Формула для мастера да Винчи

Глава 6. «Откуда ты знаешь то, чего не может знать никто?»

После визита отца Чириако мастерская погрузилась в новое, иное молчание. Оно было не спокойным, а густым, как смола, и напряжённым, как тетива лука. Леонардо работал с удвоенной, почти яростной энергией. Он разбирал и собирал механизмы, покрывал стены новыми эскизами, швырял в угол неудавшиеся детали. Но его взгляд, всегда такой ясный и сосредоточенный, теперь метался, а в тишине между ударами молотка явственно слышалось его тяжёлое, сдавленное дыхание.

Марина понимала. Он не просто боялся. Он был в ловушке, загнанный в угол её знанием. И он начал ненавидеть эту свою зависимость.

Однажды вечером он с силой швырнул на верстак сложный механизм часового спуска.

– Не работает! – его голос прозвучал резко, как удар кинжала. – Я перепробовал всё! Все законы механики, все мои наработки! И твои формулы тоже! Почему?

Он обернулся к ней. Его глаза горели в полумраке.

– Ты знаешь. Я вижу по твоему лицу. Ты уже видишь ошибку, даже не подойдя ближе. Так скажи мне! Скажи, в чём дело!

Это был не вопрос, а обвинение. Марина, потрясённая его яростью, сделала шаг вперёд и взглянула на механизм. Да, она поняла сразу. Недостаточная жёсткость маятника, дисбаланс в системе грузов. Элементарно.

Она потянулась к углю, чтобы начертить на ближайшей доске, но он грубо схватил её за запястье. Его пальцы были сильными и жёсткими.

– Нет! – прошипел он. – Не числа! Скажи словами! Твоими словами! На твоём языке! Я хочу услышать, как рождается эта мысль!

Он требовал невозможного. Он требовал доступа в её разум, в её мир, в её время.

– Я… не могу… – попыталась вырваться она, но его хватка была как железная.

– Можешь! – его лицо было совсем рядом, его дыхание обжигало её щёку. – Ты принесла сюда знание, которое перечёркивает всё, что я знал! Ты показала мне законы, о которых я лишь догадывался! Откуда?! Кто научил тебя? Кто твой учитель? Какие книги ты читала? Какие приборы держала в руках? Откуда ты знаешь то, чего не может знать никто?!

Его голос сорвался на крик, эхом раскатившийся по каменным стенам. В его глазах читалась не просто злость, а глубокая, экзистенциальная боль гения, столкнувшегося с доказательством того, что он не первый. Что его открытия уже были кем-то сделаны.

Марина замолчала. Она перестала сопротивляться. Она смотрела на него, и в её глазах не было страха. Была усталость. И бесконечная, вселенская тоска по дому, по знакомым запахам, по звуку голосов из её эпохи.

Она медленно, очень медленно, свободной рукой подняла палец и указала на его грудь, на то место, где билось сердце. Потом указала на свою голову. И наконец, разжала его пальцы на своём запястье и, высвободив руку, просто развела ладони в стороны, в пустоту. Жест был яснее любых слов: Знание – не из книг. Оно – оттуда. Из другого места, которого нет.

Леонардо отступил. Его ярость иссякла так же внезапно, как и вспыхнула. Он смотрел на неё, на эту хрупкую девушку, стоявшую перед ним в грубом платье, с глазами, полными такой тоски, которую он не мог постичь. Он увидел не угрозу, не дьявольского посланника. Он увидел пленницу. Пленницу в клетке его времени.

– Mio Dio… – прошептал он, отворачиваясь и проводя рукой по лицу. – Что я делаю…

Он подошёл к бочке с водой и окунул в неё голову. Когда выпрямился, с него текли струи, но ясность вернулась в его взгляд.

– Прости меня, – сказал он тихо, не глядя на неё. – Это непросто. Знать, что все твои открытия, все прозрения… уже были у кого-то в голове. Как будто ты не творец, а всего лишь… переписчик.

Марина молча подошла к верстаку. Она взяла механизм, нашла слабое звено и, не прибегая к формулам, просто показала пальцем, затем сымитировала его поломку. Потом взяла кусок более прочного дерева и показала, как его нужно укрепить.

Леонардо наблюдал. Гнев ушёл, сменившись горьким пониманием.

– Ты не переписчик, – жестами и взглядом попыталась передать она. – Ты – первооткрыватель. Ты доходишь до всего своим умом. А я… я лишь срисовываю с готовой картины.

Он, кажется, понял. Он тяжело вздохнул.

– Значит, в том мире, откуда ты родом… мои идеи… они известны?

Марина кивнула. Потом указала на летательный аппарат, эскизы которого висели на стене, и подняла большой палец вверх. Они летают. И ещё выше.

Леонардо замер, глядя на свои чертежи. В его глазах что-то дрогнуло. Не зависть. Не злоба. Нечто иное. Надежда? Изумление?

– Значит… это возможно, – прошептал он. – Не просто мечта. Это действительно возможно.

Он снова посмотрел на Марину, но теперь его взгляд был иным. Он видел не источник ереси и не угрозу. Он видел живое доказательство того, что его мечты достижимы. Она была вестником из будущего, где его гений нашёл своё воплощение.

– Хорошо, – сказал он, и в его голосе вновь зазвучала твёрдость, но уже без гнева. – Я не буду больше требовать того, чего ты не можешь дать. И не буду спрашивать о том, о чём ты не можешь рассказать. Но… – он сделал паузу, подбирая слова, – …продолжай показывать мне. Продолжай быть моими… глазами, которые видят чуть дальше.

Это было не прощение. Это было новое перемирие. Более честное. Более хрупкое. Он принял её не как равного, и не как ученицу, а как аномалию, с которой придётся сосуществовать. Как компас, указывающий путь в мире, карты которого ещё не нарисованы.

Он подошёл к столу, к сломанному механизму.

– Так. Покажи мне ещё раз, как его починить. Без чисел. Просто покажи.

И в тот вечер они не говорили ни на одном языке. Ни на итальянском, ни на русском, ни на языке формул. Они говорили на языке жестов, взглядов и молчаливого взаимопонимания двух одиноких умов, затерянных в одном времени, но принадлежащих разным эпохам. И это молчание было громче любого спора.

Глава 7. Анатомия правды

Перемирие, рождённое в огне конфликта, оказалось прочнее прежних отношений. Леонардо перестал видеть в Марине угрозу или загадку, которую нужно разгадать силой. Теперь он смотрел на неё как на уникальный инструмент, требующий тонкой настройки. Он стал внимательнее прислушиваться к её жестам, ловить мимолётные выражения лица, когда она рассматривала его работы. Их общение превратилось в сложный, почти мистический танец намёков и догадок.

Однажды ночью он провёл её в дальний угол мастерской, скрытый за тяжёлым занавесом из грубой ткани. За ним находилось нечто, что он тщательно скрывал ото всех. Не незаконченная картина и не военный проект. На массивном столе, сколоченном из толстых досок, под пропитанным воском холстом лежало тело старого мужчины. Воздух был густым и тяжёлым, пах уксусом, травами и чем-то сладковато-приторным.

– Больница Санта-Мария-Нуова, – тихо произнёс Леонардо, без всяких предисловий. – Он умер вчера. У него не было семьи. Я договорился. – В его голосе не было ни мародёрской жадности, ни священного трепета. Был голый, ненасытный научный интерес. – Церковь запрещает это. Они верят, что тело неприкосновенно для воскрешения. Но как можно познать Божественное творение, не познав сосуд, в который оно заключено?

Марина почувствовала, как у неё похолодели пальцы. Она видела анатомические атласы, конечно. Но это было иное. Реальная, бренная плоть. Это был вызов её научной отстранённости.

Леонардо взял свой изысканно тонкий скальпель.

– Гален писал о четырёх жидкостях, Гиппократ – о соках. Но когда я режу, я вижу мышцы, сухожилия, кости. Я вижу механизм. Но я не понимаю… как он работает. Откуда берётся жизнь? Куда она уходит? Что заставляет кровь течь?

Она наблюдала, как его уверенная рука делает точный разрез, обнажая мышечные волокна груди. Он работал с сосредоточенной, почти молитвенной грацией. И тут его скальпель остановился на мышечной перегородке.

– Вот. Я видел это и раньше. Эта мышца… она кажется лишней. Она не участвует в движении руки, как другие. Зачем она нужна? Ошибка Творца? – в его голосе прозвучало раздражение.

Марина заглянула внутрь. И снова её мозг, настроенный на распознавание паттернов, выдал готовый ответ. Это была рудиментарная мышца, palmaris longus, присутствующая не у всех людей. Эволюционный пережиток. Но как сказать ему об этом? Как объяснить теорию эволюции человеку, для которого каждый вихрь на кончиках пальцев – это божественная карта судьбы?

Она не стала. Вместо этого она коснулась своего собственного запястья, сжала пальцы в кулак и показала на едва заметное напряжение под кожей. Потом указала на его руку, а затем – на препарированную мышцу. Жест говорил: «Она есть не у всех. Она не важна».

Леонардо уставился на неё, потом на тело. Его брови поползли вверх.

– Не у всех? – переспросил он, поражённый. – Ты это знаешь? Как?

Марина просто коснулась своих век, а потом указала на него. «Я видела много тел».

Это было опасно близко к признанию. Но Леонардо уже не злился. Он был очарован. Он кивнул и сделал пометку на пергаменте углём: «Musculus inutilis? Non in omnibus inventus». «Мышца бесполезная? Обнаружена не у всех».

Он продолжил работу, погружаясь глубже. Он добрался до сердца. Тёмный, мышечный мешочек, который когда-то бился.

– Сердце. Обитель души, как учат. Но я вижу лишь мышцу. Сложную, но мышцу. Как она качает кровь? Почему она бьётся даже вне тела, у животных?

Марина смотрела на орган, который для неё был хорошо изученным насосом. Она знала про круги кровообращения, открытые Гарвеем лишь через полтора столетия. Она знала про клапаны, про электрические импульсы, задающие ритм. Огромный пласт знаний, который мог перевернуть всё.

Это было слишком. Слишком опасно. Слишком революционно. Она покачала головой, отступая. Она не могла.

Но Леонардо поймал её взгляд. Он увидел не незнание, а страх. Глубокий, животный страх.

– Ты знаешь, – прошептал он. Не сомневаясь. Утверждая. – Ты знаешь, как оно работает. Ты видишь это так же ясно, как я вижу линии на своей ладони.

Он отложил скальпель. Его руки были в крови.

– Марина. То, что мы делаем здесь… это больше, чем ересь. Это костёр. Но если мы не поймем, как работает эта машина, люди будут умирать от болезней, которые можно было бы вылечить. Слепота. Хромота. Лихорадка. Ты можешь спасти их. Не магией. Знанием.

Он подошёл к стене, где висели его анатомические зарисовки – прекрасные, точные, но во многом ошибочные.

– Помоги мне увидеть правду. Не всю сразу. Лишь кусочек. Один единственный закон. Как движется кровь?

Его голос был тихим, но в нём была такая мощная, такая убедительная страсть, что стены мастерской, казалось, содрогнулись. Он просил не для славы. Не из любопытства. Он просил во имя жизни.

Марина закрыла глаза. Она видела лицо отца Чириако. Она чувствовала запах дыма. Но она также видела и будущее – будущее, где медицина, построенная на этих знаниях, спасает миллионы.

Она медленно подошла к столу. Взяла кусок пергамента и уголь. Она не стала рисовать сердце. Она нарисовала простую схему. Два круга. Маленький – от сердца к лёгким и обратно. Большой – от сердца ко всему телу и обратно. Стрелки показывали направление. Это была схема малого и большого кругов кровообращения.

Она не подписала её. Не дала формул. Просто показала.

Леонардо смотрел на схему, и его лицо озарилось таким ослепительным пониманием, словно он взглянул на само солнце. Он видел! Он видел систему, логику, величественную простоту!

– Due circuiti… Два круга… – прошептал он, его палец дрожал, следя за стрелками. – Лёгкие… не для охлаждения крови, а для её… очистки? Обогащения? И сердце… не просто печь, а насос! Центральный насос!

Он поднял на неё взгляд, и в его глазах стояли слёзы. Слёзы от прозрения.

– Это… это меняет всё. Всё!

В эту ночь они не спали. Леонардо, окрылённый, делал новые, невероятно точные зарисовки, сверяясь с её схемой. Марина, сидя в углу, чувствовала одновременно леденящий ужас и странное, горькое удовлетворение. Она только что изменила историю медицины. Она дала Леонардо да Винчи ключ к разгадке кровообращения за полтора века до его официального открытия.

Когда первые лучи солнца проникли в мастерскую, он накрыл тело пропитанным холстом и подошёл к ней.

– Сегодня ты подарила мне не знание, – сказал он тихо. – Ты подарила мне зрение. Но эта истина… она слишком велика и слишком опасна. Её время ещё не пришло.

Он взял схему с двумя кругами, бережно свернул её и спрятал в потайной карман своего камзола.

– Я сохраню это. Для будущего. Для того дня, когда мир будет готов её принять.

Марина кивнула. Она понимала. Они стояли на краю пропасти, заглянув в бездну знаний, которые могли либо вознести человечество, либо уничтожить их самих. Их союз больше не был просто сделкой или необходимостью. Теперь их связывала общая, страшная и прекрасная тайна. Тайна, написанная кровью и углём.

Глава 8. Формула идеальной краски

После ночи, проведённой над анатомическим столом, атмосфера в мастерской казалась более лёгкой, но вместе с тем и более хрупкой. Они перешагнули очередную грань, и теперь между ними витало невысказанное понимание того, насколько глубоко могут простираться её знания. Леонардо стал относиться к Марине с новым, почти благоговейным уважением, смешанным с осторожностью. Он больше не требовал, а приглашал к диалогу взглядом, жестом.

Однажды утром он стоял перед начатым портретом молодой флорентийки из семьи зажиточных торговцев шерстью. И снова на его лице была знакомая гримаса раздражения.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.