниках, где грохотал тяжелый рок. Ему нужно было забивать эфир, чтобы не слышать того, что звучало внутри: крика Лехи, его второго номера, который не успел добежать до укрытия. Прошло полгода. Врачи сказали – ПТСР, выписали таблетки. Таблетки делали мир ватным, но крик внутри не глушили. Жена, Лена, терпела, ходила на цыпочках, но в её глазах Николай видел страх. Он стал чужим. Осколок, который хирурги так и не решились достать из его плеча, ныл на погоду, но душа ныла круглосуточно. В тот ноябрьский вечер дождь хлестал по окнам, как шрапнель. Николай не выдержал, оделся и вышел на улицу. Ноги сами понесли его прочь от домов, к парку, где на окраине стоял старый, еще не до конца отреставрированный храм. Николай был атеистом. Ну, или считал себя таковым. «Если Бог есть, почему Леха погиб, а я жив?» – этот вопрос был его броней от любой веры. Двери храма были открыты. Внутри было темно, горели только лампады и несколько свечей у кануна. Пахло ладаном и сырой штукатуркой. Людей почти не было, только какая-то старушка мыла пол у входа. Николай прошел вглубь, встал в темный угол, прислонившись спиной к холодной колонне. Ему нужно было просто постоять где-то, где не надо ничего говорить. Вдруг в полумраке раздался звук. Скрипка. Сначала робко, неуверенно, потом всё чище и пронзительнее. Мелодия была незнакомая, тягучая, полная такой нечеловеческой тоски, что у Николая перехватило дыхание. Казалось, смычок водил не по струнам, а по его собственным оголенным нервам. Он вышел из-за колонны. У клироса стоял высокий худой человек в потертом пиджаке. Он играл, закрыв глаза, слегка раскачиваясь. Рядом, на лавке, лежал скрипичный футляр, а в нём… Николай прищурился. В футляре сидела маленькая дворняжка, лохматая, с умными глазами-бусинками, и внимательно слушала. Собака в храме? Это казалось немыслимым, но она была так тиха и органична в этом футляре, словно была частью инструмента. Музыка оборвалась так же внезапно, как началась. Скрипач опустил смычок и тяжело выдохнул. – Хорошо играете, – хрипло сказал Николай. Голос его звучал чуждо в этой акустике. Музыкант вздрогнул, обернулся. Лицо его было изрыто глубокими морщинами, но глаза горели молодым, лихорадочным блеском. – Это не я, – тихо ответил он. – Это она плачет. Инструмент. – Страдивари? – криво ухмыльнулся Николай. – Нет. «Ленинград». Мебельная фабрика, 1985 год. Я нашел её на мусорке пять лет назад. Разбитую. Клеил сам, лаком покрывал… Знаете, у дерева тоже есть память. Она помнит, что её выбросили. И я помню. Николай подошел ближе. Собака в футляре тихо тявкнула, но скрипач успокаивающе положил руку ей на голову. – Это Муза. Ей здесь нельзя, знаю, батюшка ругается, если увидит. Но на улице ливень, а она старая. Я её в притворе оставляю обычно, но сегодня… страшно ей сегодня. Гром гремит. – Мне тоже страшно, – неожиданно для себя признался Николай. Слова выпали из него, как гильзы. Скрипач внимательно посмотрел на него. Взгляд его скользнул по шраму на виске Николая, по его напряженным плечам. – Воевал? – не спросил, а утвердил он. Николай кивнул. – А я пил. Двадцать лет пил. Был первой скрипкой в филармонии, а стал бомжом. Семью потерял, талант пропил, человеческий облик… Вот, только Муза меня и не бросила. Когда я замерзал в теплотрассе, она меня грела. А потом я пришел сюда. Просто погреться. Отец Андрей не выгнал. Дал швабру в руки. Сказал: «Грязь снаружи отмоем, а внутри – сам трудись». – И как? Отмылось? – спросил Николай с горечью. – Не до конца. Пятна въелись. Но, знаешь, брат… – скрипач положил скрипку в футляр, аккуратно подвинув собаку. – Музыка помогает. И тишина. Ты зря тишины боишься. В ней Бог говорит. Громко Он не кричит, Он деликатный. – Мой друг погиб. А я жив. Что мне ваш Бог скажет? Почему я? – А может, ты жив, чтобы за него допеть? – просто спросил музыкант. – У каждого своя партия. Леха твой (ты про Леху думаешь, я вижу) свою отыграл, до верхней ноты дотянул и ушел в вечность. А тебе еще играть. Фальшивить нельзя теперь. За двоих играть надо. Николай стоял, ошеломленный. Откуда этот бывший алкаш знает имя? Хотя, может, он произнес его вслух? – Возьми, – скрипач протянул ему кусок просфоры, лежавший в кармане пиджака. – Пожуй. Легче станет. И приходи завтра. Литургия будет. Постоишь, послушаешь. Не меня, хор. Там такие голоса… они дырки в душе латают. Проверено. Николай взял сухой кусочек хлеба. Сжал в кулаке. – А собаку… не выгонят? – спросил он, кивнув на футляр. – Отец Андрей? Нет. Он добрый. Он говорит: «Всякое дыхание да хвалит Господа». А Муза хвалит. Она слушать умеет. Это тоже молитва. Николай вышел из храма. Дождь кончился. В лужах отражались уличные фонари и кресты куполов. Он вынул наушники из кармана, посмотрел на них, спутал провода в узел и бросил в урну. Впервые за полгода он не боялся тишины. В ней больше не было смерти. В ней звучала тихая, едва слышная мелодия дешевой скрипки, склеенной из обломков, которая плакала о боли, но обещала надежду. Он пошел домой, к Лене. Ему нужно было многое ей рассказать. И, может быть, впервые попробовать помолиться за Леху. Не как за мертвого, а как за того, кто просто вышел в другую комнату.
генеральная уборка
Снег в Захолустье падал так, словно ангелы наверху устроили генеральную уборку и вытряхивали перьевые подушки прямо на прохудившуюся крышу храма Святителя Николая. Отец Амфилохий, зябко кутаясь в порыжевшую от времени рясу, стоял на крыльце и с тоской глядел на дорогу. Там, разрезая сугробы хищным бампером, к церкви приближался черный внедорожник. Это ехал благодетель. Или, как говорил дьякон Прохор, «искушение на четырех колесах». – Батюшка! – разнесся над церковным двором басовитый рык, едва водительская дверь открылась. – Принимай гостей! Я тебе купола привез! Ну, в смысле, проект пока. Геннадий Петрович, владелец сети строительных магазинов «Уютный бетон», был человеком широкой души и узкого понимания церковной реальности. Он вывалился из машины, похожий на огромного медведя в кашемировом пальто, и тут же поскользнулся. – Осторожнее, Геннадий Петрович! – Отец Амфилохий засеменил навстречу, но благодетель уже восстановил равновесие, ухватившись за штакетник. У будки, привязанная к колышку, меланхолично жевала край рясы дьякона коза Манька. Дьякон Прохор, пытавшийся отцепить животное, замер. Манька была местной знаменитостью: она считала себя сторожевой собакой и блеяла басом на всех, кто не пах ладаном. На Геннадия Петровича она посмотрела с гастрономическим интересом. – Вот, отче, гляди! – Геннадий развернул на капоте огромный ватман. Снежинки тут же начали таять на цветном чертеже. – Люстра! Паникадило то есть. Золото, хрусталь, восемь ярусов! Как в соборе Парижской Богоматери, только наше, православное! Закажем в Софрино, привезут к Пасхе. Будет у тебя храм сиять, как отель «Ритц»! Отец Амфилохий вздохнул. Пар изо рта вылетел густым облаком, намекая на температуру воздуха. В храме было минус пять. Печка-буржуйка, стоявшая в притворе, грела только сама себя и кота Ваську, который наотрез отказывался покидать сторожку у ворот, мудро рассудив, что молитва молитвой, а радикулит не дремлет. – Спаси Господи, Геннадий Петрович, красота неописуемая, – мягко начал священник, переминаясь с ноги на ногу. Подошвы его старых ботинок промерзли еще полчаса назад. – Только вот… может, не люстру? Бизнесмен замер, не донеся сигарету до рта (курить на территории он стеснялся, но мял пачку в кармане рефлекторно). – Как не люстру? Ты же сам жаловался, что темно. – Темно, – кивнул Амфилохий. – Но еще и холодно, Геннадий Петрович. У нас полы ледяные. Клирос поет, а у певчих зубы стучат, ритм сбивают. Баба Нюра на прошлой службе к солее примерзла, отдирали всем миром. Нам бы отопление провести. Или хотя бы… валенки. – Валенки? – Геннадий Петрович расхохотался так, что с крыши сторожки сорвалась ворона. – Ты, отче, даешь! Я тебе про вечное, про эстетику, про величие духа, а ты мне про валенки! Мелко плаваешь! Храм должен поражать воображение! Человек заходит и – ах! – падает ниц от красоты. А в тепле и дома посидеть можно. Отец Амфилохий только кротко улыбнулся в седую бороду. Спорить с Геннадием Петровичем было все равно, что пытаться остановить ледокол молитвой «Отче наш» – полезно, но результат не мгновенный. – Пойдемте в храм, поглядим, куда вешать будем, – смирился священник. Внутри церкви царил величественный, звенящий холод. Стены, расписанные еще в девятнадцатом веке, были покрыты инеем, отчего лики святых казались одетыми в серебряные ризы. Архангел Михаил на фреске у входа смотрел строго, и Амфилохию почудилось, что он тоже зябко поджимает пальцы в сандалиях. Геннадий Петрович вошел уверенно, широко крестясь, но уже через минуту начал пританцовывать. Его итальянские туфли на тонкой подошве, созданные для офисных ковров, встретились с суровой реальностью русского православия. Бетонный пол храма вытягивал тепло из тела с жадностью вампира. – Ну вот тут, по центру… – начал было меценат, но голос его дрогнул. – Слушай, а чего так дубака-то даем? – Так ведь зима, – развел руками Амфилохий. – А газ нам третий год обещают. Вот и греемся молитвой. В этот момент на клирос поднялись две маленькие фигурки – внучки бабы Нюры, Катя и Лиза. Девочки пришли на спевку. Они были закутаны в пуховые платки крест-накрест, но на ногах у них были старенькие, стоптанные кроссовки. – «Херувимскую» давай, – скомандовал регент, и тоненькие, хрустальные голоса взлетели под купол. Геннадий Петрович стоял и слушал. Он хотел было рассказать про крепления для паникадила, про лебедку и позолоту, но холод пробирался под кашемировое пальто, хватая за колени ледяными клешнями. Он переступил с ноги на ногу. Пальцы ног уже не чувствовались. Он посмотрел на девочек. Лиза переступала с пятки на носок, пытаясь согреться, но продолжала тянуть чистую ноту «Яко да Царя…». «Герои», – подумал бизнесмен. «Или сумасшедшие». Взгляд его упал на икону Николая Чудотворца. Старый, потемневший лик. Казалось, святой смотрит на него с иронией: «Ну что, раб Божий Геннадий, тепло тебе в твоем величии?». Прошло десять минут. Зуб на зуб у Геннадия Петровича уже не попадал. Величие духа стремительно капитулировало перед физиологией. – Слушай, батюшка… – просипел он, прерывая свои мысли о высоком. – А где тут у тебя… погреться можно? – В сторожку пойдемте, чайку с малиной, – обрадовался Амфилохий. Они вышли на улицу. После храмового холодильника даже морозный воздух показался теплым. В маленькой сторожке, пахнущей сушеными травами, ладаном и котом Васькой, весело трещали дрова в буржуйке. Кот, толстый и наглый, лежал на единственном стуле и уступать место не собирался. Пришлось Геннадию Петровичу сесть на лавку. Отец Амфилохий налил чаю в граненый стакан в подстаканнике. – Вот, испей, Геннадий Петрович. Согреешься. Бизнесмен обхватил стакан обеими руками, чувствуя, как жизнь возвращается в озябшее тело. – Ну что, утверждаем проект? – робко спросил священник, хотя надежды в его голосе не было. Он уже мысленно видел, как будет сверкать хрусталь над замерзающими прихожанами. Геннадий Петрович молчал. Он смотрел на огонь в печке. Потом перевел взгляд на свои дорогущие, но совершенно бесполезные туфли. Потом вспомнил кроссовки маленькой Лизы на ледяном бетоне. В углу сторожки, под иконами, лежала стопка старых газет. Сверху спал кот. – Знаешь что, отче, – вдруг сказал Геннадий, и голос его стал другим, без той начальственной хрипотцы. – Как? – растерялся Амфилохий. – Не нужна она пока. Темнота – друг молодежи, а в церкви главное – свет нетварный, так ведь ты проповедовал? Он полез во внутренний карман, достал пухлый конверт, который предназначался для аванса мастерам из Софрино, и с размаху хлопнул им по столу, распугав задремавших мух. – Вот. Тут на котел хватит. Хороший, двухконтурный. И на трубы. Бригаду я завтра пришлю, свои ребята, сделают за неделю. А на сдачу… Геннадий Петрович замялся, покраснел, став похожим на большого смущенного мальчика. – На сдачу купи валенки. Всем. И певчим этим мелким, и бабкам, и себе. И дьякону твоему. Белые, с вышивкой. Чтоб как… как у Архистратига! Отец Амфилохий замер с чайником в руке. В глазах его, окруженных лучиками морщин, блеснула влага. – Спаси Христос, Геннадий Петрович… Это ж какое дело великое. Тепло – оно ведь тоже… милость Божия. Когда черный джип отъезжал от храма, дьякон Прохор снова боролся с козой Манькой, которая умудрилась сжевать чертеж паникадила, забытый на лавке. – Ты гляди, отец, – удивлялся дьякон, вытирая руки о подрясник. – Сожрала проект! Как есть сожрала! – И слава Богу, – улыбнулся отец Амфилохий, крестя удаляющуюся машину. – Несъедобная там была красота. А нам теперь зимовать можно. С неба продолжал падать густой, пушистый снег, укрывая старый храм белой шапкой, словно теплым пуховым платком. Внутри сторожки кот Васька сладко потянулся и заурчал, чувствуя, что грядущие перемены коснутся и его кошачьей судьбы. Тепло приближалось.
Контрабас в футляре от скрипки
Михаил Семенович не любил людей. Это было профессиональное. Тридцать лет игры в оркестре филармонии на контрабасе научили его двум вещам: первое – никто не слышит басовую партию, пока ты не сфальшивишь; второе – дирижер всегда самодур. Теперь, выйдя на пенсию, он работал таксистом в ночную смену, и это лишь укрепило его мизантропию. Пьяные пассажиры, хамы, влюбленные парочки, пачкающие заднее сиденье своими чувствами, – всё это сливалось в одну бесконечную какофонию, которую Михаил Семенович терпел ради хлеба насущного и струн для своего инструмента. В ту ночь дождь лил так, будто небо решило смыть с города все грехи разом, но не справлялось с объемом работы. Заказ пришел из спального района: «К храму Всех Святых. Срочно». Михаил поморщился. Святоши. Наверняка будет бабка с тележкой или безумная кликуша. Но в машину сел молодой парень. В джинсах, в кожаной куртке, мокрый насквозь. Единственное, что выдавало в нем принадлежность к клиру, – скуфейка, которую он нервно комкал в руках, и черный подрясник, подвернутый под куртку. – Шеф, гони, пожалуйста. Очень надо. Двойной счетчик, – голос у парня дрожал. – Не на пожар, поди, – буркнул Михаил, трогаясь с места. – Пристегнись. – К умирающему, – тихо сказал пассажир. – Мальчик, семь лет. Онкология. Мать позвонила, говорит, отходит. Причастить надо успеть. Михаил Семенович дернул руль, объезжая лужу. Внутри что-то неприятно царапнуло. У него самого не было детей. Жена ушла двадцать лет назад к трубачу, сказав, что контрабас занимает слишком много места в квартире и в жизни. – А Бог твой где смотрел? – не удержался он от ядовитого вопроса, глядя в зеркало заднего вида. – Семь лет, и рак. Хорошая режиссура, ничего не скажешь. Священник (звали его отец Андрей, как выяснилось позже) поднял глаза. В них не было обиды, только бездонная усталость. – Не знаю, – честно ответил он. – Я сейчас еду не ответы давать. Я еду за руку подержать. И Христа дать. Чтобы не страшно было. Машина летела по мокрому проспекту. Дворники метались, как испуганные птицы. И вдруг, на середине моста через реку, мотор чихнул, дернулся и заглох. – Приехали, – констатировал Михаил, поворачивая ключ. Тишина. Аккумулятор сдох окончательно и бесповоротно. – Мне нельзя стоять! – вскрикнул отец Андрей. – Мне никак нельзя! Сколько там еще? – Километра три. Пешком по такой погоде – час. Священник выскочил из машины. Дождь мгновенно превратил его куртку в мокрую тряпку. Он огляделся – машин не было, три часа ночи. – Я побегу, – бросил он и рванул вперед по мосту. Михаил Семенович остался один. Он сидел в сухой теплой машине и слушал барабанную дробь дождя по крыше. «Дурак, – думал он. – Ну куда он побежал? Пневмонию схватит. И пацану тому уже не поможешь. Все мы там будем, раньше или позже. Финал у симфонии один». Он достал сигарету. Закурил. Дым был горьким. Перед глазами стоял этот мокрый мальчишка-поп, который бежал не за деньгами, не за славой, а чтобы умирающему ребенку было «не страшно». «А мне страшно?» – вдруг спросил себя Михаил. Он оглянулся на заднее сиденье. Там лежал не пассажир, там лежала пустота его жизни. Тридцать лет в оркестровой яме. И никого, кто бы побежал к нему под дождем. Михаил выругался, вышел под ливень, открыл багажник. Достал провода для прикуривания – бесполезно, но вдруг кто проедет? Никого. Взгляд упал на футляр. Огромный чехол для контрабаса занимал половину багажника. Но сегодня там был не инструмент. Сегодня он вез с дачи яблоки. «Тьфу ты, пропасть!» Он захлопнул багажник и побежал. Старые ноги, привыкшие жать на педали, а не бегать марафоны, заныли через сто метров. Сердце, изношенный мотор, застучало в ритме аллегро. Он видел впереди черную фигурку священника. – Эй! Отче! – крикнул Михаил. Ветер швырнул слова обратно в горло. Он догнал его через десять минут. Отец Андрей уже не бежал, а быстро шел, хватаясь за бок. – Садись… тьфу ты… держись за меня! – прохрипел таксист. Священник посмотрел на него безумными глазами. – Вы зачем? – Затем! Вдвоем быстрее дойдем. Опирайся! Они шли сквозь ледяной дождь, странная пара: пожилой грузный таксист и молодой священник. Михаил поддерживал парня, почти тащил его на себе последние кварталы. – Дары… главное Дары не замочить, – шептал отец Андрей, прижимая к груди маленькую дароносицу, висевшую на шее под одеждой. Они ввалились в подъезд типовой панельной многоэтажки, мокрые, грязные, дышащие как загнанные лошади. Лифт не работал. Седьмой этаж. – Я не дойду, – сполз по стене священник. Ноги у него подкосились. – Дойдешь! – рявкнул Михаил, подхватывая его под мышки. – Я тебя, как контрабас, на горбу донесу! На седьмом этаже дверь была приоткрыта. Оттуда лился не плач, а тихий, мучительный свет ночника. Отец Андрей выпрямился, оправил рясу, вытер лицо рукавом. – Ждите здесь, – сказал он Михаилу уже другим голосом – твердым и спокойным. Михаил остался на лестничной клетке. Он слышал тихие голоса, шорохи. Он сидел на грязной ступеньке и курил, стряхивая пепел в банку из-под кофе, стоявшую у мусоропровода. Прошел час. Дверь открылась. Вышла женщина. Молодая, но с лицом старым, как пергамент. Глаза сухие. – Успели, – сказала она просто. – Он улыбнулся. Сказал, что ангел пришел мокрый. Михаил встал, неловко комкая кепку. – Вы… это… простите меня, – вдруг сказал он. – За «режиссуру». Женщина посмотрела на него внимательно. – Вы таксист? Отец Андрей сказал, вы ему помогли. Зайдите, чаю попейте. – Не, я пойду. Машина там… на мосту. Из квартиры вышел отец Андрей. Он был бледен до синевы, но светился каким-то странным, нездешним покоем. – Михаил Семенович, – тихо сказал он. – Спасибо. – Да ладно, – буркнул таксист. – Работа такая. Доставка. Он спускался по лестнице, и каждый шаг отдавался болью в коленях. Выйдя на улицу, он обнаружил, что дождь кончился. Небо на востоке серело, обещая рассвет. У подъезда сидел мокрый облезлый пес и дрожал. Михаил Семенович остановился. Пошарил в карманах, нашел бутерброд с колбасой, который брал на смену. – На, брат, – он кинул бутерброд собаке. Пес недоверчиво понюхал, потом с жадностью проглотил. Михаил пошел к мосту, к своей брошенной машине. Он шел и вдруг начал напевать. Не шлягер с радио, а партию из Второй симфонии Рахманинова. Басовую партию. Ту самую, которую никто не слышит, но на которой держится вся гармония. Впервые за тридцать лет он не чувствовал себя лишним в этом оркестре. Он сегодня сыграл свою ноту вовремя.