Энмория: За гранью понимания. Книга первая.

ПОСЛЕДНИЙ РИТМ

ГЛАВА ПЕРВАЯ: ПОСЛЕДНИЙ РИТМ.

Зал Европейского гимнастического центра в Лужниках пах не так, как старые советские спортшколы. Здесь пахло дорогим клинингом, озонированным воздухом и едва уловимо – магнезией. Но суть оставалась прежней. Боль здесь была такой же, как и везде.

Алиса Кострова сидела на синих фирменных матах, вытянув ноги. В огромном пространстве зала, оснащенного лучшим оборудованием Gymnova, она была одна. Дежурный администратор уже клевал носом на ресепшене, привыкший к поздним тренировкам «той самой Костровой».

Алиса медленно, методично разматывала эластичный бинт на правом голеностопе. Виток. Еще виток. Кожа под бинтом была бледной, с четким отпечатком ткани. Лодыжка пульсировала тупой, привычной болью, отмечая каждый удар сердца. К дождю. Всегда к дождю. Алиса знала свою анатомию лучше любого врача. Здесь связка надорвана три года назад, здесь – микротрещина в плюсневой кости. Это была её личная карта реальности. Единственная карта, которая не врала.

Она подняла руки к лицу. Ладони горели. Сбитые о гриф брусьев мозоли на месте сгибов пальцев напоминали грубую наждачку. Вчера она сорвала «мясо» на перелете Ткачева, и теперь свежая розовая кожа саднила даже от контакта с прохладным кондиционированным воздухом зала.

Рядом, на лакированной скамейке, поверх аккуратно сложенного кашемирового пальто цвета кэмел, лежал её смартфон. Черный матовый Samsung S25 Ultra. Никаких чехлов со стразами, никаких яблочных логотипов. Алиса не любила понты. Ей нужен был надежный рабочий инструмент, а не модная игрушка.

Экран вспыхнул, высветив имя: «Мама». Погас. Снова вспыхнул. Настойчиво. Требовательно.

Алиса не потянулась к телефону. Она знала, что там. Не вопрос «как ты?», не «ты ела сегодня?». Это был контроль. Очередная проверка геолокации и статуса актива под названием «Дочь». Если она не ответит сейчас, через пять минут позвонит отец. Через десять – начальник охраны отца.

Она закрыла глаза, откинув голову назад, упираясь затылком в стену с логотипом центра. Запах зала на секунду сменился фантомным запахом стерильного мрамора и свежемолотого кофе. Воспоминания о сегодняшнем утре накатили волной, смывая реальность. День, который должен был стать обычным вторником, но стал днем, когда чаша переполнилась.

***Ранее этим же днем***

Утро в пентхаусе Костровых всегда начиналось с тишины. Не с той умиротворенной тишины, когда все спят, а с напряженного безмолвия, в котором каждый звук казался ошибкой.

Алиса вошла в кухню ровно в 7:30. Режим. Спортивная привычка, которую родители считали «хорошим тоном».

Она выглядела безупречно. Темно-синие брюки из тонкой шерсти, кремовая шелковая блузка, идеально выглаженная горничной. Никаких толстовок, никаких кроссовок. В Вышке встречают по одежке, а провожают по фамилии отца. Она чувствовала себя куклой в дорогой упаковке, которая боится сделать резкое движение, чтобы не помять ткань.

Вячеслав Александрович сидел во главе стола. Идеально выглаженная рубашка, запонки тускло блестят в свете холодных диодных ламп. Он читал новости на планшете, левой рукой помешивая эспрессо крошечной серебряной ложечкой. «Дзынь-дзынь-дзынь-дзынь». Ритмично и раздражающе.

– Доброе утро, – сказала Алиса, выдвигая стул.

Отец не поднял головы.

– Доброе. Ты опоздала на две минуты.

– Искала наушники.

– Организованность – это основа успеха, Алиса. В юриспруденции дедлайн – это закон, а опоздание – это проигрыш.

Алиса молча налила себе воды. Еда в горло не лезла. Она знала, что сейчас будет. Каждое утро была «летучка». Планерка совета директоров, где она – единственный подчиненный.

– Твоя курсовая в Вышке, – начал отец, перелистнув страницу на экране тоном, которым говорят о падении акций. – Я говорил вчера с твоим научным руководителем, Савельевым.

Алиса замерла со стаканом у рта.

– Зачем? Я сама выбрала тему.

– Тема слабая. «Влияние римского права на современные кодификации»? – он наконец оторвал взгляд от планшета. Его глаза, серые и холодные, смотрели на дочь как на неверно составленный отчет. – Это академическая пыль, дочь. Истоки – для историков. Тебе нужна карьера. Ты – Кострова. А Костровы не копаются в пыли, они строят будущее.

– Мне интересно римское право, – тихо, но твердо сказала Алиса. – Там логика. Фундамент.

– Фундамент нужен, чтобы строить здание, а не чтобы жить в подвале, – перебил он. – Мы сменим тему на «Правовое регулирование цифровых активов». Это актуально. И перспективно. За этим будущее. Я уже согласовал с Савельевым.

Алиса сжала вилку так, что побелели костяшки. Внутри начинал закипать темный, горячий ком. Снова за неё всё решили.

– Ты даже не спросил меня.

– Я делаю так, как будет лучше для тебя.

В этот момент в кухню вошла мама. Виолетта Андреевна выглядела так, будто сошла с обложки журнала Vogue. Укладка волосок к волоску, шелковый халат, легкий запах дорогих духов. Она прошла мимо Алисы, скользнув по дочери взглядом. Остановилась, поправила невидимую складку на блузке Алисы.

– Слава, ты звонил Валевским? – спросила она вместо приветствия.

– Да. Суббота в силе.

– Отлично. – Она повернулась к Алисе, окинув её критическим взглядом с ног до головы. – Ты выглядишь приемлемо, милая. Loro Piana тебе идет. Но лицо… Сделай что-нибудь с выражением лица. Ты слишком мрачная. В субботу ужин у Валевских. Их сын, Кирилл, вернулся из Лондона. Надень то платье от Dior, которое мы купили на прошлой неделе.

– У меня тренировка в субботу. Прогон перед Кубком. – Алиса уткнулась в тарелку, чувствуя, как сжимается желудок.

– Значит отменишь, – бросила мать, проверяя почту на ходу. Голос был легким, но стальным. – Гимнастика была милым хобби для школы. Осанка, дисциплина – это прекрасно. Но, милая, давай честно. Олимпийской чемпионкой ты не стала. И уже не станешь. Тебе уже восемнадцать, пора расставлять приоритеты. Ты ведь не хочешь нас расстраивать?

«Ты ведь не хочешь нас расстраивать?» Эта фраза была ключом к её клетке. Не угроза, нет. Мягкая удавка. «Мы дали тебе всё. Лучшую одежду, водителя, платное обучение, статус. Мы вложили в тебя миллионы. Отрабатывай».

Алиса встала из-за стола, не прикоснувшись к завтраку.

– Я опоздаю на лекцию.

– Не забудь купить подарок Кириллу в субботу, – донеслось ей в спину.

***

Высшая Школа Экономики на Покровке гудела, как улей. Атриум, залитый светом через стеклянный купол, был полон жизни. Студенты сидели на широких подоконниках, пили кофе из "Старбакса", громко смеялись, обсуждали вечеринки.

Алиса сидела на семинаре по Теории Государства и Права, на третьем ряду. Идеально прямая спина – спасибо хореографии. Дорогой, статусный «лук» делал её похожей на молодую бизнес-леди, но внутри она чувствовала себя мертвой.

Она крутила в пальцах черный стилус S Pen, вынутый из корпуса смартфона. Клик-клик. Клик-клик. Это было единственное, что успокаивало.

– Кострова? – голос преподавателя вырвал её из транса. – Вы с нами?

– Да.

– Ваше мнение по поводу смарт-контрактов?

Она знала ответ. Она читала это вчера, потому что отец приказал.

– Это эффективно, но лишает право гибкости, – ответила она механически. – Код не знает милосердия.

– Скучно, Алиса, – фыркнула девушка слева, Вика, дочь владельца сети отелей. У неё были идеальные ногти и браслет Cartier. – Ты такая правильная, аж зубы сводит. Мы в пятницу летим в Дубай на выходные, есть место в джете. Полетели?

– У меня тренировка, – автоматически ответила Алиса.

Вика закатила глаза, обращаясь к парню рядом.

– Господи, она опять про свой зал. Лис, ты мазохистка? У тебя же денег куры не клюют, зачем тебе потеть? Ты же не бедная.

«Зачем тебе это?»

Алиса посмотрела на свои руки. Идеальный нюдовый маникюр, скрывающий слоящиеся от магнезии ногти.

Они не понимали. Для них деньги были способом избежать усилий. Для Алисы зал был единственным местом, где деньги не имели значения. Бревну плевать, сколько у твоего папы на счету и сколько стоит твое пальто. Если ты слабая – ты упадешь. Это было единственное честное место в её жизни.

Звонок с пары прозвучал как сигнал к эвакуации. Алиса вышла в атриум, накинув на плечи тяжелое кашемировое пальто песочного цвета. Толпа текла мимо, яркая, шумная. Она чувствовала себя инопланетянкой.

У выхода на Покровский бульвар уже стоял черный «Майбах». Он занимал полтора парковочных места, нагло перегородив выезд такси. Виктор, водитель отца, стоял у открытой задней двери, вытянувшись по струнке. Золотая клетка подана.

Алиса подошла к машине. Студенты обходили «Майбах», бросая завистливые взгляды. «Везет же кому-то», – читалось в их глазах. Но если бы они знали…

Она села на заднее сиденье. Дверь захлопнулась с глухим, дорогим звуком, отрезая уличный шум. Внутри пахло кожей «наппа» и едва уловимо – одеколоном отца.

– Едем, Алиса Вячеславовна? – Виктор смотрел на неё в зеркало заднего вида.

– Да. В Лужники. В зал.

Виктор замялся.

– Виолетта Андреевна звонила. Она просила отвезти вас в бутик на примерку. Это приказ Вячеслава Александровича.

– Я сказала: в Лужники.

– Алиса Вячеславовна, я не могу… У меня инструкция.

Инструкция. Алиса почувствовала, как воротник блузки душит её. В груди что-то щелкнуло. Тонкая, натянутая до предела струна. Она дернула ручку двери. Заблокировано.

– Открой, – тихо сказала она.

– Алиса Вячеславовна, не устраивайте сцен… – Виктор завел двигатель. Машина плавно тронулась.

Злость ударила в голову горячей волной. Её везут. Как вещь. Как посылку. Без права голоса.

– Открой дверь! – закричала она, ударив кулаком по стеклу. – Немедленно!

Виктор, не ожидавший такой реакции от всегда сдержанной "хорошей девочки", рефлекторно ударил по тормозам. Щелкнули замки. Алиса распахнула дверь и выскочила на тротуар. Её ботильоны на устойчивом каблуке гулко стукнули об асфальт.

– Алиса Вячеславовна! – Виктор уже выбирался с водительского места.

– Не подходи! – рявкнула она. Она поправила дорогую сумку на плече, выпрямила спину, натянув маску ледяного спокойствия, и быстрым шагом направилась прочь. Не бежала, нет. Костровы не бегают. Она уходила.

***

Алиса спустилась в подземку на «Чкаловской». Тяжелые двери вестибюля отсекли шум Садового кольца, заменив его гулом эскалаторов и шарканьем тысяч ног.

В своем пальто за триста тысяч и с идеальной укладкой Алиса выглядела здесь чужеродно. На неё оглядывались. Кто-то с интересом, кто-то с раздражением.

Она достала из кармана пальто маленький черный кейс. Щелчок. Вынула наушники – Galaxy Buds, маленькие неприметные «капельки». Вставила их в уши, активируя режим шумоподавления. Мир вокруг стал беззвучным кино. Губы людей шевелились, но она их не слышала.

Палец привычно нашел в плейлисте Linkin Park – The Emptiness Machine. Алиса нажала на иконку «Повтор одного трека» (Repeat). Ей не нужно было разнообразие. Ей нужен был ритм, который заглушит мысли. Мантра. Молитва.

«Play». Барабаны. Резкий гитарный рифф ударил по перепонкам.

«Your blade is sharpened with precision…» (Твой клинок заточен с точностью…)

Поезд вылетел из туннеля с вибрацией, которую она ощущала подошвами ботинок. Алиса шагнула в вагон, встав у дверей, не державшись за поручень. Идеальный баланс.

Двадцать пять минут пути в железной гусенице, ползущей сквозь недра Москвы.

Пересадка на «Чистых прудах». Быстрый шаг по переходу. Снова вагон. Песня пошла на третий круг. Затем на четвертый. Алиса чувствовала с этой песней странное родство. Это был гимн сломанных механизмов.

«Gave up who I am for who you wanted me to be…» (Я отказалась от того, кто я есть, ради того, кем вы хотели меня видеть…)

Эта строчка ударила под дых где-то перед станцией «Библиотека имени Ленина». Алиса смотрела на свое отражение в темном стекле туннеля. Она видела девушку с обложки. Упаковку из дорогой одежды, за которой нет человека.

Напротив сидела компания подростков. Громкие, в дешевых куртках, с потертыми рюкзаками. Они смеялись, толкали друг друга, живые и настоящие. У них были плохие зубы и старые телефоны. Но у них был выбор.

А у Алисы был только алгоритм. Встать. Улыбнуться. Выучить. Не расстроить.

«I only wanted to be part of something…» (Я лишь хотела быть частью чего-то…)

Шестой круг песни. Музыка вводила в транс. Гнев перестал быть горячим, он кристаллизовался в холодную, острую иглу в сердце. Алиса чувствовала себя той самой «Машиной Пустоты». Механизмом, который крутится вхолостую, перемалывая сам себя, чтобы вырабатывать энергию для амбиций родителей.

Поезд вылетел из туннеля на метромост перед «Воробьевыми горами». Внизу черной маслянистой лентой текла Москва-река.

– Я не машина, – одними губами прошептала она в такт припеву. – Я живая.

Станция «Спортивная».

Алиса вышла на платформу. Музыка всё еще гремела в "капельках", совпадая с ударами сердца. Она не выключила трек. Алиса позволила ему вести себя дальше. К громаде Лужников, к светящейся вывеске Европейского гимнастического центра. Это было единственное место, где правила были простыми. Гравитация не берет взяток. Бревно не смотрит на твой статус и на бирку твоего пальто.

***

Телефон на скамейке наконец замолчал. Видимо, мама устала звонить.

– Приоритеты… – прошептала она в тишину огромного зала. Эхо подхватило слово, исказив его. – Хорошо, мам. Я расставлю приоритеты.

Она встала. Боль в лодыжке прострелила ногу до самого бедра, но Алиса лишь оскалилась. Это была её боль. Честная. Понятная.

Она была в спортивном купальнике. Дорогая одежда, этот символ её золотой клетки, валялась на скамейке бесформенной кучей. Здесь, на помосте, все были равны.

Она подошла к мешку с магнезией. Окунула руки в белый порошок. Хлопнула в ладоши. Облачко белой пыли взметнулось вверх, танцуя в луче прожектора.

– Последний раз, – сказала она себе.

Это было не для медали. Не для тренера, который называл её роботом. Не для того, чтобы кому-то что-то доказать. Это было для себя. Идеально. Или никак. Если она сделает этот прогон безупречно, то значит, она всё еще существует. Значит, она не просто актив Вячеслава Кострова.

Она подошла к бревну. Положила руки на замшу. Холодная. Шершавая. Толчок. Выход силой. Она взобралась на снаряд. Мир сузился до полоски шириной десять сантиметров. Все остальное – современное оборудование Gymnova, трибуны, ВШЭ, Виктор с его «Майбахом» – провалилось в темноту.

Вдох. Выдох. Она начала движение. Это был не спорт. Это была война. Фляк. Темп. Мах. Тело, вымуштрованное годами каторги, двигалось быстрее мысли. Она не думала о связках, она просто текла. Поворот на 360 градусов. Удержать равновесие. Пятка впилась в край бревна. Устояла.

Она чувствовала себя механизмом, который сняли с предохранителя. Внутри нарастало странное, пугающее ощущение – то самое «состояние потока», о котором она читала, но никогда не чувствовала. Обычно в голове тикал калькулятор баллов. Сейчас там была звенящая, абсолютная пустота.

Она разогналась для финального элемента. Сальто с винтом. Самое сложное в её программе. Самое опасное при больной ноге. «Толчок». Она вложила в этот прыжок всю свою ненависть к этому дню. Всю злость на золотую клетку. Всё желание исчезнуть.

Алиса взлетела. Время, кажется, замедлилось, стало вязким, как сироп. Она видела пылинки, застывшие в воздухе. Она слышала, как скрипнули пружины помоста после отрыва.

Это было совершенство. Абсолютная точка высшего пика. Тело вытянулось в струну, готовое закрутиться в винт.

В этот момент, когда она зависла вниз головой над бревном, в высшей точке параболы, мир… хрустнул.

Звук начался не снаружи, а внутри черепа. Это был не взрыв. Это был звук, с которым лопается толстое стекло под давлением воды. Глухой, влажный, тошнотворный скрежет реальности.

«ДЗЫ-Ы-ЫНЬ». Воздух в зале пошел рябью. Стены центра – зеркала, шведские стенки, прожекторы – дернулись и потекли, как акварель под дождем. Цвета смешались в грязно-серую кашу.

Алиса поняла, что не приземляется. Гравитация исчезла. Или сошла с ума. Ее рвануло вниз, но «низ» теперь был везде. Тьма вокруг была не пустой – она была плотной, густой и громкой.

Тишина зала взорвалась. Это был не шум. Это была какофония. Тысячи звуков одновременно: звон колоколов, скрежет металла, шелест ветра, вой, смех – всё слилось в единый, вибрирующий гул, от которого из носа брызнула кровь.

– А-а-а! – она открыла рот, чтобы закричать, но крик утонул в этом гуле.

И тут пришла настоящая боль. Не от связок, но от кожи. Она почувствовала, как её купальник из элитной японской синтетики, её вторая кожа – вдруг начал нагреваться. Нет, не нагреваться. Он стал истлевать.

Мир, в который она падала, отторгал эту материю. Чужой физике, сотканной из Ритма, не нравились полимеры Земли. Алиса с ужасом увидела, глядя на свою руку, как рукав купальника начинает светиться белым, мертвенным светом. Ткань распадалась на атомы. Волокна превращались в пыль, в искры, растворяясь в вибрирующей тьме.

– Нет… – прохрипела она.

Жжение стало невыносимым. Вся одежда, что была создана земными машинами, уничтожалась агрессивной средой перехода. Она чувствовала, как рассыпается резинка на волосах, и тяжелая волна волос бьет по лицу, как одежда испаряется прямо на теле, обжигая кожу.

Её тело крутило в центрифуге света и звука. Перед глазами мелькали невозможные геометрические фигуры – фракталы, пульсирующие в такт этому безумному гулу. Ей казалось, что её саму пытаются разобрать и собрать заново, переписать её код. Но она не переписывалась. Внутри этого хаоса она оставалась холодным, пустым пятном. Тишиной.

УДАР. Он был резким, жестоким и абсолютно реальным. Никаких матов. Никакого паркета. Твердый, ледяной камень встретил её левое плечо. Хрустнула ключица. Боль ослепила, выбив воздух из легких. Алису протащило по инерции несколько метров по чему-то шершавому, сдирая кожу на бедрах и животе, пока она не врезалась во что-то твердое. Темнота схлопнулась. Гул резко отступил, сменившись странным, давящим шелестом.

Она лежала на холодном камне, хватая ртом воздух, которого не хватало. В глазах плясали красные круги. Алиса была жива. Земная одежда исчезла без следа, оставив на коже красные ожоги.

Вокруг был холод. И чужое, незнакомое небо, на котором висела луна, которой здесь не могло быть по всем логическим законам.

Больше не было Алисы Костровой, дочери миллионера, студентки ВШЭ и мастера спорта. На холодном камне, в центре враждебного мира, лежала Аномалия. И мир уже начал на неё охоту.

ГЛАВА ВТОРАЯ: ОБНАЖЁННАЯ И СЛОМАННАЯ.

ГЛАВА ВТОРАЯ: ОБНАЖЁННАЯ И СЛОМАННАЯ.

Первым вернулся не свет, а звук. Точнее, это был не звук в привычном, земном понимании, а давление. Физическая плотность воздуха, от которой закладывало уши, как при взлете, только это ощущение не проходило, а нарастало. Будто её голову засунули внутрь промышленного трансформатора, работающего на пределе мощности, и выкрутили ручку громкости вправо до упора.

Мир не просто шумел – он вибрировал. Каждая молекула сырого весеннего воздуха, каждый влажный выступ камня под спиной, каждая травинка в лесу издавали свой собственный визг. И все они сливались в невыносимую, атональную симфонию, от которой хотелось разодрать себе барабанные перепонки, лишь бы наступила тишина.

Алиса с трудом разлепила веки. Ресницы слиплись от влаги – слезы или холодная ночная роса? Над ней висело небо. Чужое, тяжелое, цвета свернувшейся венозной крови. Звезд не было. Была только Луна. Но она была неправильной. Это был не привычный желтый диск, отражающий солнце, и не романтический серп. Это была гигантская, идеально круглая дыра в небесном своде. Абсолютно черный, матовый провал, окруженный дрожащей, болезненно-фиолетовой короной. Она не светила. Она поглощала свет. И, что самое тошнотворное, она пульсировала. Едва заметно, раз в пару секунд, как зрачок хищника, разглядывающего подранка.

Алиса смотрела в эту черную бездну, чувствуя, как от гула в ушах к горлу подкатывает желчь. Геометрия этого места была ошибочной. Физика здесь была пьяна.

«Диагностика. Кострова, не отключаться. Включить протокол. Статус системы».

Она попыталась сделать вдох и перевернуться на бок, чтобы уйти от гипнотического взгляда Черной Луны. Но мир тут же взорвался белой вспышкой. Левое плечо не просто болело – в нём поселился раскаленный шар. Рука висела плетью под неестественным, тошнотворным углом. Сустав вылетел из сумки. Алиса видела такое два года назад на сборах в Новогорске, когда Аня свалилась с верхней жерди. Она тогда кричала так, что тренировку остановили.

Алиса не закричала. Воздуха не хватало. Она лишь судорожно хватала ртом влажный, пахнущий озоном и гнилью воздух, чувствуя, как темнеет в глазах. Правая лодыжка, её «любимая», родная спортивная травма, отозвалась тупой, пульсирующей тяжестью, знакомой до скрежета зубов. Вывих. Серьезный. Связки, которые она лечила три года, снова превратились в лохмотья.

Сырой холод камня вытягивал из тела последнее тепло. Алиса скосила глаза вниз и судорожно выдохнула. Она была голой. Абсолютно. Это было унизительно. Её тело, привыкшее к дорогому шелку, кашемиру и высокотехнологичной мембране, теперь лежало на грязном, мокром камне. Кожу покрывали уродливые красные пятна – следы химических ожогов там, где растворилась земная синтетика. Кожа горела, саднила, покрывалась крупной дрожью от пронизывающего ветра.

Страх накатил волной – липкий, животный. Вчера, в апрельской Москве, она выбирала, какой оттенок помады подойдет к платью для ужина с Валевскими. Она была «проектом» семьи Костровых, ценным активом. Но сегодня она кусок мяса на камне. Сломанная кукла, выброшенная в чужой мир.

В след за страхом пришло странное, парадоксальное чувство. Холодная, злая ясность. Облегчение. Больше не было статуса. Не было ожиданий отца. Не было фальшивых улыбок матери. Не было телефона, требующего отчета о геолокации. Здесь, под этим кровавым небом, всем было плевать на её фамилию. Осталось только мясо, кости и воля. Алиса была обнажена, и впервые за восемнадцать лет она была собой.

«Встать. Нужно встать. Если ты останешься лежать, ты сдохнешь. А Костровы не дохнут в грязи».

Она уперлась здоровой рукой в камень, обдирая идеальный маникюр, который стоил как чья-то зарплата. Стиснула зубы так, что в висках застучало. Рывок. Голова закружилась, черный диск луны качнулся, грозя упасть на неё и раздавить, но Алиса удержала равновесие. Она села, подтянув колени к груди и инстинктивно пытаясь прикрыться, сжаться в комок, спрятать свою наготу от этого враждебного пространства.

Хотя прятаться было не от кого. Вокруг было только пустое, продуваемое ледяным ветром каменистое плато и странный, звенящий лес. По крайней мере, так ей показалось сначала.

Но инстинкт, то самое шестое чувство, которое заставляло спину холодеть перед опасным трюком, вдруг ударил тревогу. Она была не одна. Тень у самой кромки леса, которую она приняла за причудливый ствол, вдруг обрела плотность.

Он стоял метрах в десяти, сливаясь с густыми сумерками под кронами исполинских деревьев, кора которых напоминала черный, маслянистый металл. Высокий. Пугающе неподвижный. Его фигура была скрыта тяжелым темным плащом, который не шевелился даже на ветру, словно был высечен из гранита. Он стоял так тихо, что казался частью пейзажа, тенью, отрастившей глаза.

Алиса вжалась лопатками в ледяной валун, пытаясь отползти, вдавить себя в камень. Сердце забилось где-то в горле, отдаваясь пульсирующей болью в сломанном плече.

– Назад… – выдохнула она. Воздуха на крик не хватило, голос сорвался на сдавленный хрип, но в нем звенела сталь. Она выставила перед собой здоровую руку ладонью вперед, как жалкий жест защиты. – Не смей… подходить!

Фигура шевельнулась. Движение было плавным, текучим, слишком грациозным для человека. Игнорируя её запрет, незнакомец сделал шаг вперед, выходя из тени деревьев под тусклый фиолетовый свет черной луны. Алиса перестала дышать, на секунду забыв о боли.

Существо было похоже на человека, но лишь так, как опасный хищник похож на домашнюю собаку. Кожа цвета старого серебра с перламутровым отливом казалась холодной даже на вид. Черты лица – острые, резкие, аристократичные до жестокости. Словно их вырезали скальпелем из мрамора. Его уши напоминали эльфийские.

Но глаза. Они были пугающе яркими на серебряном лице. Правый – пронзительно-голубой, как лед. Левый – насыщенно-зеленый, как весенняя трава.