Формула для мастера да Винчи

Глава 1. Не та лаборатория

Гул низкочастотного трансформатора был единственным звуком, сопровождавшим её победу. Марина откинулась на спинку стула, с наслаждением вытянув онемевшие ноги. На мониторе сияла трёхмерная модель – изящная паутина силовых линий и энергетических потоков. Формула сходилась. Теория квантовой запутанности в макроскопических масштабах из гипотезы превращалась в рабочий протокол.

«Лабораторная №4, 03:15 утра», – мелькнуло в голове. Город за окном спал, а её вселенная была здесь, в этом стерильном помещении, пахнущем озоном и холодным металлом.

– Ну, красавица, давай проверим твою стабильность, – прошептала она, запуская финальную симуляцию.

Массив вычислительных кластеров отозвался гулом, набирающим обороты. Свет в лаборатории померк, сконцентрировавшись вокруг главного сервера. Внезапно на центральном датчике замигал красный тревожный индикатор. Скачок напряжения. Нештатный.

– Чёрт! – Марина рванулась к рубильнику, но было поздно.

Воздух загудел, заставив вибрировать зубы. Не свет, а сама реальность в центре комнады словно бы треснула, породив слепящую белую точку. Её втянуло, как пылинку в пылесос. Ощущение падения, растянутого в ничто. Давление, разрывающее клетки на молекулы. Мысль, обрубленная на полпути: «Такого не должно быть…»

Пришло сознание вместе с болью. Голова раскалывалась, в висках стучало. Марина лежала на чём-то твёрдом и холодном, уткнувшись лицом в шершавую, пыльную поверхность. Она попыталась вдохнуть полной грудью, и её откашлял едкий коктейль запахов: древесная зола, что-то кислое, как прокисшее вино, и густой, животный дух – позже она поняла, что это запах нестиранной шерсти и пота.

Она открыла глаза. Темнота. Не привычная темнота ночной лаборатории, смягчённая подсветкой приборов, а густая, почти осязаемая, пронизанная слабыми полосками лунного света, пробивавшегося сквозь щели в стене.

Стене?

Марина медленно поднялась, опираясь на ладони. Она была не в лаборатории. Она была в какой-то сарае, мастерской… хаосе. Повсюду громоздились странные предметы: деревянные колеса, медные чаши, свитки пергамента, разбросанные инструменты причудливой формы. В углу стоял мольберт с наброском летящей птицы, таким точным, что он казался живым.

– Галлюцинация. Кислородное голодание, – пробормотала она, пытаясь встать. Под ногами зашуршала солома.

Внезапно её взгляд упал на лист бумаги, лежащий на грубом столе. Это был чертёж. Механизм. Не симметричная электронная схема, а архаичная, но гениальная система шестерёнок и рычагов. И посередине, крупными, уверенными буквами, было выведено: «Leonardus».

Сердце Марины пропустило удар, а затем забилось с бешеной силой. Леонардо. Это имя знал каждый. Оно было в учебниках по физике, по искусству, по истории. Оно было синонимом гения. Но это было невозможно.

Шаги за дверью заставили её замереть. Дверь скрипнула, и в проёме возникла высокая, бородатая фигура. Он нёс масляную лампу, и её колеблющийся свет выхватывал из тьмы умные, пронзительные глаза, длинный прямой нос, густые брови. Он был одет в простую, запачканную краской и чем-то ещё одежду.

Он увидел её. Его брови поползли вверх. Удивление на его лице было столь же ярким, как и на её.

– Chi sei? – его голос был низким и спокойным, но в нём чувствовалась сталь. – E come hai fatto a entrare qui?

И тут произошло нечто невозможное. Марина не знала итальянского. Она изучала в школе английский и немецкий, а для чтения научных статей хватало и того, и другого. Но слова, долетевшие до её ушей, странным образом преобразовались в её сознании. Это не был перевод в привычном смысле. Это было… прямое понимание. Словно в её мозг загрузили словарь, но не просто словарь, а интуитивное чувство языка, его грамматики и смыслов. Эффект был таким же, как от её эксперимента – реальность треснула, но теперь в её собственном разуме.

«Кто ты? И как ты сюда проникла?» – смысл фразы возник в её голове мгновенно и без усилий.

Она попятилась, наткнувшись на стол. Рука нащупала какой-то холодный металлический предмет – циркуль.

– Я не знаю, как я здесь оказалась, – сказала она по-русски, и её голос прозвучал хрипло и испуганно. – Меня зовут Марина.

Мужчина сделал шаг вперёд. Его взгляд скользнул по её лицу, по странной одежде, и снова вернулся к глазам. Он не выглядел испуганным. Скорее… заинтригованным. Как учёный, обнаруживший новый, неизвестный науке феномен.

– Marina, – повторил он, и имя на его устах звучало как-то по-новому, по-старинному. Он медленно опустил лампу на стол, рядом с чертежом, и жестом, полным неожиданного достоинства, указал на себя. – Io sono Leonardo. Leonardo da Vinci.

«Леонардо. Леонардо да Винчи». Имя прозвучало в её сознании с громоподобной ясностью. Она поняла. Всё поняла. Эффект квантового переноса должен был быть не только пространственным, но и информационным. Поле, которое перенесло её тело, вскрыло и её нейронные сети, закачав в них базовые лингвистические паттерны эпохи. Побочный эффект, о котором она и не подозревала.

Он подошёл к стене и подвинул деревянную заслонку. Первые лучи утреннего солнца ворвались в помещение, ослепительно яркие. Они залили комнату, выхватывая из полумрака свитки, модели, незаконченные картины. И за окном открылся вид не на ночной город с неоновыми вывесками, а на глиняные черепичные крыши, узкие улочки и возвышающийся над всем этим могучий купол собора.

Марина прислонилась к косяку, чувствуя, как подкашиваются ноги. Это не была лаборатория. Это была мастерская. А за окном лежала не Москва двадцать первого века, а Флоренция. Эпохи Возрождения.

И она поняла, что её формула сработала. Слишком хорошо. А её разум теперь говорил на языке, которого она не учила.

Глава 3. Язык чисел и чертежей

Леонардо замер. Его взгляд, всего секунду назад пылающий требованием, теперь выражал чистейшее изумление. Он не ожидал, что эта странная, перепуганная девушка, едва стоящая на ногах, не только поймёт суть его чертежа, но и бросит вызов его расчётам.

– Mostrami, – тихо сказал он, отступая на шаг и жестом приглашая её к столу. «Покажи мне».

Марина подошла. Её пальцы сжали гусиное перо. Оно было непривычно тяжёлым и неудобным. Чернила пахли кисло и едко. Она на мгновение закрыла глаза, отсекая страх, отсекая душащую реальность происходящего. Перед ней была не история, не музейный экспонат. Перед ней была инженерная задача. А задачи она умела решать.

Она отодвинула его лист и взяла чистый. Сосредоточившись, она начала рисовать. Это была не красивая, художественная схема Леонардо, а сухой, схематичный чертёж. Квадрат, обозначающий опору. Линия – балка. Стрелки – вектора приложенной силы.

– Вы рассматриваете балку как цельное тело, – сказала она, всё ещё по-русски, но её пальцы, чертящие схемы, говорили на универсальном языке механики. – Но нагрузка здесь, – она ткнула пером в место соединения, – создаёт точку концентрации напряжения. Материал не выдержит.

Леонардо молча наблюдал. Его глаза сузились, следя за движением пера. Он не понимал её слов, но её графический язык был кристально ясен. Он видел, как она мысленно разлагает его механизм на абстрактные силы, и это был подход, которого он интуитивно искал, но не мог сформулировать с такой математической строгостью.

– Momento, – остановил он её. Он схватил кусок древесного угля и на соседнем листе начал рисовать свой ответ. Он изобразил поток сил, текущих через балку, подобно воде. Его рисунок был динамичным, почти живым.

Марина покачала головой. Она провела прямую линию, разделяющую его «поток» пополам.

– Не вода. Здесь – сопротивление на растяжение, – она поставила знак «плюс» на верхней грани балки. – А здесь – на сжатие, – «минус» на нижней. – Нейтральная ось – посередине. Ваша конструкция её нарушает.

Она написала рядом простую формулу: σ = F / A. Напряжение равно силе, делённой на площадь. Элементарная формула сопромата, известная любому студенту-технарю. Для Леонардо это было откровением.

Он уставился на эти латинские буквы и символы, на эту сжатую, невероятно элегантную запись закона природы. Он провёл пальцем по знаку «равно».

– Questo… это что? – его голос потерял всякую суровость. В нём был голый, ненасытный интерес.

– Это… язык, – с трудом подбирая слова, сказала Марина. – Язык, на котором говорит природа. Числа и символы.

Он поднял на неё взгляд. Подозрение и недоверие в его глазах сменились жадным любопытством учёного, нашедшего неизвестный вид.

– Ты не говоришь на наших языках, но говоришь на языке чисел. И понимаешь язык сил… Кто ты? Откуда ты знаешь это?

Марина отложила перо. Дрожь в руках прошла. Перед ней был не судья, а коллега.

– Я… изучала, как устроен мир. Как работают машины. Мои знания… из другого места. Очень далёкого.

Леонардо обвёл взглядом её простую серую одежду, спрятанные в сундуке джинсы, её руки, которые только что держали перо с уверенностью опытного чертёжника.

– Другого места, – медленно повторил он. Он посмотрел в окно, туда, где над городом вознёсся купол Брунеллески – чудо инженерной мысли его времени. – Твои знания… они опережают мой век. Значит, и твоё появление – не случайность. Оно… связано с этим? – Он указал на её часы, лежавшие рядом с её сложенной современной одеждой.

Марина кивнула, не в силах объяснить больше. Объяснение квантовой запутанности и макроскопических переносов было бы равносильно признанию в колдовстве.

Леонардо долго молчал, разглядывая то её схему, то свою. В мастерской было слышно, как потрескивают угли в очаге.

– Отец Чириако назвал тебя дьявольским посланием, – наконец произнёс он, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти насмешливая нотка. – Но дьявол, насколько мне известно, редко занимается сопроматом. Его интересы лежат в иной плоскости.

Он взял её чертёж с формулой.

– Это… это прекрасно. Такой простой ключ к такой сложной проблеме. – Он умолк, обдумывая что-то. Потом резко повернулся к ней. – Ты останешься здесь. Как ученица. Помощница. Твоя странность – опасна. Но твои знания… – он запнулся, подбирая слово, – straordinari. Необыкновенны.

В его глазах горел тот самый огонь, который заставлял его вскрывать трупы, рисовать летательные машины и бросать вызов гравитации. Огонь познания.

– Но помни, – его голос вновь стал твёрдым. – Ни слова об этом никому. Никто не должен знать, откуда твоя мудрость. Для всех ты – Марина, немая девушка-служанка из северных стран, которую я взял из милосердия. Ты будешь молчать, а я… я буду слушать то, что говорят твои руки и твои числа. Понятно?

Марина снова кивнула, чувствуя, как камень спадает с души. У неё появился шанс. И защитник. Пусть и мотивированный в первую очередь её научной ценностью.

– Хорошо, – сказал Леонардо, и в его тоне вновь появилась деловая живость. – Теперь покажи мне, как исправить мой механизм. Полностью. И объясни… объясни мне этот язык. Эту «σ».

И в тот вечер, под трепещущий свет масляной лампы, в мастерской великого Леонардо да Винчи зазвучала тихая речь на смеси итальянских терминов, русских объяснений и универсального языка математики. И мастер, склонившийся над чертежом, с жадностью ученика впитывал знания из будущего, которое пришло к нему в образе испуганной, но не сломленной девушки. Их необычный союз был скреплён не доверием, а взаимной выгодой и жаждой невозможного. И первая формула была написана.

Глава 4. Первая ересь: закон падения

Их странное сосуществствие обрело ритм. Марина – «немая служанка из северных стран» – подметала пол, разбирала пигменты, подавала Леонардо инструменты. Она научилась носить грубую одежду, прятать руки в складках платья и опускать взгляд при появлении посторонних. Но по ночам, когда мастерская погружалась в тишину, нарушаемую лишь потрескиванием огня в очаге, они оживали.

Леонардо требовал знаний. Он засыпал её вопросами, заставлял чертить и объяснять. Он впитывал её «язык чисел» с жадностью, граничащей с одержимостью. Марина, в свою очередь, училась у него видеть мир не как набор формул, а как единый, живой организм, где искусство и наука неразделимы.

Однажды утром в мастерскую ввалился запыхавшийся подмастерье – юный Франческо, один из учеников Леонардо.

– Маэстро! На площади, возле церкви Санта-Кроче! Спор! – он выпалил, едва переводя дух. – Синьор Гуаланди и отец Чириако спорят о падении тел! Говорят, вы можете рассудить!

Леонардо, занятый смешиванием красок для подмалёвка, даже не поднял головы.

– Пусть философы спорят на площадях. Я занят.

– Но, маэстро! – не унимался Франческо. – Синьор Гуаланди утверждает, что тяжёлая железная ядро упадёт быстрее лёгкого деревянного шара. А отец Чириако кричит, что Аристотель учил иному, что скорость падения зависит от веса, и оспаривать это – грех! Ставят на кон бутыль кипрского!

Леонардо нахмурился. Он терпеть не мог пустых споров, лишённых эксперимента. Но Гуаланди был влиятельным покровителем, а отец Чириако… отец Чириако был опасен. Отказаться значило проявить неуважение, а возможно, и выказать слабость.

– Хорошо, – вздохнул он, откладывая кисть. – Пойдём посмотрим на это театральное действо.

Марина, стоявшая в тени у сундука с пигментами, встревоженно подняла на него глаза. Леонардо поймал её взгляд и едва заметно кивнул. Это был приказ следовать за ним.

На площади Санта-Кроче собралась небольшая, но шумная толпа. Синьор Гуаланди, красный от возбуждения и, вероятно, не только от него, размахивал руками. Отец Чириако стоял неподвижно, как изваяние, его худое лицо выражало ледяное презрение к мирской глупости.

– Леонардо! – обрадовался Гуаланди. – Наконец-то голос разума! Скажи этому… богослову, что моё железное ядро шлёпнется о землю, пока его деревянный шарик ещё только подумает лететь!

– Святой Аристотель, чьи труды освящены церковью, ясно говорит: десятифунтовое тело падает в десять раз быстрее однофунтового! – парировал монах. – Оспаривать это – значит оспаривать саму логику божественного мироустройства!

Леонардо, чувствуя себя гладиатором, вышедшим на арену, перевёл взгляд с одного на другого. Он знал, что оба не правы. Он сам проводил опыты и подозревал, что воздух искажает картину. Но у него не было строгого доказательства. Не было той самой формулы, которую неделю назад вывела для него на листе молчаливая девушка.

– Истина, синьоры, рождается не из спора, а из опыта, – спокойно произнёс Леонардо. – Давайте проведём эксперимент.

– Эксперимент? – фыркнул отец Чириако. – Чтобы испытать творение Господа, как кузнец испытывает металл? Сие есть гордыня!

Но Гуаланди уже загорелся идеей.

– Отлично! Я ставлю свой золотой флорин против твоего молитвенника, отец! Леонардо, скажи, что нам делать!

Леонардо попросил принести две сферы – железную и деревянную, но одинакового размера, чтобы исключить сопротивление воздуха. Пока слуги бегали, он мысленно прокручивал в голове то, что объясняла ему Марина: «Ускорение свободного падения постоянно и не зависит от массы тела, если пренебречь сопротивлением среды… g ≈ 9,8 м/с²…»

Когда сферы принесли, толпа замерла в ожидании. Леонардо поднялся на небольшое возвышение у стены церкви, взяв в каждую руку по шару.

В этот момент его взгляд упал на Марину, стоявшую в толпе слуг. Она смотрела на него с таким напряжённым ожиданием, что казалось, вот-вот крикнет. И она медленно, почти незаметно, кивнула. Твёрдо и уверенно.

Это было всё, что ему было нужно.

– Синьоры! – провозгласил Леонардо. – Сила притяжения Земли действует на все тела одинаково! И сейчас вы в этом убедитесь!

Он разжал руки.

Две сферы – тяжёлая металлическая и лёгкая деревянная – сорвались вниз. На мгновение воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь шуршанием одежды и тяжёлым дыханием толпы. И затем – два почти одновременных, слившихся в один, глухих удара о песчаную площадку.

Они упали вместе.

На площади повисло ошеломлённое молчание, а затем взорвалось гамом десятков голосов. Гуаланди захохотал, хлопая себя по бокам. Большинство зевак просто поражались увиденному.

Но отец Чириако не издал ни звука. Его лицо побелело. Он смотрел не на упавшие шары, а на Леонардо, а затем его взгляд, тяжёлый и подозрительный, медленно пополз к Марине. Он видел. Видел этот взгляд, этот едва уловимый кивок, который предшествовал триумфу мастера.

– Колдовство, – прошипел он так, что услышали только стоявшие рядом. – Ты не пришёл к этому умозаключению сам, Леонардо. Тебе… подсказали.

Леонардо сделал вид, что не расслышал. Он спустился с возвышения, принимая поздравления Гуаланди. Но его собственная победа отдавала горечью. Он доказал свою правоту, но сделал это с помощью знания, которое не мог объяснить, не выдав свою тайну. И он привлёк к Марине внимание самого опасного человека во Флоренции.

Вернувшись в мастерскую, он закрыл дверь и обернулся к Марине. На его лице не было торжества.

– Ты была права, – сказал он. – Твой закон работает. Но сегодня мы посеяли не только знание. Мы посеяли зёрна большой беды. Отец Чириако теперь уверен – в моей мастерской скрывается не просто странная девушка. Здесь скрывается источник ереси.

Марина молча смотрела на него, понимая всю тяжесть его слов. Её первая «формула», применённая на практике, стала её первым публичным преступлением. И она знала, что это только начало.

Глава 5. Испытание водой и огнём

Три дня после истории на площади Санта-Кроче в мастерской царило зловещее спокойствие. Леонардо работал молча и сосредоточенно, но Марина чувствовала – он настороже. Каждый скрип двери, каждый звук на улице заставлял его взгляд непроизвольно метнуться к окну. Он был как учёный, наблюдающий за вызреванием опасной культуры в чашке Петри, которую вот-вот могут опрокинуть.

Марина, в свою очередь, пыталась быть тенью. Она мыла кисти, подметала стружки, училась различать пигменты по названиям и запахам – умбрия жжёная пахла углём, киноварь – металлом. Но её ум, привыкший к сложным вычислениям, скучал. Рутинная работа не могла заглушить тревогу, грызущую изнутри.

На четвертый день Леонардо нарушил молчание. Он подошёл к большому деревянному бассейну, в котором обычно проверял модели водяных колёс.

– Хватит прятаться за метлой, – сказал он резко. Его тон был не учительским, а скорее вызовом. – Ты утверждаешь, что знаешь природу сил. Покажи. Помоги мне решить задачу.

Он указал на сложную механическую модель, наполовину погруженную в воду. Система шестерёнок и поршней должна была поднимать воду на определённую высоту.

– Она не работает. Не хватает силы. Я рассчитывал по Архимеду, но… – Он раздражённо махнул рукой.

Марина приблизилась. Это была не абстрактная формула на бумаге. Это была реальная, осязаемая проблема. Она осмотрела механизм, мысленно представляя вектора сил, давление воды, точки опоры. Её пальцы сами потянулись к углю, и она начала рисовать прямо на столешнице рядом с бассейном. Диаграммы, стрелки, простые расчёты.

– Вы не учитываете потери на трение в этих шарнирах, – прошептала она, больше для себя, забыв о запрете говорить. – И здесь… давление воды на этот клапан нелинейно. Нужно изменить угол.

Леонардо внимательно следил, его глаза сузились. Он видел не просто исправления – он видел целый новый подход к расчётам, системный, учитывающий десятки переменных, которые он чувствовал интуитивно, но не мог описать.

– Bene… Хорошо, – пробормотал он. – А теперь сделай так, как показывают твои числа. Исправь.

Это было испытание. Не на знание, а на умение применять его в мире, где нет точных станков и компьютерных симуляций. Где всё делается руками.

Следующие несколько часов Марина провела, сжимая в потных пальцах напильник и молоток. Она подпиливала, подгибала, переставляла детали под его пристальным, неумолимым взглядом. Она не была инженером-механиком, её стихия – это теории и чистые расчёты. Но сейчас от её действий зависело всё: её доверие, её ценность, её безопасность. Пальцы стёрлись в кровь, спина ныла, но она не останавливалась.

Наконец, последняя деталь была на месте. Она отступила, дрожа от усталости и напряжения. Леонардо, не говоря ни слова, провернул маховик.

Раздался скрежет, который заставил сердце Марины упасть. Но затем шестерёнки, с трудом, цепляясь за зубцы, провернулись. Поршень дрогнул, и мутная вода из бассейна с хриплым урчанием пошла по деревянному жёлобу, поднявшись на ту самую высоту, что была в чертежах Леонардо.

Он не улыбнулся. Не похвалил. Он лишь наблюдал, как вода течёт, его лицо было невозмутимым полотном. Но в уголках его глаз залегли лучики удовлетворённых морщин.

– Работает, – констатировал он. – Теперь я понимаю. Ты не просто знаешь формулы. Ты понимаешь, как они живут в металле и дереве. Это… ценно.

В этот момент в мастерскую, не постучав, вошёл отец Чириако. Он был один. Его взгляд скользнул по работающему механизму, по Марине, стоявшей с испачканными в саже и крови руками, по Леонардо, наблюдавшему за водой.

– Мир дому сему, – произнёс он сладким, ядовитым голосом. – Я видел, как ты поразил горожан на площади, Леонардо. Твой эксперимент не выходит у меня из головы.

Он подошёл ближе, его глаза уставились на Марину.

– Твоя немая служанка… я слышал, она весьма ловка в мастерской. Для дикарки из северных лесов – это удивительно. Будто её руки привыкли к инструментам, о которых мы здесь и не слыхивали.

Марина застыла, чувствуя, как его взгляд прожигает её насквозь. Она опустила глаза, стараясь дышать ровно.

– Божьи творения полны чудес, отец, – парировал Леонардо, его голос прозвучал спокойно, но он непроизвольно шагнул, слегка заслоняя её. – Одни поют, другие – молчат и работают. Её руки учатся.

– Учатся? – Чириако медленно обошёл их, его взгляд упал на стол, испещрённый углём. На те самые схемы и странные символы, которые чертила Марина. Он протянул длинный, костлявый палец и провёл по знаку интеграла, который она машинально вывела на краю. – А это что за язык? Это не латынь. Не греческий. Это… кажется, даже не буквы. Это похоже на знаки, что алхимики рисуют в своих богохульных гримуарах.

Воздух в мастерской стал густым и тяжёлым, как свинец.

Леонардо не дрогнул.

– Это пометки, отец. Условности механиков. Каждый мастер имеет свои.

– Пометки… – Чириако поднял на него взгляд, и в его глазах горел холодный, уверенный огонь. – Леонардо, я предлагаю тебе провести ещё один эксперимент. Огненный. Говорят, если поднести огонь к дьявольскому посланию, написанное проявится. Давай проверим, не скрывается ли под этими «пометками» нечто, чего боится свет истинной веры?

Он выхватил из складок сутаны тонкую церковную свечу и чиркнул кресалом. Огонёк вспыхнул, маленький и дрожащий, но в полумраке мастерской он казался ослепительно ярким и угрожающим.

Марина почувствовала, как земля уходит из-под ног. Это был конец. Сейчас он подожжёт её записи, и всё…

Но Леонардо двинулся быстрее. Он не стал спорить. Он спокойно подошёл к очагу, взял железный прут с тлеющим на конце углём и протянул его отцу Чириако.

– Свеча – слабый огонь для проверки истины, отец. Вот. Используй это. Сожги всё, что посчитаешь нужным. Мои чертежи. Мои записи. Мою мастерскую. Если в них есть дьявол – он себя проявит.

Он смотрел монаху прямо в глаза. Его взгляд был твёрдым и бесстрашным. Это была не просьба, а вызов. Попробуй.

Отец Чириако замер, глядя на тлеющий уголёк, потом на решительное лицо Леонардо, на его широкие плечи, заслоняющие хрупкую фигуру девушки. Он понимал – сжечь чертежи любимца Медичи без неоспоримых доказательств – самоубийство. А доказательств у него не было. Были лишь подозрения.

Он медленно, с явной неохотой, задул свечу.

– Не сегодня, – прошипел он. – Дьявол терпелив. И я тоже. Он совершает ошибку за ошибкой, показывая свою сущность. Рано или поздно… он проявит себя полностью.

И, развернувшись, он вышел из мастерской, оставив за собой шлейф невысказанных угроз.

Дверь закрылась. Леонардо опустил железный прут, его рука дрогнула. Он обернулся к Марине. Его лицо было пепельно-серым.

– Ты видела? – его голос был хриплым шёпотом. – Вода – это знание. Оно утоляет жажду познания. Но огонь… огонь – это вера. Слепая и беспощадная. И он готов сжечь нас обоих. С сегодняшнего дня, Марина, мы не просто учимся. Мы ведём войну. И твоё первое правило в этой войне – никогда, слышишь, никогда не оставлять на виду свой «язык чисел». Никогда.